Everything or Nothing

      Чуя шевелится, слегка недовольный тем, что его разбудили, когда Дазай мягко толкает его в плечо.       — Нет... — стонет он, мотая головой и прижимаясь обратно к груди Дазая, отчего его друг фыркает и качает головой.       — Я дал тебе час.       Глаза Чуи неохотно открываются, скользя взглядом к часам, и... Сейчас полтретьего ночи. Так что он реально дал час.       — Не хочу двигаться... — бубнит Чуя, едва способный шевелить пальцами ног.       — Я не собирался заставлять тебя ходить, — говорит Дазай, — мне просто нужно, чтобы ты сел.       — Не... хочу...       — Какой капризный.       — Эй!       Нравится это Чуе или нет, но в конце концов его уносят в ванную на руках Дазая.       — У людей всегда так ломит в первый раз? — мямлит Чуя, морщась, когда Дазай опускает его на душевую скамью — частично от холодного мрамора напротив его голой кожи, но на самом деле потому, что его нижняя часть спины и бёдра уже болят, даже спустя всего час.       — В первый раз обычно хуже, — отвечает Дазай, зная, что было бы намного хуже, если бы Чуя не был очень тщательно подготовлен. — Но мы... чутка переборщили.       — Чутка? — сухо переспрашивает Чуя. Он честно собирается смыться, когда они будут уходить, чтобы не смотреть ни на кого из прислуги, потому что он даже не хочет думать о том, с чем им придётся иметь дело.       — Это был мой первый раз с парнем, — пожимает плечами Дазай. — Я хотел получить всесторонний опыт.       Верно. Чуя слегка напрягается при этой мысли. Технически, это был первый раз, когда Дазай делал минет. Его первый раз, когда он трахал парня, и...       Он уже настолько хорош.       Господи иисусе.       Чуя едва может поднять руки над головой, но это и не нужно. Дазай моет его в душе с головы до ног, с внимательностью, которую Чуя находит немного нехарактерной, но успокаивающей.       Он помнит, как Дазай держал его после — в первый раз, когда они развлекались подобным образом. Он помнит, как тот сказал, что это был его способ помочь Чуе перейти от 3 к 7. И по шкале уязвимости Чуя чувствует себя в лучшем случае на 1.5, так что... то, как Дазай осторожно использует съёмную головку душа, чтобы смыть с него шампунь... Это помогает. И это только на сейчас, поэтому Чуя решает погрузиться в это, наслаждаясь, пока может.       Но Дазай, специально или нет, отбрасывает эту маленькую тень сомнения на всё.       Это происходит, когда они в ванне. Горячая вода помогает напряжённым мышцам Чуи расслабиться. Он устроен между ног Дазая, прислонившись спиной к его груди.       Дазай странно тих, довольствуясь тем, что просто расчёсывает мокрые волосы Чуи или работает над тем, чтобы снять напряжение с плеч рыжего. Но последние несколько минут он просто держал Чую, сидя в умиротворённом молчании. Достаточно долго, чтобы Чуя решил, что тот заснул, но когда он оглядывается, то видит, что Дазай смотрит на него с непроницаемым, надо признать, мягким выражением лица.       — ...Что? — медленно спрашивает Чуя.       Ответ Дазая... он такой спокойный, будто в этом нет ничего нового, и он говорил это раньше, но только во время секса.       — Ты прекрасен, знаешь.       Чуя уставился, его челюсть слегка упала, а сердце пропускает один, два, три удара.       До этого у Дазая был смысл это говорить. Вы говорите комплименты кому-то, когда они отсасывают у вас, или когда они позволяют вам трахать их. Но говорить это сейчас, это...       — Правда? — Чуя внутренне морщится от этого ответа, потому что он звучит очень удивлённо и недоверчиво, и пытается исправиться, — В смысле... с чего такие мысли?       Дазай долго молчит, его пальцы скользят вдоль подбородка Чуи, вниз по шее.       — Иногда кажется, что ты не знаешь, — комментирует он, не осознавая, как заставляет мозг Чуи барахлить, — И это было бы очень обидно.       Чуя отворачивает голову, устраиваясь поудобнее на чужой груди.       — Я знаю, что хорошо выгляжу.       Дазай хмыкает, уткнувшись подбородком в волосы Чуи.       — Но это не то, что я сказал.       — Видел бы ты мою сестру, — рыжий тихо вздыхает. — Она работала моделью, чтобы оплатить обучение в универе.       Дазай почти уверен, что Чуя тоже мог бы стать моделью, если бы захотел, но сейчас не об этом.       — Должно быть, семейное сходство.       