Я хочу сказать, что...

^^^       — Не думала, что это случится столь скоро… — открываю глаза и вдыхаю прохладный февральский ветер. Под ногами, далеко-далеко внизу стелется Нью-Йорк, только меня здесь никогда и не было. Тебя здесь нет тоже, но вот ведь ты, плотный, четкий, немного ехидный и очень жесткий. Опираешься предплечьями на перила рядом со мной и смолишь. Я перевожу на тебя взгляд и думаю попросить стрельнуть сигарету.       Но не прошу.       Знаю, что ты не поделишься.       — В твоём случае вообще лучше не думать, Полин. Один хер ниче путного не надумываешь… — ты фыркаешь, усмехаешься беззлобно, а у меня, похоже, дурная супер способность затаскивать разных мужчин в своё сознание образами. Сначала внутренний критик, теперь ты… Показываю тебе язык и еле слышно бормочу себе под нос что-то недовольное. Из-за ветра и сама не слышу. А ты все скалишься, скалишься, затянутый все в ту же форму, где-то под бортами расстёгнутой ветровки припрятана кобура.       Я когда-то себе тоже такую хотела, а ещё хотела топор, но те времена прошли. У меня больше нет врагов и мне больше не от кого защищаться. Только разве что от собственного сознания, что планомерно пытается меня грохнуть… Жаль, я не могу грохнуть его первой.       Ты фыркаешь на эту мою мысль, смеешь грубовато и стряхиваешь догоревший пепел куда-то вниз. Ветер подхватывает его, крутит, ломая серым хлопьям хребты, и уносит прочь. А я бы хотела попросить тебя не лезть ко мне в голову, но ты уже здесь. Я здесь тоже.       Бесконечная проекция разговора, который должен бы спасти мою жизнь?       Туше.       Что я могу сказать себе из того, что ещё не сказала?       — Я подумала сегодня о том, что следующая глава — двадцать шестая… Кульминационная… И мне так грустно стало от мысли, что вот это — всё… Что это — конец… — отворачиваюсь и подставляю лицо ветру, в великой вере, что он унесёт мои слова прочь и ты их не услышишь. Хер там, конечно же, ты слышишь все прекрасно и самодовольно хмыкаешь. Ну конечно. Тот факт, что именно ты — главное действующее лицо, нереально наглаживает твое эго. Как, впрочем, и тот, что ты знаешь сюжет всех-всех глав. Ты знаешь, куда я тебя приведу.       Пока я сама бреду в темноте и не вижу дальше собственного носа.       Это чрезвычайно нечестно. И смертельно непоследовательно.       — Ты хочешь, чтобы я сказал, что любой конец — это новое начало? Бля, Полин, давай по-честному, мы оба знаем, что оно так не работает. А я тебе пиздеть не стану, — ты указываешь на меня сигаретой, щеришься и неуступчиво дергаешь головой. У тебя очень странное, острое лицо, и я поворачиваю голову назад, чтобы на тебя взглянуть. В твоём лице много жесткости и стойкости. У меня такого никогда не было, разве что в глазах… В последние месяцы я смотрю в свои глаза и больше себя не узнаю. Самое время быть может вешать листовки «потерялась девочка», но не думаю, что кто-то сможет ее найти.       Ее убило ещё давным-давно…       Я хмыкаю грустно и отворачиваюсь вновь. Мне все еще кажется, что ты сможешь сказать мне что-то, чего я не знаю, что ты сможешь направить меня. А ты только тянешь сигарету к губам, замолкаешь. Молчим вдвоём. Среди ветра, высоток и бесконечной свободы, которой оба слишком боимся. Я — твоя неумелая реплика, и все еще не понимаю, насколько за это мне стыдно. Опускаю глаза к носкам кед. Они у меня зелёные, сбоку нарисован Халк. Я когда-то их очень-очень любила, а потом они износились.       Чуть раньше, чем износилась я сама.       — Хочешь подыхать — подыхай, Полин. В этом нет проблемы, — ты сплевываешь в момент ветряного окна, и прогорклый комок слюны устремляет вниз, чтобы через три секунды вляпаться в широкое стекло небоскреба на десяток этажей ниже. До асфальта он так и не долетает, а я все смотрю и смотрю. Хмурюсь напряженно. Чувствую, что ты глядишь на меня. Ты ждёшь какой-то экспрессии, наверное, или чего-то, что мне быть может когда-то было свойственно.       Я только ворчу недовольно:       — С собственным говном поговорила бы и то лучше было бы… За поддержку ноль звёзд в приложении тебе поставлю, — а ты неожиданно смеёшься, грубо, подхрипловато. И головой качаешь. Ветер пытается растрепать тебе чёрные прядки, но те стоят торчком и не шевелятся, пока мои, мшистые, зелёные, лезут мне и в глаза, и в рот. Вот ведь уродство, честно.       — Если ты не можешь идентифицировать проблему, ты не можешь ее решить. Все просто, блять, как бензин поджечь, Полин. В чем твоя проблема? — замерев в своём смехе, отзываешь вновь, и эта грубость в твоём голосе бьет меня меж лопаток так, будто я подавилась. Легкие вздрагивают, позвонки перещёлкиваются сами собой. Я вздыхаю тяжелым движением и мысленно безбожно пизжу у тебя из пачки сигарету. Она оказывается у меня меж пальцев, и ты смотришь на нас обеих с неодобрением.       Но зажигалку все же протягиваешь сам.       — Заебало… — подкуриваю себе сама, а после возвращаю тебе зажигалку. На единое мгновение чувствую тепло твоих пальцев, и ловлю себя на четком ощущении: не знаю по кому, но я очень соскучилась. Выдохнув в сторону, позволяю ветру унести смог прочь и вдыхаю уже сам ветер поглубже. В глотке клокочут слова, и я выбрасываю их, вышвыриваю грубостью, в лучших твоих традициях, а ты все смотришь на меня. Ты меня слушаешь. Ты меня слышишь. Ты правда хочешь со мной говорить. И в этом моменте на грани падения мне, если честно, уже ничего не нужно. Я говорю: — Нихуя не получается, понимаешь? Я, блять, в упор не представляю, что вообще делать… Как они это делают, а? Как они все справляются вообще… Так заебало. Одно пофиксишь, другое провалиться, пофиксишь второе, снова первое дропнется, а к нему и третье в добавок и сидишь просто…       —…в куче говна и думаешь, а с каких вообще хуев я ебусь со всем этим, — ты договариваешь за меня и хмыкаешь коротко, согласно. Мол, знаем-плавали, и это, пожалуй, самое кайфовое. Потому что ты знаешь. Потому что я — твоя поганая реплика. Отщелкнув лишний пепел коротким движением, ты переставляешь ноги друг за друга, опираешься на перила крепче. Где-то в кармане у тебя звонит телефон, за ветром его еле слышно. И ты слышишь, конечно же, но не берёшь. Потому что твои подождут, двадцать шестая глава подождёт, прямо сейчас… Ты нужен мне здесь. И нам обоим нужно срочно понять, что именно я упустила.       Пока не пришло начало марта. И мое сумбурное, суицидальное сознание не убило меня после переезда.       — Дурная ты, ей-богу, дурная, что пиздец… С чего ты взяла, что хоть кто-то вообще справляется? — качнув головой, ты поворачиваешь ко мне голову и заглядываешь мне в глаза. Я хочу позорно по-фанатски заулыбаться, но настроения нет совсем. Просто гляжу в ответ и зеркалю твой жесткий взгляд. Я не понимаю. А ты говоришь: — Тебе знатно напиздели, Полин. Никто нахуй. В этом мире. Не справляется.       Фыркаю и смеюсь, головой качаю, а после вновь опускаю глаза вниз. И замираю резко. Я бы хотела тебе поверить, но отчего-то совершенно не верится. Затягиваюсь сигаретой и все гляжу, гляжу себе под ноги. Высота уже не пугает. И я не уверена, что осталось ещё вообще хоть что-то… Я теперь чаще растерянная. Когда вспоминаю о пережитой физической боли, когда думаю о собственных настойчивых суицидальных мыслях, придавивших меня за горло в новогодние праздники к полу. Я теперь чаще растерянная и будто бы удивленная.       Я совершенно не знаю, что мне вообще со всем этим делать.       — Ты думаешь, что есть какой-то возраст, которого ты достигнешь, и все прям, нахуй, поймёшь? Полин, это ебучая, высраная параша. Буквально все вокруг тебя точно также в ахуе и точно также напуганы. Посмотри мне, блять, в глаза, давай же, ну-ка, подними свои ебучие красивущие глаза к моим, давай-давай, — ты разворачиваешься ко мне грудью, поднимаешь руку и указываешь пальцем на свои глаза. Я только вздыхаю и смотрю. Желтые, ядовитые радужки вижу почти сразу, а до этого задеваю взглядом колкую, короткую щетину и мелкий шрам на щеке. Ты опять брился на ощупь. Ну, конечно.       Сморгнув легкое, быстрое негодование, все-таки смотрю тебе в глаза внимательно, а ты молчишь. Я не знаю, что я должна там найти, не знаю, что должна там увидеть. В твоих глазах много песка и жесткости. Я люблю их за это, пожалуй, точно люблю, но все еще не понимаю.       