Я хочу сказать, что...

^^^       — Тогда почему они врут?       С задумчивым прищуром перевожу свой взгляд к зажатой в пальцах металлической zippo и вновь щёлкаю приоткрываемой крышкой. Мне давно бы уже пора заправить ее бензином, но руки все никак не доходят. Мои руки, усталые, крепкие, не доходят ныне до многих вещей, а твои тянутся к новой черно белой пешке, чтобы только переставить ее на единое поле вперед.       Я на тебя не гляжу, развалившись на твоём же диване и только ноги перекладывая одну на другую. И чувствую, что глядишь ты: с неодобрение и легким, еле отслеживаемым раздражением.       Потому что я плюхнулась прямо в обуви.       Прямо в обуви на твой до пизды дорогой диван.       — Кто? — переспрашиваешь так, будто не знаешь, куда ведет моя мысль. Явно вредничаешь и съедаешь собственную же пешку ходом противника. Ни единый из нас не любит шахматы так уж сильно, но в них для тебя есть много значения, а от меня в них ныне много романтизации. Повернув голову в твою сторону, оглядываю доску в мимолетном, не реализуемом желании швырнуть ее со всей силы с низкого стола на пол, а после вздыхаю.       И все-таки говорю:       — Ты сказал, что они не справляются тоже… Тогда зачем они врут? — zippo в пальцах нагревается от тепла моей кожи, и я бросаю ее куда-то на бёдра, безнадобную. А руки уже тянутся к голове сами собой, чтобы только волосы короткие прочесать да поправить смявшийся под затылком капюшон толстовки. Капюшон этот дорог моему сердце столь же сильно, сколь сильно любил в нем частенько спать Синус, и лишь поэтому, пожалуй, я все еще ее ношу. Это дань уважения или может быть дань скорби?       Его могила уже почти полгода для меня ориентир на карте.       Ты хмыкаешь только и подхватываешь из металлической мелкой пепельницы оставленную там сигарету. Игра не клеится, все твои съебались нахуй, как только я вошла в двери, и теперь тебе суждено завершать партию в одиночку. Совсем как обычно, ведь правда?       Все достижения в одного.       И все страдания — тоже.       Откинувшись в слишком широком, слишком мягком для тебя, жёсткого, кресле, ты скептично глядишь на доску, чуть морщишься, прежде чем затянуться. На доске чрезвычайный шахматный балаган, в котором я когда-то очень неплохо разбиралась, а теперь это все вязнет в небытие. Человек, учивший меня играть, почти ослеп и превратился в слабого, тонкокожего призрака.       Мне больно смотреть на него, и поэтому я не смотрю.       Ты смотришь на доску. И говоришь:       — А что ещё им делать? Забавная ты, Полин… Только врать и остается, — меж твоих пальцев дымится сигарета, а голос твой мне грубит, но я уже и не реагирую вовсе. И не беру на собственный счёт. Ты — порождение жестоких, кровавых песков, и мне нужно именно это сейчас.       Мне не нужна моя теплица, прекрасная оранжерея моей жизни, где я — красивейшее и бесконечно беспомощное растение.       Мне нужен кровавый песок на зубах и блядская буря, что толкает в спину. Мне нужно продолжать идти.       Ты поднимаешь ко мне глаза, пока кончик твоей сигареты мигает мне рыжим огнём. В твоём кабинете должно быть светлее, но, прийдя, я принесла сюда полумрак. Он вошёл вместе со мной, схлопнув пространство до мельчайшей точки, затемнил окна и окрасил диван в антрацитовый цвет. Он вылизал пол и стены, заполнил их черным монохромом.       И только тебя не тронул.       Тебя, да твои причудливые, странные шахматы. То ли прозрачные, то ли разрубленные черно-белым цветом надвое.       — Сказать правду. Неужели это так сложно? Просто… Блять, просто сказать правду? Ну то есть… Объяснить чувство, понимаешь, сказать правду и объяснить чувство и… Боже, это нелепо, — я подаюсь грудью вперёд в порыве сесть в своем нескончаемом восклицании, в порыве подняться, все тебе объяснить, но только лишь падаю назад да бьюсь затылком о подлокотник. Ладони опускаются мне на лицо, трут его с усердием, а сознание уже разворачивает бесконечный холст и чернилами осьминожьих щупалец выводит на нем сотни дорог и развилок, пытающихся стать аргументом к тому, отчего никто не говорит правды. Отчего все так нагло лгут.       Ты только хмыкаешь. И я слышу, не видя — указываешь на меня тлеющей сигаретой.       — Ты можешь сказать правду? — ты говоришь, вроде бы задаёшь вопрос, но скорее констатируешь факт, а я только фыркаю коротко и тут же срываюсь в надрывный смех.       Тупее вопроса я не слыхала уже долгие годы, пожалуй, и он смешит меня, смешит отчаянно, до боли в животе.       Ты со мной не смеёшься. Только молчишь и куришь и вновь смотришь на доску. Конь уже поставил шах королю, и ты глядишь на коня, на короля, на ладью, ты глядишь и глядишь и я знаю, о чем ты думаешь.       