Чуя закатывает глаза, наклоняется вперёд, находя в себе остатки сил, чтобы перелезть через бортик ванны, и тянется за телефоном на тумбе, а после возвращается назад.       — Нет, смотри... — он открывает свой инстаграм, прокручивая профиль, пока не находит фотографию, где она стоит, прислонившись к скамейке в центральном парке, обнимая свою девушку и широко улыбаясь. — Видишь?       Дазай окидывает её взглядом. Сходство есть — от цвета волос до изгиба её улыбки.       — Понимаю, почему она модель, — потому что она красивая. Тут даже и спорить не нужно. — Но как это умаляет моё мнение о тебе?       Чуя не может выразить это словами. После того, как он прошёл через такое количество сканирований, тестов, когда его тщательно обследовали незнакомые люди, снова и снова... Он перестал воспринимать собственное тело как объект влечения, видя его скорее как... проблему. Препятствие, которое он постоянно пытается обойти.       Поэтому, вместо того, чтобы попытаться соврать, что, как Чуя знает, не сработает, потому что из него хреновый врун, он пытается перевернуть тему.       — Ага, ну, ты тоже красивый.       Дазай замирает. Чуя не пытался снять с него бинты, когда они занимались сексом — что было впервые, в прошлом большинство девушек совершали попытки, и каждый раз Дазай останавливался и говорил, что предпочёл бы, чтобы они этого не делали, — но сейчас их нужно было снять во время душа, и их до сих пор нет. И ну да, Чуя полумёртв, и да, он почти всё время был отвёрнут от Дазая...       Но Дазай знает, что он видел.       Не то чтобы его шрамы были огромными, глубокими или особо шокирующими, но...       Глядя на них, можно понять, откуда они появились.       И обычно людям от этого не очень комфортно.       — Ты не обязан рассказывать об этом, — тихо говорит Чуя до того, как Дазай что-либо сказал. Его пальцы скользят вниз, упираясь в чужое предплечье, большой палец нежно поглаживает один из шрамов. — Если не хочешь.       Дазай прикусывает губу. В целом, реакция его родителей заключалась в том, что он делал это для привлечения внимания.       Так что они игнорировали.       И так продолжалось до тех пор, пока Дазай не провёл лето с Одой на втором году старшей школы, и его брат ввёл несколько драконовскую меру принуждения Дазая раздеваться каждый божий день, чтобы тот мог проверить и убедиться, что он прекратил.       Это было оскорбительно, унизительно, но у Оды не было ресурсов ни на что другое, и в конце концов это сработало.       И теперь, когда прошло уже два года, Дазай предполагает, что это должно было быть для привлечения внимания, потому что причины лучше у него нет.       Он пережил это, даже не заходя в кабинет психотерапевта, так что... Это не может быть настолько плохо, так ведь?       — Ну, спасибо, что сказал, — это единственное, что Дазай может ответить, потому что у него вообще нет возможности сказать что-то утвердительное.       Чуя некоторое время молчит, поглаживая большим пальцем руку Дазая.       — Шрамы вовсе не уродливы.       Губы Дазая дёргаются, он слишком устал, чтобы изображать настоящую улыбку.       — Как скажешь.       — Они не уродливы, — настаивает Чуя, его пальцы сжимаются вокруг чужой руки, прежде чем он поворачивается, вокруг него слегка плещется вода, и он морщится, спина и ноги отзываются болью.       Дазай немного напрягается, когда Чуя оказывается лицом к нему, оседлав его колени, и впервые он чувствует себя открытым, и... хочет он это признать или нет... немного испуганным.       Он не привык быть в невыгодном положении, и когда руки Чуи поднимаются, чтобы упереться ему в грудь, сердце Дазая колотится под его пальцами.       Чуя ждёт, что Дазай скажет ему, что он против, но когда этого не происходит, то продолжает давить.       — Струпья уродливы, — Дазай поднимает бровь, наблюдая, как одна из рук Чуи тянется вверх, чтобы обхватить его за шею, в то время как лицо наклоняется вперёд, упираясь ему в грудь. — Шрамы только означают, что ты дал себе шанс исцелиться.       Дазай замирает, его пальцы дёргаются там, где они обхватывают спину Чуи.       Прежде никто никогда не говорил это таким образом. Единственным, кто воспринял это всерьёз, был Ода... и Дазай подозревает, что его дедушка тоже бы так сделал, если бы знал. Но реакция его брата, когда тот увидел их, была страхом и разочарованием.

