Everything or Nothing

      Чуя никогда не был особо хорош в переживании вещей. Он цепляется за обиды, обдумывает их в голове, пока не почувствует, что может двигаться дальше. Но разбитое сердце — это не обида, и Чуя не знает, хочет ли он двигаться дальше.       Это худшее Рождество на свете.       Его отец не задавал ему много вопросов на обратном пути, а любопытные поглядывания Коё в основном заглушались острыми взглядами, в то время как Чуя изо всех сил старался казаться нормальным, уткнувшись лицом в телефон на заднем сиденье, пытаясь посмотреть, писал ли ему Дазай во время полёта.       Не писал.       Чуя прикусывает губу, его пальцы слегка сжимаются вокруг краёв телефона. Почему это вообще имеет значение? Неужели он правда такой жалкий? И вообще, с чего бы ему хотеть услышать что-то от этого придурка—       — Ладно, — Рембо тяжело вздыхает, — Я должен спросить... — Чуя почти ожидает комментария по поводу слёз, потому что его отец до сих пор был достаточно тактичным, чтобы не очень интересоваться покрасневшими глазами Чуи или тем, какие у него пятна на щеках. — ...что случилось с твоей шеей?       — ... — Чуя похож на оленя в свете фар, и он не совсем изображает невинность, когда поднимает воротник своей толстовки повыше, — О чём ты? Моя шея в порядке!       — Тебя будто растерзало дикое животное...       — Нечто вроде животного, — предлагает Коё с пассажирского сиденья.       — Юная леди! — их отец выглядит суровым, сворачивая на шоссе, — Ты говоришь о своём младшем брате.       — Ага, а сколько раз ты заходил ко мне и Акико за три дня?       Рембо слегка позеленел.       — Достаточно, чтобы я пожалел, что позволил тебе пригласить её.       Коё пожимает плечами, скрещивает ноги и откидывается на спинку кресла.       — Я хочу сказать, что Чуе восемнадцать, — говорит она, — Как ты думаешь, что случилось с его—       — Может, меня ограбили, ладно?! — ворчит Чуя, скатываясь по своему креслу и очень краснея.       — Чуя, — его сестра уже посмеивается, — названный грабитель кусал тебя за ухо, прежде чем попросить твой бумажник, или—?       — Коё! — одновременно визжат оба мужчины в машине, один бледный, другой тёмно-бордовый, и её смех наполняет воздух, пока они продолжают ехать домой.       Однако поддразнивания его старшей сестры рассеиваются, когда они остаются одни, их отец исчезает на кухне, чтобы приступить к готовке обеда, в то время как Коё помогает Чуе отнести чемодан в его комнату.       — Анэ-сан, я сам справлюсь... — протестует Чуя, когда она передаёт его чемодан своей девушке.       — Расслабься, дружище, — Йосано закатывает глаза, заправляя чёлку за уши, и тащит чемодан Чуи вверх по лестнице. — Быть ребёнком — значит иметь семью, которая ведёт себя как поехавшие параноики.       Чуе не особо нравится быть объектом паранойи, но ладно.       — Я полагаю, это от Тачихары, верно? — беззаботно спрашивает Коё, когда они идут по коридору в детскую спальню Чуи, и младший рыжий напрягается.       — Э-эм, вообще... — Чуя делает глубокий вдох, — Мы расстались пару недель назад.       — ...Что? — Коё хмурится, её глаза расширяются от шока, — Почему ты мне не рассказал? Я думала, у вас всё шло хорошо?       — Я тоже так думал, но он... — Чуя прикусывает губу, понимая, как это прозвучит. — Думал, что я влюблён в другого парня.       — ...Что, — Йосано моргает, ставя чемодан Чуи в его комнате, — он думал, что ты не забыл своего бывшего?       — Он не мог так думать, — Коё обрывает свою девушку прежде, чем Чуя успевает ответить, — Чуя определённо забыл этого мудака.       Чуя не видит особого смысла скрывать это, тем более что он, вероятно, будет плакать из-за этого ещё во время каникул, так что...       — Он думал, что у меня есть чувства к моему соседу по комнате.       И Коё легко не верить поначалу, потому что единственное, что она знала о соседе Чуи, было то, что тот рассказал ей, когда позвонил, чтобы выговориться об этом самом соседе.       — К этому придурку?       — Ага, — бормочет Чуя, присаживаясь на край кровати, — к этому придурку.       Коё относится ко всему этому разговору довольно несерьёзно, но Йосано замечает подавленное выражение лица Чуи, а также отсутствие зрительного контакта.       — Ну, — студентка-медик пожимает плечами, — Есть?       — А?       — У тебя есть чувства к твоему соседу?       — ... — из-за его молчания Коё начинает пристально смотреть на него, выражение её лица меняется, и Чуя может видеть, о чём она думает.       Что у Чуи есть типаж.       — Чуя, пожалуйста, скажи мне, что ты—       — Это уже не важно, ладно? — тихо говорит Чуя, падая спиной на кровать, — Он не вернётся в этом семестре, так что вряд ли я когда-нибудь... — он с трудом сглатывает, пытаясь убедить себя, что больше не будет плакать, — вряд ли я когда-нибудь увижу его снова.       — ... — Йосано садится на край кровати Чуи, отвернувшись от него. Она не пытается помочь (потому что в его ситуации ничего не сможет), она просто упирается локтями в ноги, многозначительно глядя на Коё, пока рыжая не падает в кресло за столом со вздохом.       — Ты хочешь поговорить об этом?       Чуя быстро мотает головой, тянется за подушкой и обхватывает её руками, перекатываясь на бок.       — Нет.       Коё вздыхает, рисуя невидимые узоры на полу носком туфли.       — ...Так если эти синяки не от Тачихары..?       Её брат съёживается.       — Боже, Чуя...

