Everything or Nothing

      Следующие несколько недель проходят без происшествий. Они с сентября по октябрь сохраняют ледяное молчание, и хотя это не настоящий прогресс, по крайней мере, они не активно враждуют.       — Ну что, тебе нравится в университете? — Чуя слышит шум оживлённой улицы на заднем плане, затем тихий свист Коё, окликающей такси.       — Да... — Чуя замолкает, — Тут здорово. Произошло много событий.       — ...О каких событиях речь?       — Напился, завёл парня, попался за сомнительно легальный бизнес панини...       — О боже. Папа знает?       — Если бы знал, думаешь, я бы всё ещё был здесь?       Ну, да, Чуе восемнадцать, и он может принимать свои собственные решения, но если его отец узнает, того буквально хватит удар, и тогда да, он вернётся домой.       Коё не спорит с этой логикой.       — Как его зовут?       — Моего соседа?       — Твоего парня.       — Ой, — Чуя моргает, слегка понижая голос, когда проходит мимо стайки девушек. — Ширасэ.       — Он хороший?       — Да, — решительно кивает он. — И весёлый. Честно, мы очень хорошо ладим.       — Это хорошо, — Коё делает паузу. — Почему ты звучишь... противоречиво?       Чуя прикусывает губу.       На то есть несколько причин. Только одну из них его сестра сможет обработать.       — ...Наверное, я просто не знаю, как... быть... — он почёсывает шею сбоку. — Ты же знаешь, как папа всегда болтал о том, что общение очень важно, и как они с мамой всегда были так хороши в обсуждении всякой чуши?       — Да, Чуя, — Коё сдерживает смех, — Ты очень красноречиво описал ключ к успешному браку.       — Ну... — Чуя скорчил лицо, сморщив нос. — Есть кое-что, о чём я не знаю, как... поговорить.       — Например?       — Это как бы... — Чуя обрывается, его лицо немного нагревается, и тон его сестры становится ободряющим.       — Ты же знаешь, что нет ничего, о чём бы ты не мог со мной говорить...       Он тяжело вздыхает, подтягивая рюкзак повыше на плечи.       — Да... просто...       — Просто что?       — Мы тут делаем некоторые вещи.       — Некоторые вещи? — он слышит звук захлопнувшейся дверцы такси, — Чуя, ты не должен называть это "некоторыми вещами"—       — Я определённо гей, верно?       Коё кажется поражённой этим вопросом.       — Я не знаю, Чуя, ты тот, кого чуть не стошнило во время той сцены в "Жизнь Адель".       — А все постельные сцены должны длиться пятнадцать минут?! Это... — Чуя потирает щёку, будто это может избавить его от румянца. — Дело не в этом, просто... я... кажется, это не моё.       — ...Ну, — голос Коё звучит немного удивлённо, — Ты всё ещё можешь испытывать романтическое влечение к мужчинам и не хотеть быть с ними сексуально.       — Что? Типа я асексуал? — Чуя моргает, мотая головой, — Я, может, и запутался, но не настолько...       — Откуда ты знаешь?       — Потому что, когда я трогаю его, это здорово, и нам обоим это нравится, но... — Чуя прикусывает щёку. — Я не знаю, это просто не очень хорошо, когда он трогает меня? Такое ощущение... что он пытается это пережить. Это звучит глупо?       — ...Нет, — тон Коё немного трудно разобрать. — И ты не знаешь, как поговорить с ним об этом?       Чуя неловко переминается с ноги на ногу. Эмоциональная связь между ними прекрасна. Им весело вместе, и да, сексуальное напряжение есть. Но...       Чуя только-только принял себя. Вообще.       — Ты подумаешь, что это глупо.       — Нет, что там?       — ...Я не хочу, чтобы он чувствовал себя плохо, окей?! — возмущается Чуя, почёсывая затылок. — Не так-то просто сказать кому-то, что он хреново делает орал...       — Конечно, но я думаю, что он будет чувствовать себя хуже, если ты не скажешь, — замечает Коё. — И он твой первый сексуальный партнёр. Это важно, чтобы он понимал твои потребности.       Чуя съёживается от смущения при упоминании о его "потребностях", но кивает.       — Хорошо, хорошо, я попробую поговорить с ним об этом, — ворчит он, глядя на свою обувь. — Это просто неловко.       — Станет легче, — она говорит так, но Чуя не уверен, как это вообще может стать легче.       — ...Да-да, ладно, — он тяжело вздыхает. — Люблю тебя.       — И я люблю тебя, Чуя. Звони чаще, ладно? Я скучаю по тебе.       