// «Зачем ты сделал это с собой?» //

      — Смотри, — Чуя убирает руку с груди Дазая, — у меня есть один, который я когда-то очень ненавидел... — он переворачивает её, показывая Дазаю тыльную сторону ладони, и он впервые замечает это — между костями пальцев маленькая звездообразная отметина. — Он выглядит не прям плохо, — уточняет рыжий, разминая пальцы, — Но раньше мне это напоминало... — Чуя вздыхает и качает головой, — Не очень хорошие вещи, но... потом я понял, что он там, потому что прошло время. И когда я думаю обо всём том времени, которое прошло между мной и тем, когда я его получил... — он пожимает плечами, — Мне становится лучше.       Дазай ещё с минуту смотрит на отметину, пытаясь понять, почему один маленький шрам на руке Чуи может быть связан с чем-то настолько плохим, но он понимает мораль этой истории и поднимает руку Чуи к своим губам, нежно целуя её.       — Тебе легко говорить, — тихо говорит Дазай напротив неё.       У Чуи даже шрамы милые. Как будто Вселенная просто поднимает свою руку и показывает Дазаю гигантский средний палец.       — ... — Чуя поджимает губы, его лицо немного теплеет от интимности этого жеста, и он пробует по-другому. — ...Знаешь, — он пытается говорить более по-деловому, чем он себя чувствует, — ты был бы великим викингом.       — ... — губы Дазая на мгновение замирают на руке Чуи, и он пытается собраться с силами и не засмеяться над ним, потому что знает, что Чуя говорит серьёзно, и есть рациональное объяснение тому, что тот говорит, просто Дазай ещё не понял этого. — ...Думаешь? — спрашивает он медленно, его голос едва заметно дрожит от забавы.       — Да, как бы... — Чуя морщит лоб, пытаясь вспомнить проект, над которым он работал с другом в начале семестра, где они в конечном итоге сделали панно, которое должно было быть своего рода спин-оффом комиксов с Тором, поэтому им пришлось провести все эти исследования, — ты знаешь, как когда викинги умирают в фильмах, они загружают их в лодки, а затем эти лодки поджигают?       — ...Ты хочешь сказать, что я хорошо справлюсь с кремацией в лодке после того, как умру?       — Нет, — стонет Чуя, пытаясь не сбиться с мысли, — это потому, что они верили, что воины отправляются в особое место, называемое "Валгалла" или как его там...       Или как его там. Дазай закусывает губу, сдерживая ещё больше смеха.       — Я теперь воин?       — Я хочу сказать, что, как только они добираются туда, они должны доказать, чего стоят, рассказав свои истории в большом пиршественном зале обо всём, что они пережили, и поделиться историями, стоящими за их шрамами, — объясняет Чуя. — Так вот, я думаю, что хочу сказать... иметь их не так уж и плохо. Любой, у кого есть проблемы с твоими... — он прикусывает себя за щёку, и пока Дазай размышляет о том, что за его шрамами нет никаких достойных историй, Чуя выпаливает: — ...тот ссыкливая сучара.       Челюсть Дазая немного падает, и когда он смотрит ему в глаза, Чуя смотрит на него с вызывающе поднятым подбородком, типа: "Да, я сказал это".       И Дазай больше не может сдерживаться, он разражается смехом.       — Эй! Я говорю серьёзно!       — Я... — Дазай хрипит, уткнувшись лицом в шею Чуи, — Я вижу...       — Но правда, — рука Чуи сжимается вокруг чужой шеи, прижимая ближе к себе, — они вовсе не уродливы.       Дазай, по крайней мере, верит, что Чуя верит в это.       — Ты даже не спросил, как я—       — Было больно, когда ты их получил?       — ...да, — тихо признаёт Дазай.       — И ты всё ещё здесь, — Чуя пожимает плечами, его взгляд продолжает быть серьёзным, когда Дазай поднимает лицо от его шеи. — Так что этого всё ещё достаточно, чтобы доставить тебя в Валгаллу или куда-то там. Честно, по-моему, многое было бы проще, если бы мы вернулись к традициям викингов. Похоже, у них были хорошие идеи.       — Типа как строить отличные лодки только для того, чтобы сжигать и топить их в церемониальных целях?       — Ну, я никогда не говорил, что это практично—       — Или грабить и терроризировать деревни на юге?       — Ладно, хватит портить аналогию! — возмущается Чуя, — Я хочу сказать, что ты прекрасен, даже если ты раздражающий, невыносимый, самодовольный, снисходительный сук—       Он не успевает договорить, потому что губы Дазая касаются его собственных.       Поцелуй мягкий, тёплый, и Чуя растворяется в нём, его другая рука обвивает шею Дазая, прижимаясь ближе, и он вдыхает через нос.       Они никогда не объясняют, насколько это по-другому после того, как кто-то увидел и коснулся каждой части вас. Как комфортно вы себя из-за этого чувствуете. То, как Чуя может просто прицепиться к Дазаю вот так, каждый сантиметр его тела прижимается к чужому, и он чувствует себя совершенно расслабленно и уютно.       Или тот факт, что целовать его прямо сейчас — а Чуя даже не знает, должны ли они сейчас целоваться, хотя он предполагает, что это может относиться к числу "заботы после" — кажется таким чертовски естественным.       И, если бы Чуя был честен с самим собой, он бы признался, что всегда чувствовал себя именно так. Даже в первый раз — который он всегда помнил немного отчётливее, чем Дазай, — он чувствовал себя так же.       Наконец они отстраняются, задыхаясь и прижимаясь друг к другу, жаждя, но они слишком измученные, чтобы заниматься этим снова.       Дазай бросает взгляд на телефон Чуи, который тот оставил на бортике ванны. Уже третий час, и Чуя должен уехать в аэропорт чуть меньше чем через семь часов.       — Нам надо поспать... — он вздыхает, уткнувшись в щёку Чуи, чувствуя, как его сосед прижимается к нему чуть крепче.       — Ага, — соглашается Чуя, не отрывая лица от груди Дазая, — Наверное.       Дазай очень серьёзно относится к тому, чтобы вытереть его полотенцем, после оставляя Чую сидеть на краю ванны в мягком белом халате, а сам уходит, чтобы заменить простыни запасным комплектом в шкафу. Затем он возвращается, унося Чую обратно в постель — и рыжий не жалуется, не тогда, когда он уже дважды пытался и не смог встать.       Ему дают бутылку воды и парацетамол, и он странно смотрит на Дазая.       — У меня будет похмелье или типа того?       Дазай закатывает глаза, сурово наблюдая, как Чуя пьёт, глотая таблетки.       — Ты хочешь чувствовать себя хуже утром?       Чуя наклоняет голову набок, и он уже чувствует боль, так что... нет.       — Наверное, я просто не ожидал, что ты будешь таким... — Чуя прерывается.       Поразмыслив, он должен был ожидать. Всё, что Дазай делает за закрытыми дверями, всегда противоречит тому, как тот ведёт себя со всеми остальными. Когда они такие, Дазай всегда был внимательным, заботливым и... удивительно нежным. Подразумевая, что под этим самодовольным, бесцеремонным отношением скрывается совершенно другой человек. Одинокий, весёлый, заботливый парень, с которым Чуя едва успел познакомиться.       — Ожидал, что я буду таким..? — Дазай моргает, ставя бутылку и парацетамол на комод. — Каким?       Чуя прикусывает губу и раздумывает, не сказать ли это сейчас. Но он не хочет пытаться переспать отказ, так что...       — Не, ничего, — шепчет Чуя, откидываясь на матрас. — Не знаю, к чему я это.       Дазай оставляет эту тему, и Чуя благодарен ему за это.       Он не отталкивает его, когда тот притягивает Чую в свои объятия, выключив свет. И когда он прижимается спиной к груди Дазая, в обстановке боли этого дня Чуя знает одну вещь.       Его руки скользят вниз в темноте, находя руки Дазая у себя на животе, и Чуя накрывает их своими.       Это не было ошибкой.       Даже если Чуя расскажет ему утром, а Дазай ничего не ответит, или, ещё хуже, категорически отвергнет его. Даже если Чуя никогда больше не увидит его после сегодняшней ночи. Даже если откладывание операции было ошибкой, и Дазай оказался его последним...       Чуя всегда будет благодарен, что Дазай был его первым.       Он уносит это знание с собой, когда его глаза закрываются, и когда сон снова приходит к нему, он приветствует его, погружаясь в успокаивающее тепло Дазая, окружающего его.

