Я хочу сказать, что...

      Моя спальня изукрашена кровью. Не знаю, как долго мы сидим здесь, сидим так, как замерли, но время, словно замедлилось. Пол исчерчен алыми разводами. Растрепанный ковер покрыт яркими красными каплями.       На моей памяти не найдется ни единого момента: вот я затеваю с тобою ссору и кричу так яростно, что стекла окон дрожат от ужаса.       Хотя, теперь ведь найдется, верно? Теперь уже да.       Спасибо, блять. Мудила.       Курю уже сотую/тысячную, и без жалости сбрасываю пепел на пол. Он оседает хлопьями, замирает, боясь шелохнуть эту тишину и вязкое молчание между нами. По левую руку от меня целая горка.       Напротив — ты, ублюдок.       У меня для тебя припрятано много мата и ругани, но они вялые, уставшие, что мы оба. Мы оба теперь постоянно уставшие. А я, кажется, даже готова выгнать тебя и запереть все двери/окна/вентиляционные дыры. Ты натворил дерьмо. И я чертовски злюсь.       Злиться мне не позволено — я росла в этом вакууме из своей улыбки и милого смеха. Кукольный образ, вшитый под кожу общественным мнением, знатно обогатил моего психотерапевта и тех нескольких, что были до него. Кукольный образ превратил мою жизнь в театральные подмостки.       В свете софитов любой грустный клоун всегда улыбается.       Ты никогда до сего дня не видел моей злости. Точнее будет сказать, не видел той, что направлена на тебя. Точнее будет сказать — из нас двоих злиться позволено лишь тебе. Позволено/разрешено/не возбраняется. Ты можешь быть раздраженным, злобным и тебе можно крыть матом все существующее и выдуманное. Меня в том числе.       У нас есть определенные роли, ты знаешь. И пока я стремлюсь к свету, ты пытаешься лгать мне, что не крадешься во мглу. Только одна загвоздка — ты не можешь солгать мне. Ты не можешь мне спиздеть и обмануть меня тоже не можешь. Я всю свою чертову жизнь училась у тебя быть идеальной, и не смей даже помыслить о том, что я не вижу тебя насквозь! Я научилась у тебя быть умной и находчивой, я научилась у тебя выгрызать себе путь зубами.       И знаешь, что абсурдно?       Я выгрызу свой свет для себя, даже если мне придется прогрызать в тебе дыру. Потому что сейчас именно ты заграждаешь мне путь.       Ублюдок.       Смотрю на тебя, немигая. Под носом запеклась кровь и больше не стекает горячими струями мне на грудь. Футболка изгажена, а костяшки сбиты и изуродованы — они делают меня человечнее. Они, но не ты.       Чертов идеальный рудимент.       У тебя подбит глаз, рассечена бровь и на шее вздулись царапины от моих ногтей. Я была почти готова тебя убить. Я бы с радостью это сделала, но моя проблема в одном — подохнешь ты, умру и я. Вот неурядица.       Это случилось спонтанно: ты навесил на нас кучу работы, в своей жажде напитаться властью и ответственностью, а потом — неожиданно, блять, упс — на нас свалилось еще малюсенькая тонна сверху. «Дополнительное задание по диплому» — вот как ты назвал это, безэмоционально пожав плечами. А я была готова разрыдаться от ужаса и усталости. Столько информации не переработать и за два месяца. Наши сроки — максимум недели две-три.       Потом все навалилось. Ты знаешь, как это было. Ты видел это моими глазами: слетел интернет, сорвался мой урок, я потеряла деньги и… Белая пелена, но началом ей стал ты. Я не помню, когда последний раз злилась так сильно. Я заорала. Я кинулась на тебя.       Мне не жаль. Ты завел нас сюда, в это место бесконечной работы, и я верю, что к июню мы выживем. Я верю, что все витамины, режим сна и куча еды вывезут нас хотя бы на процент не мертвыми. А ты просто доволен. Тебе хорошо и спокойно, ты собран, ты хорош. Ох, блять, как же сильно ты гордишься собой, наверное.       