Он засовывает телефон обратно в карман перед тем, как зайти в свою комнату, борясь с беспокойством, поднимающимся в животе при мысли о необходимости этого разговора—       И тут он обрабатывает две странные вещи.       Первая: Дазай в постели, тогда как должен быть на парах.       И вторая: тот зарылся в одеяло.       — ...Ты заболел или типа того?       — Не-а, — спокойно отвечает Дазай.       Чуя смотрит на него, рюкзак свободно болтается в его руках.       — ...Ты уверен?       — Я уверен в этом так же, как и в том, что ты похож на тряпичную куклу*.       — А?! — Чуя сужает глаза, — Какого рожна—       — Рожна?       — Чёрта—       — Одежда.       Чуя смотрит вниз на свой забрызганный краской комбинезон, одна лямка свисает с его руки, штанины закатаны до середины икры.       — ...О, повзрослей, я работал над проектом.       — Этот проект приносил смех и радость детям, когда они гладили тебя по животу?       — Ты такой козёл, это последний раз, когда я спросил тебя о твоём самочувствии, — пробормотал Чуя, бросая рюкзак на стол. — Надеюсь, ты подхватил чуму.       — Сомневаюсь, что сейчас это очень политкорректно.       Чуя состроил лицо.       — ...Ладно, хорошо, надеюсь, что ты подхватил такой же специфический, но не заразный патоген, что окажешься в больнице и твой хрен отсохнет.       Дазай слегка съёживается.       — Ладно, это было жестоко...       — Ты назвал меня тряпичной куклой.       — Да, — устало улыбается Дазай, с дрожью натягивая одеяло, — И я всё ещё не отказываюсь от своих слов.       — У тебя есть список оскорбительных прозвищ, которые ты хочешь использовать, и они ждут своего часа?       — Ага, — зевает Дазай. — Я устраиваю мозговой штурм.       — Когда?       — Всякий раз, когда ты меня раздражаешь и разговариваешь со мной, когда я совершенно очевидно пытаюсь вздремнуть.       — ...Тц, — ворчит Чуя, опускаясь в своё рабочее кресло и отводя взгляд.       Дазай уставился в потолок, ожидая, когда придёт сон, но теперь тот отодвинулся на периферию, потому что он остро ощущает присутствие Чуи, когда рыжий садится за свою дневную работу, и... Он вздыхает.       — Есть кое-что, о чём тебе следует знать.       Он не звучит самодовольно.       Чуя медленно поворачивается на кресле, его волосы собраны в беспорядочный пучок, закреплённый карандашом.       — Окей, — он скрещивает ноги. — Что?       — ...Ширасэ ходит со мной на пары по философии, — тихо говорит Дазай, закрывая глаза.       — Он говорил мне об этом, — Чуя хмурится. — И что?       Дазай вздыхает.       — Смотри, это не моё дело... — и он правда, правда не хочет вмешиваться в это, честно, думать об их отношениях уже достаточно мерзко. — Но я слышал, как он говорил кому-то, что ни с кем не встречается.       — ... — Чуя пожимает плечами. — Ну, да.       — ...Я что-то здесь упустил? — Дазай поднимает голову, хотя кажется, что она весит миллион килограммов. — Ты его бросил?       — Нет, — фыркает Чуя, отводя взгляд. — Он просто не открывается, — он поворачивается обратно, сосредоточившись на домашнем задании. — Ширасэ не хочет, чтобы это испортило его стипендию за лёгкую атлетику.       — ... — Дазай моргает, его голова снова падает на подушку. — В этом нет никакого смысла.       Чуя раздражённо хмурится, включая свой планшет.       — Слушай, не все могут наслаждаться финансовой обеспеченностью—       — У меня есть подруга в команде по женскому бейсболу, и она открытая, — Дазай хмурится. — И у неё всё равно есть стипендия.       Чуя замирает, стилус на секунду застывает в его руке, а затем он встряхивается.       — Ну, у тренера могут быть иные мысли на этот счёт или что-то в этом роде, есть много факторов. Я имею в виду, мне пришлось бросить спорт—       — Потому что ты стал открытым?       Чуя моргает, прикусывая себя за щёку, и протягивает руку, чтобы убрать выбившуюся прядь чёлки за ухо.       — ...Слушай, я просто понимаю, почему он не хочет бросать, и это не имеет большого значения. Мне не нужны супер публичные отношения.       Дазай в этом не так уверен.       Судя по тому, что он заметил в Чуе — не то чтобы он обращал внимание, он просто от природы наблюдательный человек, так что...       