__________________________________

      Звон будильника, ревущего незадолго до десяти утра, является нежелательным предвестником того факта, что технически то, что между ними было, можно назвать сексом на одну ночь.       Они не говорят об этом так, и Дазай, по крайней мере, достаточно джентльмен, чтобы не шутить, когда Чуя ковыляет в ванную, чтобы собраться.       Чуя пристально смотрит на себя в зеркало, пытаясь понять, ощущает ли он себя по-другому.       Он определённо выглядит по-другому: от лёгких тёмных кругов под глазами до бесконечного множества отметин, которые усеивают его шею, ключицы, грудь... и Чуя знает, что если он посмотрит на свои бёдра, то они, вероятно, сейчас выглядят как поле битвы.       Он даже не имеет ничего против этого — они напоминают о том, что произошло, и он с надеждой думает, что это займёт по крайней мере неделю или около того, чтобы они сошли.       Ему требуется всего несколько минут, чтобы собраться и натянуть что-нибудь презентабельное, и когда он выходит, Дазай уже одет и готов идти, так что...       Они уходят.       Есть один неловкий инцидент в лифте, когда Чуя инстинктивно тянется к его руке... но потом передумывает.       И это, вероятно, принятие желаемого за действительное, но он может поклясться, что Дазай тоже потянулся к нему.       Когда они выходят из вестибюля, Дазай тянется к чемодану Чуи одновременно со своим соседом, и когда их руки соприкасаются, Чуя прикусывает губу.       — Я могу сам...       — Я знаю, — пожимает плечами Дазай, хватаясь за ручку и таща его за собой, — Но учитывая тот факт, что ты едва можешь ходить...       Чуя одаривает его свирепым взглядом. Ну, на самом деле он дуется.       — Я могу ходить, — возмущается он.       Если вы определяете "ходить" как нехарактерно медленно шаркать, опираясь на стены и перила при каждом удобном случае.       — Разумеется, мой косяк. Ты хочешь—?       — Нет, похоже, ты понял... — Чуя отмахивается от него, чувствуя бесконечную благодарность, когда Дазай вызывает такси, чтобы отвезти их в Нариту, вместо того чтобы ехать на метро. Да, поезд, вероятно, был бы быстрее, но...       Так было бы гораздо больше ходить и вставать. Так что слава богу.       Поездка на машине относительно тихая, но не неловкая. Чуя тихо дремлет, слегка привалившись к Дазаю, пока его сосед просматривает свой телефон.       — Ты уже загрузил свой посадочный талон?       — Вчера, — утвердительно ворчит Чуя.       — Дай посмотрю.       — Зачем?       — Почему-то не могу понять. Ты такой опытный, всесторонне развитый человек, но у меня есть подозрительное подозрение, что ты никогда раньше не летал один...       Чуя приоткрывает одно веко, чтобы раздражённо на него глянуть.       — Не будь козлом.       — А ты летал? — надутое молчание Чуи — достаточный ответ. — Показывай.       Он ворчит, вводя пароль на телефоне и открывая приложение "AirFrance", прежде чем передать его, и Дазай начинает просматривать.       — Видишь? Я загрузил его правильно и вошёл в систему, я даже отметил, что сдаю багаж... — он прерывается, когда замечает, что Дазай кликает. — ...Что ты делаешь?       — Повышаю класс, — беспечно объясняет Дазай, спокойно занимая место в салоне первого класса, пока вводит данные своей карты.       — Что? — Чуя хмурится и тянется к телефону, — Серьёзно? На международном рейсе? Это будет просто капец как—       — О, ты прав, — Дазай закатывает глаза, завершая покупку с кликом. — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь финансово восстановиться, — говорит он, отдавая телефон обратно, и Чуя прожигает его взглядом.       — Границы, когда-нибудь слышал о них?!       — Чуя, тебе предстоит двенадцатичасовой перелёт. Ты бы предпочёл провести его в кресле, сидя прямо, без поддержки поясницы... — обычно Чуе так нормально, но с тем, как у него сейчас всё ломит, он съёживается, — Или ты бы предпочёл провести его в капсуле первого класса?       — ...Они называются капсулами? — тихо спрашивает тот.       Дазай кивает, вытаскивая бумажник, чтобы дать чаевые таксисту, когда они подъезжают к аэропорту.       — У тебя будет собственный телевизор, а ещё кресла раскладываются в кровати, не говоря уже о том, что еда отличается—       — Ладно, ладно, — сдаётся Чуя, осторожно выходя из такси, — ...спасибо.       Дазай пожимает плечами, хватает его чемодан и выходит вслед за ним.       — Я слегка увлёкся, так что... — он снова пожимает плечами, чувствуя себя немного неловко из-за затруднительного положения Чуи. — Это меньшее, что я могу сделать.       Чуя даже не может с ним спорить в этом.       Он молча обдумывает стратегию, пытаясь вычислить, когда наступит последний момент, перед тем как они расстанутся, чтобы точно знать, когда он должен сбросить эту последнюю маленькую бомбу, прежде чем кинуться в самолёт. Потому что Чуя сказал себе, что расскажет ему, и не собирается отступать сейчас.       Сначала он думает, что расскажет перед тем, как они сдадут его багаж, но Дазай идёт вместе с ним, действуя совершенно беззаботно, говоря, что он просто следит, чтобы Чуя не упал, пытаясь положить чемодан на весы, до того как они его загрузят. Поэтому тогда Чуя не рассказывает ему.       После этого он думает, что расскажет перед тем, как он пройдёт линию безопасности, потому что Дазай не может пойти с ним для этого, верно?       Неверно.       Дазай заходит так далеко, что покупает пятидесятидолларовый билет до Осаки, просто чтобы пройти линию вместе с ним. Его оправдание заключалось в том, что он не исключает возможности, что Чуя может упасть в обморок, находясь в стоячем положении так долго. Что он просто постоит рядом с ним в очереди, чтобы быть уверенным, что будет там, чтобы поймать его, если это случится, и, ну, знаете, что он никогда не позволит ему это забыть.       Затем он думает, что Дазай точно собирается уйти, когда они доберутся до его выхода, но нет.       — У тебя есть ещё сорок пять минут до начала посадки... — задумчиво говорит Дазай, глядя на табло над головой. — Хочешь позавтракать?       Чуя открывает рот, чтобы сказать, что он не голоден, но тут его желудок урчит.       — ...Ага, давай.       Сначала булочки с корицей. А потом Чуя определённо ему расскажет.       Это оказывается очень вкусно, Дазай дал официантке дополнительную сумму, чтобы им принесли чего выпить, и шампанское — это просто находка, потому что Чуя чувствует себя немного расслабившимся.       Единственное, что сбивает его решимость — это то, что Дазай выглядит... странно.       Не сердито или что-то в этом роде — не то чтобы у него была причина, это Чуя нервничает, — просто... отстранённо. И, если бы Чуе пришлось назвать это по-другому... вроде как... печально.       Но Чуя очень сомневается, что если бы он спросил, Дазай действительно сказал бы ему, почему.       Дазай почти спрашивает много вещей. Он хочет узнать, когда его обратный рейс, но знает, как это будет выглядеть, если он попытается это выяснить. Он почти просит Чую позвонить ему, когда тот приземлится, но потом вспоминает, что это не совсем то, о чём он может попросить.       Чёрт возьми, есть даже момент сумасшествия, когда он почти говорит "в пизду всё" и предлагает купить им обоим билеты на самолёт до Фиджи или что-то такое же глупое.       Это было бы безумием, потому что сейчас праздники, Чую ждёт его семья, а Дазая — Ацуши.       Так что он не просит.       Но в его голове есть тоненький голосок, который постоянно напоминает ему кое о чём. Что, независимо от того, что за человек Дазай, Чуя особенный, так что... Может быть, ему стоит попробовать быть зрелым в этом вопросе.       Что бы ни выглядело зрелым в этой ситуации — Дазай пытается выяснить это.       Наконец, они снова оказываются перед выходом Чуи, наблюдая, как самолёт подъезжает к стыковочной станции, и Чуя смотрит на табло, отсчитывая секунды, когда они начнут вызывать пассажиров.       И, из-за небольшого повышения Дазая, Чуя идёт первым.       Это ужасно. Чуя — не какая-нибудь героиня романтического фильма. Ему восемнадцать, он неуверен в себе, напуган до полусмерти, но всё остальное в этой истории похоже на кино. Запретные любовники. Приближающиеся праздники. Прощание в аэропорту. Чёрт, Чуя даже летит в Париж.       