Спрашивать не стану, ведь знаю и так — зарычу, рвану вперед и вопьюсь ногтями тебе в глаза, только заслышав положительный ответ. Я так зла на тебя, и эта злость не проходит. Смотрю в упор тебе в глаза. Правый заплыл, надулся, и твоего надменного, мерзлого зрачка не видно.       Хотя бы одного и на том спасибо.       Стряхиваю пепел жестким, небрежным движением. Я возмущена до предела и крайности, ведь ты был тем, кто сказал мне, что жизнь не нужно заслуживать. Тоже мне, сборник мудрости!       Твоя идеальность выгрызает тебя до косточек, а ты и рад этому! Ненормальный.       — Что ты хочешь от меня услышать?       Молчу. Твой голос прогорклый и жесткий. Ты недоволен, обидчив и невиновен. Конечно же, ты невиновен! Виновата всегда лишь я в нашей паре, так? Только не в этот раз. Ты обосрался по-крупному, и тут у тебя не получится отделаться хоть чем-то. Я не желаю тебя прощать, я не желаю принимать от тебя подарков, я не желаю подпускать тебя ближе, чем на ту самую, социально допустимую.       Единственное, чего мне хочется — истинно/искренне — так это выгнать тебя взашей и пнуть под зад, чтобы ты полетел с лестницы кубарем. Может хоть убьешься случайно, вот радость мне будет.       И если ты хочешь спросить, откуда же во мне столько жестокости, так сходи и посмотри, блять, в зеркало. Я научилась ей у тебя, и теперь я достаточно сильна, чтобы противостоять тебе. Теперь я тоже могу отпиздить тебя до кровавых харчков, мудила!       — Слушай, я не… Ничего же не произошло, окей! Ты, блять, чувствуешь себя в безопасности, я всем руковожу, у нас все отлично! Ничего же не случилось, серьезно!       Ты вскидываешь руки, дергаешь головой, туловищем и кривишься. Я заехала тебе голенью по ребрам — мой любимый удар еще со времен занятий боксом. Но насладиться болью, сочащейся в твоей мимике, я не успеваю. Твои слова вызывают во мне лишь большую волную возмущения, но я удерживаюсь еле-еле и только бровь вскидываю. А указательным пальцем стряхиваю с сигареты пепел вновь — так сильно, что маленький огарок табака валится на паркет и прожигает его.       Тушить не стану. Даже головы не поворачиваю. Пусть нахер все здесь сгорит, но я хотя бы больше никогда не буду видеть твою ебучую идеальную рожу.       Ура.       Ты скрипишь зубами, трешь плечо ладонью другой руки и отворачиваешься. Ох, ты знаешь, что проебался, и знаешь, где именно! Ты чувствуешь меня не хуже, чем я тебе, и тебе мне не спиздеть.       Шмыгаю носом. Кровавая корка закостенела и неприятно шуршит. Из ноздрей вылетает кровавая пыль, осыпается на мою футболку. Я была бы удивлена, что ты ударил лишь один раз, но ты ударил несколько. По лицу, в грудь, по руке, закрываясь от моего последнего, неслучившегося удара. А после повалил меня на пол и выкрутил руку так, что мышцы до сих пор ноют и будут ныть еще дольше.       Если бы ты не обездвижил меня, я бы не успокоилась. Не успокоилась бы, пока не убила бы нас обоих.       Я научилась у тебя многому. Но контролировать свою злость учиться не стала. Может быть, ты и прав — я правда дура.       — Ты думаешь, мне просто, а?! Ты, блять, думаешь, мне легко?! Сидишь тут, обиженка великая, вау! А я думаешь не зашиваюсь?! Я думаешь, не страдаю от кошмаров и тревожных подъемов в пять утра?!       Защищаешься. Перекидываешь на меня всех собак, но они не кидаются. Я слишком зла и верить тебе не стану. Сейчас я тебя не боюсь. Я не боюсь уже ничего. Я помню честно и ярко — прошлой весной столько работы привели нас к печальным обстоятельствам.       