Чуя наивен и романтичен, и у него есть этот горящий взгляд на то, что на самом деле представляет собой взрослая жизнь, большая часть которой, похоже, вытекает из подростковых романтических сериалов. Дазай вполне уверен, что тот из тех, кто мечтает о страстных любовных письмах или поцелуях под дождём. Чёрт, он бы не удивился, если бы этот маленький идиот втайне хотел кого-то, кто делал бы действительно продуманные подарки на годовщину или написал песню о любви только для него.       Так что нет, он уверен, что Чуя нуждается в публичных отношениях. Или, по крайней мере, не секретных.       — Я хочу, чтобы ты посмотрел с другой стороны, — бубнит Дазай, потирая ладонями виски. — Если бы у тебя были гетеро отношения, как бы это звучало?       — ...       Плохо.       — ...Но у меня не такие, — тихо говорит Чуя, пытаясь выбросить это маленькое зёрнышко сомнения из своей головы. — И я не помню, чтобы спрашивал твоё мнение.       В конце концов, не похоже, чтобы Дазай говорил это из лучших побуждений. Наверное, он просто пытается поиздеваться над ним.       — ...Ладно, хорошо, — отвечает Дазай, натягивая одеяло на голову и отступая в свою нору. — Это твоё дело, не моё.       — Ага, — бормочет Чуя, сгорбившись над планшетом. — Именно так.       И серьёзно, Чуя очень хотел бы не разговаривать с Дазаем до конца ночи. Чёрт возьми, до конца недели. Он провёл половину ночных часов, уставившись в потолок, ворочаясь с боку на бок, убеждая себя, что Дазай просто ведёт какую-то психологическую войну, но... Мысль не отстаёт.       А затем наступает три часа ночи.       Чуя вздрагивает, когда слышит, как что-то падает на их пол, и почти запутывается в своём одеяле, когда поворачивает голову, ища источник звука—       И видит Дазая, растянувшегося на полу, дрожащего, как лист, сбрасывающего с себя одеяло.       — ...Дазай?       Он не получает ответа, только прерывистое бормотание, которое звучит как нечто среднее между "Позвони королеве" и "Я боевая машина".       И на некоторое время тот просто перестаёт двигаться, становясь таким неподвижным, что Чуя почти в ужасе думает, что он мёртв, пока он снова не дёргается, переворачиваясь.       — ... — Чуя встаёт с постели, слегка вздрагивая, когда его ноги касаются прохладной плитки пола, и осторожно приближается к тому месту, где Дазай решил отключиться, толкая того носком. — Эй, ты не можешь спать на полу...       Ноль движений.       Рыжий садится на колени и осторожно тянет за чужое плечо, пока тот не переворачивается на спину.       Зрелище очень противоречивое.       Тот совершенно бледен, если не считать слабого, лихорадочного румянца на скулах, и он вспотел, так что он явно болен, но...       Обычно Чуя смотрит на Дазая через призму "О боже, ты такая злоебучая сука, надеюсь, ты навернёшься с лестницы".       Это как удобный подручный инстаграм-фильтр, тот, который помогает ему забывать—       Что ж.       Что Дазай выглядит вот так.       Он проводит ровно три долгих секунды, глядя на его челюсть, прежде чем Дазай вздрагивает, и Чуя возвращается с небес на землю, чувствуя себя должным образом пристыженным. Рыжий наклоняется, чтобы проверить температуру, откидывая чёлку Дазая и прижимаясь щекой к чужому лбу.       Тот горит.       Это насколько же он болен?       — Что... — Дазай хрипит, голос грубый, — Что ты делаешь..?       Чуя замирает, понимая, как интимно выглядит этот жест, и—       Он тут же чувствует смущение, отшатываясь назад с такой силой, что приземляется на задницу, и ползёт назад, пока не врезается в собственную кровать со слабым стуком и стоном.       — Ты... — лепечет он, багровея. — Ты заболел!       — Нет... — Дазай стонет, изо всех сил стараясь подтолкнуть себя вверх на руках и коленях. — И какого х... — кашель сотрясает его тело, и он падает обратно на пол. — Хрена... ты делал с моим лицом...       Чуя хочет умереть.       — Проверял твою температуру?       — Своим лицом? — хрипит Дазай, уткнувшись лбом в пол.       Чуя чувствует небольшое раздражение.       — Так всегда проверяла моя мама, придурок, многие так делают...       — Моя мама никогда этого не делала... — Дазай зевает, — Просто дай мне поспать.       — ...Ты собираешься вернуться в свою постель?       — Нет.       — Я... — Чуя не святой. Он рассматривает возможность оставить его там. Но тут на того обрушивается ещё один мучительный приступ кашля, и это звучит ужасно. — ... — он стонет, ползя обратно по полу, и протягивает руку, хватая Дазая за запястье.       — Ты наконец-то прикончишь меня? — протягивает тот, ресницы задевают его щёки, когда он извивается, и Чуя просто закатывает глаза.       — Заткнись, — ворчит он, прижимая два пальца к пульсу Дазая, молча считая в уме.       Бьётся очень быстро.       И Дазай, вероятно, был в лихорадке с тех пор, как Чуя вернулся в комнату более шести часов назад, и он не видел, чтобы его сосед пил хотя бы какую-нибудь воду в течение этого периода времени.       Это значит, что тот, вероятно, крайне обезвожен на данный момент.       И, возможно, нуждается…       Чуя стонет.       Почему.       Почему он?       — Чуя? — его отец по другую сторону телефона звучит немного сонно, — Ты хоть представляешь, сколько сейчас времени... — его голос переходит в панику. — С тобой всё в порядке? У тебя случился ещё один п—?       — Я в порядке, — обрывает его Чуя, кусая губы и переводя взгляд с балкона на обмякшее тело на полу. — Я просто... — он беспокойно переминается с ноги на ногу. — Возможно, я проклял своего соседа и теперь мне кажется, что он умирает...       — Что?       — Он был очень раздражающим и говорил странные вещи, а потом я сказал, что хотел бы, чтобы он заболел каким-нибудь редким патогеном, от которого у него бы отсох хрен—       — Чуя!       — Я знаю! — стонет Чуя, закрыв лицо руками. — А теперь у него очень сильный жар, и я не знаю, что делать...       — Покинь комнату общежития?       — Пап!       — Прости, ты не можешь позволить себе подхватить то, что у него... позвони в медпункт кампуса.       — Сейчас полчетвертого ночи, они закрыты.       — Чуя, я понимаю, что ты волнуешься, но мы уже обсуждали это. У тебя есть ограничения, и их цель — держать тебя в безопасности...       Глаза Чуи медленно сужаются, и его отец начинает подозрительно относиться к тишине в ответ.       — Чуя Накахара, если ты собираешься повесить трубку и проигнорировать то, что я только что сказал—       Чуя по факту вешает трубку и игнорирует то, что он только что сказал, возвращаясь, чтобы пошарить в своём комоде, опрокидывая содержимое.       — Боже... — стонет Дазай, сворачиваясь в позе эмбриона. — Я не могу определить, то ли это лихорадочный бред, то ли ты действительно похож на безумную зубную фею...       — Заткнись, — бросает Чуя, вытаскивая две маски и натягивая одну, прежде чем подойти и начать шарить в шкафу Дазая.       — Грабишь меня... — ещё один приступ кашля, — на моём смертном одре, — он хрипит, а Чуя вытаскивает пару обуви. — Шикарно.       Чуя закатывает глаза, опускаясь на пол рядом с Дазаем, чтобы обуть его.       — Ты хуже всех, ты в курсе?       Что-то в этом заставляет Дазая улыбнуться, так мягко, что лицо Чуи вспыхивает.       — Ага.       — Я мог бы оставить тебя, — ворчит Чуя, многозначительно глядя в противоположную сторону и зашнуровывая ботинки Дазая.       — Всё ещё можешь, — нечётко произносит Дазай, скорчив лицо, когда Чуя наклоняется, чтобы надеть на него маску, а затем издаёт очень недостойный стон, когда Чуя поднимает его. — Дай мне умереть.       — Такая королева драмы, — Чуя закатывает глаза, перебрасывая руку Дазая через свои плечи и помогая ему выйти в коридор.       И процесс доставки забинтованного идиота через кампус — это своего рода смешанная картина.       Тот едва может ходить, и дело не в том, что он слишком тяжёл для Чуи, чтобы нести его как принцессу, а в том, что его ноги слишком чертовски длинные, и это неловко, и Чуе неудобно пытаться обхватить его руками.       Таким образом, всё заканчивается тем, что это самая неловкая, самая раздражающая поездка на своей спине, которую Чуя когда-либо предлагал в своей жизни.       — Это... — лицо Дазая всё время ударяется о его шею, заставляя сердце Чуи каждый раз немного ускоряться. — Это... вроде как похоже на "Властелина колец"...       — Стоит ли мне вообще знать, почему? — Чуя закатывает глаза.       