Когда Чуя вспоминает момент их встречи, тот тоже похож на кино. Он увидел идеального парня, уставившегося на него с другого конца бара — как раз в тот момент, когда из динамиков зазвучала его любимая песня, испытав свой первый поцелуй вскоре после этого...       И конечно, из этого ничего не выйдет, но Чуя чувствует, что если он просто скажет это, уберёт это с дороги, а потом никогда больше не увидит Дазая, ему станет лучше. Будто он сделал всё, что мог.       — Уважаемые пассажиры, — раздаётся голос из громкоговорителей, — Начинается посадка на рейс 1611 авиакомпании "AirFrance".       Чуя тяжело сглатывает, оборачивается и делает глубокий вдох:       — Дазай, я—       Он замирает.       Дело в том, что фильмы никогда не принимают во внимание одну вещь. Ты не можешь читать чужие мысли.       Чуя смотрит на протянутую руку Дазая, его слова застревают в горле.       — Я просто хотел сказать... — Дазай слегка хмурится, пытаясь подобрать правильные слова, что-то, из-за чего он не будет звучать как мудак, но и не переборщить, и он останавливается на... — Я очень рад, что мы были соседями.       Для Дазая это почти слащаво — говорить что-то подобное на полном серьёзе.       ...Чуя слышит это совсем не так.       О боже.       Он тяжело сглатывает, глядя на его руку, и чувство подавленности проникает в его кости.       Дазай знает. И легко его отшивает.       — ...Да, — Дазай не совсем понимает, что он сказал не так, когда слышит, как тихо звучит голос Чуи, — ...я тоже.       Прежде чем он успевает спросить, Чуя пожимает ему руку, быстро и немного вяло, будто просто пытается покончить с этим.       — Ты что-то хотел сказать?       Чуя не поднимает глаз от руки Дазая, потому что если Дазай увидит его лицо, то поймёт, и... Чуя сомневается, что сможет это вынести.       — Просто... — Чуя тяжело сглатывает, и он знает, что у него есть 0,00002 секунды, прежде чем он начнёт выглядеть настоящим жалким неудачником, поэтому заставляет себя улыбнуться, — Счастливого Рождества, Дазай.       Дазай слышит, как срывается его голос, и тянется, чтобы остановить Чую, но—       Его рука ускользает.       — Начинается посадка пассажиров первого класса.       Чуя разворачивается, держа рюкзак немного выше на плечах, когда проходит через выход, показывая свой билет и паспорт, и он благодарен за то, что хотя бы сейчас ему удаётся не плакать, пока он не доберётся до своего места.       Но как только он добирается, он проливает слёзы, тянет завязки на своей толстовке и сворачивается в дурацкий маленький кокон или что это, не важно...       (Тут очень удобно, и есть одеяло, которое идеально подходит для того, чтобы натянуть его на голову, чтобы скрыть тот факт, что у него, по сути, крошечный кризис.)       В этом, вроде как, есть смысл.       В первый раз, когда они встретились, это было похоже на кино.       Только это было не так.       Этот раз... не особо отличался.       И это будет долгий полёт домой.       Дазай остался стоять у выхода, пытаясь понять, почему это высказывание было настолько разрушительным, потому что очевидно, оно таким было.       Честно, он думал, что это было самое приятное, что он мог бы сказать, помимо признания, но это создало бы свои собственные проблемы, так что... Это просто кажется ещё одним подтверждением того факта, что Дазай определённо не может этого сделать, потому что намеренно или нет, он уже что-то испортил.       Он просто не знает, что именно.       Его телефон жужжит в кармане, и он, не глядя, поднимает трубку, не осознавая, что эта ситуация может стать ещё хуже.       — Осаму?       — ...Мам?       — Ах, наконец-то ты взял трубку! Я звонила три раза! Слушай, у меня есть замечательный сюрприз.       Дазай щиплет себя за переносицу, потому что прямо сейчас у него вообще нет времени разбираться с этим, но это его мама.       — Что там?       А затем она говорит самое худшее, что Дазай мог себе представить, самым радостным тоном.       — Я хотела сделать тебе сюрприз, но... я возвращаюсь домой на праздники!       О нет. Нет.       — ...В... таунхаус... в Шибуе? — медленно спрашивает Дазай, чувствуя, как его тревога поднимается до предела.       — Ну, вообще-то это сюрприз и для твоего отца... — она обрывается, — Я подумала... что мы могли бы попробовать ещё раз!       — ...А что с Джином?       — Мы больше не говорим о Джине, дорогой, — отвечает она приторно-сладким голосом. — Как бы то ни было, я только что приземлилась, и я хотела спросить, не хочешь ли ты меня забрать?       — ...Ну, — Дазай вздыхает, — я уже в аэропорту.       — О-о, — она даже не спрашивает, почему, — как удобно!       Дазай мог бы позвонить отцу и предупредить его, но...       Он только что позволил любви всей своей жизни сесть в самолёт в слезах, потому что не знает, как справиться со всей этой хернёй, и это в основном из-за того, что его отец — самый эмоционально затупный человек, когда-либо ходивший по земле этой бренной.       Так что, его отчуждённая жена, появившаяся в семейном поместье на праздники, может быть приятным маленьким сюрпризом, Дазаю плевать.       И Дазай поймал себя на том, что, уходя, жалеет, что не сделал того, о чём думал, когда улучшал билет Чуи, и не купил себе один.

_________________________________

      Это долгий полёт.       У Чуи всё ломит, но шампанское бесплатное, как и трюфели, и он потакает себе, усевшись в своём потрясающе мягком кресле, и завершает это тем, что плачет, будучи полупьяным, смотря все доступные ему фильмы о расставании, даже не пытаясь сдерживаться, а стюардессы всё время приносят ему салфетки.       Боже, они даже никогда не были вместе, но ему сейчас больнее, чем когда Ширасэ изменил ему, или когда Тачихара бросил его, или когда первый мальчик, который понравился Чуе в средней школе, неловко сказал ему, что ему нравятся девочки.       Это внутри, прямо в душе, и раньше, когда ему было так...       Человек, к которому он шёл, был Дазай. И осознание того, что у него больше не будет этого, заставляет его плакать ещё сильнее.       Ему удаётся поспать с перерывами, но к тому времени, как он приземляется...       Чуя знает, что выглядит он хреново.       Его глаза опухшие и красные, нос покоцан от салфеток, сам он бледен и измучен полётом и всем остальным.       Когда он проходит таможню, то готов ополоснуть своё лицо в уборной, чтобы попытаться собраться, прежде чем поприветствует свою семью, но...       — Чуя?       Он поднимает глаза и видит, что отец машет ему рукой с другой стороны выхода, и выражение лица того меняется, как только он видит лицо Чуи.       И это странно.       Когда Чуя поступил в университет, он хотел, чтобы между ними было как можно больше дистанции. Потому что он чувствовал, что задыхается. Он больше не хотел чувствовать себя ребёнком. Он хотел, чтобы его отец смог двигаться дальше. Он хотел жить своей жизнью.       Но сейчас...       Чуя прикусывает губу, и хотя он думал, что больше не может плакать, его глаза снова наполняются слезами, когда он проходит через выход, возясь с паспортом.       И он бежит прямо к нему, обвивая руками шею отца в яростном объятии, и снова заливается слезами.       — Чуя, дорогой, что случилось?       Чуя быстро мотает головой, не находя подходящих слов для того, что он чувствует. И чёрт возьми, он не может рассказать отцу и половины всего, у того случился бы сердечный приступ.       — Я просто... — его голос срывается, и он крепче обнимает его, — Я очень скучал по тебе, па.       Это то, что Артюр Рембо никогда не думал услышать снова, и даже если то, что его ребёнок плачет в его объятиях — последнее, что он хочет слышать, у него всё равно немного согревается сердце.       — Боже, любимый, я тоже скучал по тебе. Давай, пошли к твоей сестре, хорошо? Она ждёт в машине...       Чуя неуверенно кивает, позволяя увести себя. И сейчас он этого не понимает, но поймёт — особенно через несколько месяцев...       Как ему повезло, что у него есть такая семья.       И что независимо от того, как сильно он его ненавидит, или сходит по нему с ума, или хотел бы, чтобы тот никогда не появлялся в его жизни...       Дазай уже стал её частью.