Неужели это конец?       Долгожданный.       И неожиданный.       — Какую правду ты хочешь? Что я хочу убить себя? Что уже не знаю, что мне делать, и просто держусь на автомате? Или что я все еще охуеть как зла и эта злость бьёт меня изнутри, желая упиться кровью? — с больным оскалом поворачиваю к тебе голову, и мы встречаемся взглядами. Ты вновь хмыкаешь, только глаз больше от меня не отводишь. Мой оскал соскальзывает с моих губ, и голос опускается до дрожащего от твердости шепота: — У меня не осталось тайн от этого мира, и я на любой вопрос ответить могу правдой и только. А после могу за эту правду ответить тоже.       — Ответить за правду… Ха, — ты фыркаешь, позволяешь себе позабавленный смешок, а после откидываешься затылком на подголовник. И ноги шире расставляешь, топая берцами по сумеречному полу. Ты думаешь и молчишь, и я чувствую даже на таком, пусть небольшом расстоянии — переживаешь за обоих своих. Ты, конечно же, от меня не уйдёшь, и никакой диалог наш не закончится, пока не наступит его конец, а все же ты думаешь, думаешь, думаешь. И после говоришь: — Если я предложу тебе выйти к ним, в самом центре встать и сказать твою правду… Ты, конечно же, выйдешь, на твой счёт у меня сомнений нет, Полин, не волнуйся, но как ты думаешь, что они сделают? — вновь подавшись вперёд, ты упираешься локтями в колени, горбишься весь и заглядываешь мне в глаза. Ты затягиваешься сигаретой, выдыхаешь дым в потолок и говоришь, тыча в мою сторону рыжим, огненным кончиком: — Не найдется и единого человека, что обнял бы тебя в сочувствии. Потому что им не нужна твоя правда. Любая твоя правда обнажит их неидеальность, а неидеальность сейчас равносильна слабости, Полин.       — Это нелепо, — качаю головой и следующим движением подкладываю под затылок ладони. Ты только плечами жмёшь да киваешь. Не можешь не согласиться со мной, но такова наша реальность в большинстве своём и отнюдь не нам ее переписывать.       — Это нелепо. Но это так. За правду нынче жмут на курок, Полин. Поэтому все они идеально умеют сотни вещей, в том числе и жить эту жизнь. Никому не хочется обнажать нутро. Потому что любое нутро очень легко вспороть ножом.       Качнув головой, ты переводишь свой взгляд на доску и вновь тянешься рукой к одной из фигур. Я лишь сейчас замечаю, что они стеклянные, и в груди что-то ерзает раззадорено.       Швырнуть прочь со стола.       И разбить.       И смотреть, как осколки скачут по полу, задыхаясь в предсмертных судорогах.       Потянувшись вперёд, я сажусь на диване и свешиваю ноги к полу, переступаю по нему подошвами кед. А после поднимаю глаза к твоему напряженному, суровому лицу. Твои пальцы так и не касаются и единой фигуры, ты убираешь руку назад, медлишь, отказываешься. И это явно не страх, но желание все-все просчитать. Я упираюсь ладонями в обивку дивана и говорю:       — Что будешь делать ты, если я сделаю это?       Ты только чуть удивленно бровь вскидываешь, но не просишь конкретики. Ты знаешь, что я имею в виду, и давным-давно у тебя уже хранится для меня ответ. Потянувшись к пепельнице, ты тушишь в ней свой бычок, а после сплетаешь пальцы друг с другом.       И говоришь:       — Буду закрывать тебя собой, когда они начнут стрелять.       Звучит привычно самодовольно и чрезвычайно бессмертно. Я хмыкаю, опускаю глаза к доске, а после тянусь рукой следом за взглядом. Шепчу только негромко:       — Не обнимешь меня?       И ты рассмеялся бы, но слишком пристально глядишь за моей рукой. Кончик моего ногтя задевает шапку короля, а еле ощутимо толкает его. Просто так и без хода, без мата, без дополнительных действий.       Король падает, но не разбивается. Перекатывается только, задевает собою коня, но конь выстаивает. Выстаивает и ладья.       А ты говоришь:       — Я здесь не ради сочувствия, Полин. Я здесь ради защиты.       И я улыбаюсь колко, кусаче. Поднимаю к тебе глаза под тихий отзвук так и катающейся по доске фигурки короля. И шепчу, еле давя в себе свой чрезвычайно громкий гнев:       — Туше.       Ты не успеваешь ответить и вряд ли даже собираешься. Только откидываешься назад в кресле, пока моя рука замахивается жестоким, яростным движением. Она замахивается далеко-далеко, а после срывается вниз и со всей силы толкает доску нахуй прочь. И та взлетает, рушится со стола на пол. Гремят фигуры.       Они разбиваются об пол и стену и на единой мгновение я, наконец, чувствую удовлетворение. На единое мгновение, в котором хаос заполняет пространство битым стеклом и твоим полностью удовлетворённым взглядом. ^^^