Несмотря на усталость, Дазай улыбается.       — Один хоббит... несёт такое тяжёлое бремя...       У Чуи дёргается глаз.       — Ты так раздражаешь, ты в курсе? — ноет Чуя, практически бросая его на скамейку, пока они ждут автобус, — Типа... худший человек, которого я когда-либо встречал.       — Эт неправда... — невнятно говорит Дазай, обхватив себя руками и дрожа. — Ты встретил Ширасэ.       — ...А? — Чуя замирает, оборачиваясь, чтобы посмотреть на своего соседа, и трудно быть настолько злым, когда Дазай дрожит, натягивая куртку немного плотнее вокруг своих плеч.       — Он хреновый парень, — тихо говорит Дазай, шмыгая носом. — И... — он прерывается новым приступом кашля. — Я знаю, что я довольно... — он обрывается, его голова немного кружится, а взгляд расфокусирован, но он с удивлением обнаруживает, что почти сказал...       Никчёмный.       — ...хреновый тип, но... — он пожимает плечами, и его снова охватывает сильная дрожь. — Я всегда был... — Чуя скрещивает руки на груди, — откровенен о том, что я за человек.       Брови Чуи сходятся на переносице.       — Что, и ты думаешь, что Ширасэ нет?       — Я думаю... — Дазай немного запинается, его глаза то находят, то теряют фокус, и Чуя в течение следующих нескольких месяцев будет обвинять лихорадку в том, что тот говорит дальше, потому что он не мог на самом деле иметь это в виду. — Если бы я встречался с тобой, я бы... хотел, чтобы все знали.       Челюсть Чуи падает, а глаза широко распахиваются. Он пристально смотрит на него, пока пытается понять, шутит ли с ним Дазай или тот просто бредит.       — Ты буквально отскочил от меня в переулке, потому что не хотел, чтобы твои друзья увидели, что ты целуешься с парнем.       — Потому что я не... — Дазай откидывается на спинку скамьи, его ресницы трепещут. — Хотел, чтобы они подумали...       — Подумали что? — Чуя знает, что спорить с ним сейчас вроде как бессмысленно, но он не может не давить, когда находится в таком замешательстве. — Что ты считаешь меня привлекательным?       — Я никогда не говорил, что я—       — Так ты не считаешь?       Дазай выглядит растерянным и несчастным.       — Я не гей.       — ...Я никогда не говорил, что ты—       — Но если бы я был, — обрывает его Дазай, — ты был бы первым... — он морщится, когда мигрень пронзает его виски, — кого бы я выбрал.       Тишина повисла в воздухе, пока Чуя пытается обработать это.       Потому что это не имеет никакого смысла.       Когда они впервые встретились? Да. Там была искра. Напряжение. Но с тех пор все это было основательно разрушено. Собственным глупым ртом Дазая, а также тем, что Чуя, по общему признанию, вёл себя по-детски в отместку. Конечно, может быть, если он снимет свой инстаграм-фильтр ненависти, то сможет признать, что Дазай горяч, но это не значит—       — Но не принимай это как совет от меня, — Дазай зевает, и тут подъезжает автобус. Он покачивается, когда пытается встать, только чтобы снова упасть в объятия Чуи, и тот помогает ему подняться по ступенькам. — Я никогда не был ничьим парнем, — бормочет он, прижимаясь к боку Чуи, когда тому удаётся усадить их на сиденья. — Я просто знаю, как выглядит хреновый.       Как выглядит хреновый.       Эти слова рассеянно крутятся в голове Чуи.       Хреновый.       Ширасэ хреновый парень?       Потому что тот никогда не кажется таким хреновым, когда они вместе.       Он весёлый. Заботливый. Он слушает. Ну да, не на людях, но...       Это делает его плохим?       Исходя из этого критерия, Дазаю ли об этом говорить? Он по сути делал то же самое—       Но Дазай так-то не пытается выставить себя в лучшем свете по сравнению с ним, разве нет?       Чуя почти настолько погружён в свои мысли, что практически роняет Дазая, когда тот чуть не падает на пол автобуса.       И это странно, когда они таки оказываются на сиденьях. Дазай практически завалился на него, и он удивительно тяжёлый, хотя это не было так плохо, когда Чуя нёс его ранее, и тяжело дышит.

// «Если бы я встречался с тобой...» //

      Чуя хмурится.       "Прекрати, — твёрдо говорит он себе, — не сбивайся с хода своих мыслей. Это ни к чему тебя не приведёт".