Это — единственное, чего я опасаюсь. Но тебя я уже не боюсь.       Смотрю не мигая. Тушу окурок об пол и вновь тянусь к пачке. Я буду курить здесь до момента, пока из тебя не вылезет все это лживое дерьмо и ты не скажешь мне правду. Пока ты не скажешь мне правду, я не перестану злиться.       Подкуриваю, кажется, стотысячную. Легких уже не чувствую, ну, и ладно. А, к черту, знаешь! Когда у меня вот так слетают больше половины предохранителей и вся жизнь летит с нешуточной, крутой горки, остальные предохранители я обычно сбиваю сама.       В какой-то момент мне просто становится похуй.       Сейчас мне похуй на тебя.       И для тебя это конец.       Ты знаешь это.       Трешь лицо ладонями, замираешь, закрывшийся и жалкий. Ты слаб, глуп и беспомощен. Я смотрю на тебя, словно на бесполезную изломанную игрушку, и смотри-ка — мы нехило поменялись ролями, вау.       И что ты скажешь мне теперь?       Что я глупа? Да, пожалуйста! Только я хотя бы не пытаюсь убить нас обоих работой, милый.       Или может ты скажешь мне, что я беспечна и слаба? Изволь, но я прекрасно зарабатываю на своей любви и я здесь, я все еще тет-а-тет с тобой, и это скажет о большем, чем я могла бы сказать словами.       Ты не понимаешь, возможно, этого даже не в системе твоих координат. Когда СМИ и рекламщики болтают о том, что нужно «просто полюбить себя», никто из них не предупреждает об опасной, яростной правде: иногда повернувшись к себе лицом, можно увидеть внутри израненное, жестокое, слабое и напуганное существо.       И с ним придется, что-то сделать, чтобы «просто полюбить себя».       Ах, да. Еще оно бессмертно. И с ним, блять, придется делать что-то хорошее/педагогичное/понимающее/прощающее/любящее.       Мое существо — это ты. Ты — мой личный монстр без привязи. Ты — мое наказание и спасение.       И я, блять, так заебалась, что готова убить нас обоих, лишь бы больше не видеть твоей рожи и не слышать твоего голоса.       — Я не умею по-другому… Ты же знаешь, я просто не могу… Я должен быть идеальным! Я должен…       Ты медленно трешь переносицу, чтобы только не причинить себе лишней боли. У меня вздрагивает рука от этой правды, когда я вновь стряхиваю пепел. А твой голос дрожит, и его дрожь отражается у меня в груди. Злость утихает, и мне, черт побери, это не нравится!       Я не хочу прощать тебя так просто!       Я срываюсь, каркающе/лающе, кричу на тебя в своем негодовании:       — Ты! Ты сказал мне, что жизнь не нужно заслуживать! Ты, блять, сказал мне это с таким умным видом, будто в монахи подался, и ты…!       — Мне больно, блять, постоянно, ты понимаешь! Я обязан быть идеальным! Потому что если я им не буду, я нахуй никому не сдался! Если я признаюсь, что я напуган, ты отвернешься от меня, но меня без тебя не существует, как же ты, блять, этого не понимаешь, глупая! Я просто пытаюсь быть сильным! Для нас двоих! Я просто хочу защищать тебя и не хочу, чтобы ты плакала!       У меня в горле разбухает твердый, горячий ком. Я сглатываю его, но он не пропадает. Лишь силой воли заставляю себя не отвернуться и смотреть. В единственном здоровом глазу на твоем лице боль и вода. Соленая, соленая морская вода.       Ты моргаешь, и она катится по твоей щеке.       У меня в носу собираются скользкие сопли. Кровавая корка, запершая ноздри, мокнет. Противно. Я затягиваюсь вновь, выпускаю никотиновый смог и смотрю на тебя пристально. А затем закрываю глаза.       Мне нечего тебе ответить.