Ты говоришь:       — Полин, даже я в ахуе, а меня создало твое эго, ясно?! Твое блядское эго, романтизирующее какие-то ебанутые каноны о силе, ты понимаешь?! И даже я в блядском ахуе, Полин, — ты указываешь на меня, почти обвинительно, а я неожиданно смеюсь. В твоих словах нет ни единой доли неправоты и, пожалуй, никто другой не посмел бы сказать мне это так, чтобы я рассмеялась. Но я все еще могу. И ты — можешь. Ты говоришь, указываешь на меня и головой качаешь. И все равно я вижу, как у тебя вздрагивают губы, сдерживаясь улыбку в ответ на мой смех. — И че ты от себя то хочешь? Миллиардов? Уверенности в завтрашнем дне? Если ты не научишься распределять имеющиеся ресурсы таким образом, чтобы не сдохнуть за пять минут, значит ты сдохнешь, ясно, блять?! А то начала она мне тут… Все справляются, бе-бе-бе, а я не справляюсь, бе-бе-бе… Приведи мне, блять, того, кто справляется, нахуй, со всеми сферами жизни ежедневно, и я сброшу его нахуй с этой крыши, чтобы он не портил нам статистику, мудачина такая.       Я все еще смеюсь. Обнимаю рукой себя за живот, чувствуя, как невольно подкатывают слёзы. А твой голос отдаётся эхом у меня в голове, пока ветер завывает в ушах. И никогда у меня не найдётся слов благодарности за это, потому что я совершенно не знаю, как за такое благодарить.       Ты замолкаешь. Вздыхаешь заебанно, косишься на часы на запястье. Уже отсмеявшись, я подтягиваю сигарету к губам и вдыхаю чуть легче, чуть свободнее. Перевожу на тебя взгляд. Не то чтобы я ещё чего-то жду, но ты неожиданно говоришь:       — Отъебись от себя, лады? Че те надо, а? Хочешь удалить все нахуй? Ну так и удаляй, не ты первая, не ты последняя. Не хочешь поступать, ну так и не поступай, а хочешь — так поступай. Хватит письку без дела теребить, Полин. Ты все равно будешь в ахуе. И сегодня, и завтра, и спать будешь хуево иногда, а иногда вообще спать не будешь, а временами и без денег сидеть будешь, а ещё нихуя не будет получаться, ещё сотни, блять, раз, прикол? А потом сто первый раз сделаешь и ебааааать, у тебя снова нихуя не получилось, ну и похуй, нормально, блин. Вавилонскую башню, думаешь, один день строили? Нет. Зато потом пришёл какой-то урод и за один день ее разъебал. И такое тоже будет, — опускаю глаза к кончику сигареты и вздыхаю. Ветер трепет мой нескуренный пепел безжалостно и чрезвычайно несправедливо, а ты отщёлкиваешь куда-то вниз свой бычок. И разворачиваешься к пустоте под нашими ногами спиной. После откидываешься локтями на перила. Глядишь на меня. И говоришь твёрдо, серьезно, как когда-то говорил каждому из них: — Ты нужна здесь. Прямо сейчас ты нужна здесь, ясно?       Я жмурюсь и дергаю головой. Немыслимо. В горле скатывается прогорклый ком, а я только носом стараюсь дышать. И чувствую, как ты забираешь из моих дрожащих пальцев сигарету. Забираешь, затягиваешься сам и точно не собираешься мне ее возвращать.       А я лишь шепчу сдавленно, слишком солоно:       — Я не понимаю…       И внутри будто что-то сломано, выжжено электричеством. Я не знаю, что с этим делать. Сознание заполняет большими знаками вопроса и они наползают друг на друга, толкаются. Я хотела бы спросить «кому?», но этот вопрос не лезет на кончик языка, и я хотела бы опровергнуть, но во мне нет опровержения.       — И никогда не поймёшь. Я может и поймёшь когда-нибудь. Хуевого ты собеседника себе выбрала, честно, Полин, но вот что я тебе точно могу сказать, — ты, кажется, качаешь головой, и я открываю влажные от слез глаза, чтобы убедиться в этом. Тут же натыкаюсь на твой серьезный прищур, на голову, чуть завалившуюся на плечо. Ты глядишь на меня, а после говоришь так, что я тебе верю и уже не сомневаюсь. Ты говоришь: — Ты здесь ещё не закончила.       И мне остается только кивнуть.       Потянувшись пальцами к волосам, я прочесываю их, чуть оттягиваю. И вновь прикрываю глаза, подставляя лицо прохладному ветру. Я дышу, а значит я существую. Дышу, слышу вновь, что у тебя звонит телефон, и говорю еле слышно:       — Выживи. Обязательно выживи, ясно?       И ты только хмыкаешь коротко, неопределенно. А следом отвечаешь со странной эмоцией, что очень похожа на устремлённую в единую точку злобу:       — Уж я-то, блять, постараюсь.       Я не вижу, как ты киваешь, но киваю тебе в ответ.       Я дышу. ^^^