// «Я бы хотел, чтобы все знали.» //

      Чёрт возьми.       Он рад, что на нём маска, потому что боже, он сейчас такой красный, и...       Дазай не гей. Предположительно.       И трудно думать, что это неправда, после того как он вошёл во время...       Он слегка морщит нос.       ...ночного перекуса того.       Иу.       Но даже если так, какое это имеет значение? Он мудак, он ни разу не сделал для него ничего хорошего, так что...       Да. Это не имеет значения.       Конечно, непринуждённость Чуи в том, что ему вообще всё равно, не длится долго, как только они оказываются в больнице, и врачи осматривают Дазая.       — С ним всё будет в порядке, так ведь? — он начинает немного паниковать, когда медсестра, измеряющая температуру, не отвечает ему сразу. — ...Так ведь?       А потом он поднимает глаза и видит отметку в карте, когда она записывает его температуру... сорок... это ведь очень высокая, да?       — ...Похоже, нужно его госпитализировать. Поставим ему капельницу.       ...Чуя же не проклял его на самом деле... правда?       И, как бы, он совершенно не рыдает у постели Дазая, молясь любому божеству, которое может придумать, чтобы его сами-знаете-что по правде не отсох.       Он не идиот. И ему не пять.       — О боже, — стонет он, закрыв лицо руками.       — Знаешь... — кое-как говорит Дазай, зависнув где-то между сном и бредом, — Я... — он резко кашляет, его тело содрогается, — ...тут больной... — бормочет он, — Так почему ты...       — Я правда не... — Чуя прикусывает губу, — Хотел, чтобы ты заболел...       Дазай знает, что не вспомнит ничего из этого, и он хочет сказать себе, что глупый маленький идиот ведёт себя смешно, потому что очевидно, что тот не хотел на самом деле, чтобы член Дазая отсох и—       Подождите. Этого ведь не случится, верно?       Не тупи. Это говорит лихорадка.       Суть в том, что Чуя — дурной маленький капризный ребёнок, который может верить, а может и нет, в Санта-Клауса, но в отличие от 89% людей, которых Дазай когда-либо встречал —       Чуя не подлый.       — Ты не проклял меня... — невнятно говорит Дазай, медленно засыпая. — У... — Чуя почти успокоился, и тогда Дазай продолжает говорить. — Тебя... — он пытался найти слова для "ты не малодушный" или "злобный" или что-то в этом роде, но это не те слова, которые появляются перед тем, как он отключается. — Кишка тонка.       Чуя смотрит на его глупое лицо, когда тот обмякает, его челюсть падает. На секунду ему показалось, что этот парень вовсе не придурок...       Вау.       Одасаку резко садится, когда его телефон начинает звонить, и протирает глаза, прежде чем взглянуть на часы.       Ещё даже шести утра нет.       Господи.       Он поднимает трубку, всё ещё находясь в полусонном состоянии, когда отвечает.       — Алло..?       — Ода-сан? Это доктор Ямамото. Вы старший брат Дазая Осаму, верно? Вы значитесь в списке его экстренных контактов.       Внезапно он стал более бодрым, садясь в постели прямо.       — Он в тюрьме?       — ...Нет, как я уже сказал, я врач, он в больнице—       — Он в порядке?       — Что ж...       Он залетает в отделение неотложной помощи чуть меньше чем через два часа, его волосы растрёпаны, пуговицы рубашки застёгнуты криво, и врач объясняет ему ситуацию, пока ведёт его наверх.       — Это просто... — Одасаку моргает, — грипп?       Доктор кивает, листая карту Дазая.       — Люди привыкли думать о нём как о распространённой болезни, но если вы её запустите, это может стать серьёзным. С тем, как обезвожен он был, это хорошо, что его друг привёл его сюда...       Одасаку немного удивлён, услышав это. Не то чтобы у Дазая не было друзей. У него есть. Но в их семейном социальном кругу... Отношения имеют тенденцию быть поверхностными.       Да, если Дазай проснётся и скажет, что хочет отправиться в круиз по южной части Тихого океана, друзья выстроятся в очередь. Но отвезти его в больницу посреди ночи? Вообще нет.       Но когда он входит в больничную палату, его брат не один.       В кресле рядом с кроватью, съехав по спинке и завернувшись в одеяло, сидит...       Последний человек, которого Одасаку ожидал здесь увидеть — сосед Дазая, по отношению к которому тот был абсолютным козлом. Чуя Накахара.       И это... интересно.       Одасаку вообще не ожидал из всех людей увидеть здесь этого парня. Не после того, как Дазай исповедался в, ну... Это просто шокирует. Может, не то, что тот может быть здесь, но то, что он может остаться.       — Эй, — Ода протягивает руку и осторожно трясёт Чую за плечо, отчего тот вздрагивает и просыпается, его волосы слегка растрёпаны.       — Он... — Чуя оглядывается вокруг, чувствуя небольшое головокружение, — он ведь не умер, правда?!       — ... — Одасаку недоумевающе улыбается, мотая головой. — Нет, не умер.       Теперь Чуя достаточно проснулся, чтобы узнать брата Дазая и понять, как нелепо и встревоженно он звучит.       — Ой... — он обрывается, краснея. — Это... эм... блин...       Блин?       Он морщится от собственного идиотизма, его шея ноет, когда он садится прямо.       — Я—       — Всё в порядке, — качает головой Одасаку. — Просто... спасибо, что привёл его.       Чуя сперва сомневается, стоит ли ему вписывать это в свою метафоричную таблицу хороших дел, потому что поначалу он вроде как игнорировал Дазая, ещё и чумы ему пожелал, но... принимает это с робким кивком.       — Да ничего такого... — он потирает затылок, выпрямляясь. — Думаю, дальше ты сам справишься, так что... — он зевает, нащупывает бумажник и телефон и берёт их оттуда, где они лежат на небольшом столике рядом с креслом.       — Угу, — легко соглашается Одасаку, будучи уверенным, что Чуя, должно быть, измотан после того, как не спал всю ночь. — Так... вот... — он лезет в карман, чтобы дать ему на такси, но студент мотает головой, отмахиваясь.       — Всё равно сейчас метро откроется, я на нём.       — Ты уверен? — Одасаку моргает. — После всего, что ты сделал, это самое меньшее, что я могу сделать.       — Да не надо, — Чуя снова мотает головой, не желая выставлять себя сумасшедшим, объясняя свою паранойю, вызванную чувством вины, и отмахивается от него. — Хочется верить, что он сделал бы это и для, ну... — они оба знают, что он не сделал бы этого, но Одасаку уловил смысл.       Чуя проводит большую часть пути к метро, стараясь не думать о том, что было сказано ранее, особенно о Ширасэ, потому что, ну...       Рассуждая логически, да, в истории Ширасэ можно найти несостыковки. Но Чуя не хочет этого делать. Потому что он никогда не был ни с кем другим и не хочет, чтобы всё пошло наперекосяк. И, возможно, часть из всего этого заставила бы посмотреть в глаза тем чувствам, которые он испытывал из-за остальных слов Дазая. Или тому факту, что единственные два парня, которых он поцеловал на данный момент, оба были абсолютными мудаками.       Чуя видел избитые сюжеты, где девушки постоянно влюбляются в ублюдских парней, снова и снова, и ты просто хочешь схватить их за плечи и встряхнуть.       Типа, у него просто хреновый типаж или на нём висит огромная вывеска, которая гласит что-то из разряда "Ушлёпки, вам сюда"?       И почему он уже начинает вести себя так, будто то, что сказал Дазай, было автоматически правдой? Когда это Ширасэ перестал заслуживать доверия?       И всё это очень просто. Дазай, вероятно, просто озлоблен, потому что, будучи натуралом (которому бесконечно легче существовать), он до сих пор не смог завести себе девушку, в то время как Чуя сумел завести парня ещё до того, как они начали учиться в университете, что для гея, очень новоиспечённого гея, было довольно большим достижением.       Плюс ко всему Дазай бредил в лихорадке. Так что, по всей вероятности, это ничего не значило.       Верно?

_________________________

      Позже Дазай с недоверием слушает, как Ода рассказывает ему, что из всех людей Чуя привёл его сюда. Он изнемогает от усталости, когда заходит медсестра, чтобы снова проверить его температуру.       — Он даже не дал тебе заплатить за такси?       Ода пожимает плечами и вытягивает руки над головой.       — Можешь назвать меня сумасшедшим, но я думаю, что он очень славный малый.       Дазай медленно моргает, чувствуя призрачную боль в челюсти, когда вспоминает, как Чуя чуть не сломал её.       — Ага, — измученно отвечает он. — Славный малый.       — Он мог оставить тебя там, — пожимает плечами Ода. — Отец вообще ответил, когда они первым делом позвонили ему?       Молчание Дазая тянется достаточно долго, чтобы Ода почувствовал вину, и уголки его губ опускаются.       — Я не это имел в виду... — начинает он, но его младший брат только мотает головой.       — Нет, ты прав, — Дазай пожимает плечами, будучи вынужденным признать тот факт, что...       Тот не ответил.       — Скорее всего, он был на работе, — тяжело вздыхает он, отводя взгляд от Оды, чтобы не видеть этого глупого, встревоженного выражения на его лице. Дазай в этом не нуждается. Из всех его братьев ему легче всех. — Но я уловил твою мысль.       Они держат его в больнице в течение следующих двадцати четырёх часов, в основном под наблюдением, пока ждут, когда его лихорадка спадёт и жизненные показатели вернутся в норму.       Его отец не звонит, и Дазай может оправдать это, сказав себе, что тот, вероятно, находится на сорокавосьмичасовой смене в Йокогаме, но...       Его мать переводит его на голосовую почту.       Он слышит, как дважды звучит гудок, прежде чем тот обрывается щелчком, и он говорит себе, что это ничего страшного — часовые пояса и всё такое, — и что она, вероятно, думает, что он звонит просто рассказать ей о своём дне или что-то в этом роде.       Не о чём-то важном.       Так что тот факт, что она это сделала, не имел большого значения. Это просто нормально. И Дазай привык к этому.       Конечно, отстойно ли это, когда Одасаку должен вернуться на работу, прежде чем его выпишут? Да. Но с ним всё в порядке, температура спала, и он может сам о себе позаботиться.       Как и всегда.       Чего он не ожидает, возвращаясь в свою комнату...       Так это запаха еды.       Какой-то незнакомый, пикантный... аппетитный запах, который почти заставляет его проголодаться впервые с тех пор, как он заболел.       — ...Клянусь богом, — начинает он, уже валясь от усталости, — если ты занялся ещё одним кулинарным бизнесом, пока я плохо себя чувствовал...       Но в поле зрения нет никакого панини-пресса. По сути дела, Чуя вообще отвёрнут от него, работая на своём планшете с наушниками в ушах. И когда Дазай поворачивает голову, на его собственном столе стоит...       Суп.       Маленький контейнер, слегка запотевший от тепла. Он переводит взгляд с него на Чую, пытаясь решить, не ловушка ли это, или Чуя просто устроил срач в комнате за время его отсутствия, и у него просто случится припадок от бешенства, когда Дазай попытается попробовать.       — Не превращай это во что-то странное.       Ах. Так значит громкость в наушниках не включена, да?       — ... — Дазай слегка улыбается, даже хотя он вообще не хотел этого делать, и тяжело опускается в кресло. — Я ничего не говорил.       — Тогда не пялься на него так, будто я пытаюсь тебя отравить, ага.       — А ты нет?       — Если ты его не хочешь—       Дазай отвечает смущающе быстро:       — Я никогда этого не говорил, — Чуя делает паузу, медленно поворачиваясь на кресле и приподнимая бровь, но его сосед не поднимает глаз, уставившись на суп. — Как ты вообще его приготовил?       — ... — Чуя хочет отмахнуться и сделать вид, что он не готовил, но в этом нет особого смысла. — В коридоре общежития Юан есть кухня, она впустила меня, чтобы я мог ею воспользоваться.       Дазай хочет спросить, почему Чуя так заморочился, потому что, честно говоря, он почти ничего не помнит после того, как лёг спать в ночь перед тем, как попасть в больницу...       Ну, то есть.

// «Что ты делаешь?» //

      Лицо Дазая слегка нагревается, когда он вспоминает ощущение щеки Чуи на своём лбу, и он всё ещё не уверен, приснилось ли ему это, или...       Он не спрашивает.       Это первый приём пищи Дазая, и...       Это вкусно.       Типа правда охренеть как вкусно.       Наверное, после группировки панини Дазай должен был ожидать, что Чуя хороший повар. Ладно, возможно, он определённо должен был, но... Предполагается, что бутерброды делать легко, верно? Но это... оно тёплое, сытное, приправленное грибами, луком и маленькими кусочками говядины, которые просто тают во рту...       И Одасаку никогда не шутил, когда отнекивался от шикарных обедов с их отцом, вместо этого предпочитая поесть у своей бабушки.       Потому что домашняя кухня... Она правда вкуснее.       — ...Что сподвигло тебя приготовить мне суп? — вскоре спрашивает Дазай, и его тон настолько не осуждающий, не забавляющийся, что Чуя на самом деле охотно отвечает.       — ...Это то, что моя мама делала для меня, когда я болел, — признался он, закусив губу. — Вкусно, скажи?       Дазай колеблется. Не потому, что ему трудно сделать Чуе комплимент в этой ситуации, потому что это не так — он искренне тронут этим жестом, — это просто...       Серьёзный взгляд в чужих глазах, то, как он прикусывает губу, тот факт, что он искренне недолюбливает Дазая, и всё равно сделал это, и это...       Дазай смотрит в ярко-голубые глаза, более чем осознавая пугающее, тошнотворное чувство в животе, ужасаясь тому, что это значит. Его первый инстинкт говорит ему: "нет, нет, нет, пожалуйста, нет", но...       — Да, — тихо отвечает Дазай, отворачиваясь и проглатывая ощущение экзистенциального страха, покалывающего под кожей. — Это... очень вкусно, — он не видит, как взгляд Чуи чуть-чуть смягчается, и слава богу, что не видит, потому что если бы он это увидел... — Спасибо.       Чуя поражён тем, насколько это искренне, без насмешки в чужом голосе. И он задаётся вопросом, может быть, они... делают успехи?