______________________________

      Дазай, со своей стороны, на пороге самого худшего Рождества в своей жизни.       Или, в общем-то, он не может квалифицировать его как худшее. Это звание, без сомнения, относится к его тринадцатому Рождеству. Но его восемнадцатое Рождество? Это было однозначно самое хаотичное Рождество в его семье за последнее столетие.       Дазай молчит большую часть поездки на такси до поместья, прислонившись головой к окну, притворяясь, что слушает, как его мать болтает о Швейцарии и о том, как много Дазай упустил из-за того, что никогда не приезжал в гости — будто бы она его приглашала, — пытаясь понять, где именно он ошибся.       Почему Чуя расстроился из-за того, что Дазай был рад, что они были соседями?       Что ж. Есть очевидное объяснение, что Чуя, возможно, ожидал признания, но разве то, что сказал Дазай, исключает такую возможность? Он ведь не сказал, что не испытывает к нему никаких чувств, верно? Так что, разве это не должно что-то значить?       Он смотрит на экран своего телефона, прокручивая свою инсту, борясь с желанием отправить сообщение, потому что вряд ли Чуя даже увидит его прямо сейчас.       — Как думаешь, твой отец будет взволнован? Мы уже целую вечность не проводили праздники вместе.       Дазай поднимает голову.       — Я думаю, он будет удивлён, но... — он вздыхает, прикусывая внутреннюю сторону щеки, — есть кое-что, что ты должна знать.       — Что? — она моргает, поправляя шарф.       — Ацуши приехал на праздники.       Её улыбка меркнет.       — Что?       Дазай вздыхает, наблюдая, как в поле зрения появляется поместье.       — Он ни в чём не виноват.       — Я никогда этого не говорила, — отвечает она, потому что знает, что так социально принято говорить и чувствовать, но Дазай слышит разочарование и возмущение в её голосе. — Но тебе не кажется, что он был бы более счастлив провести праздники в Лондоне? Или с семьёй этой женщины?       Она говорит "этой женщины" так, словно это какое-то ругательство, и Дазай вздыхает.       — У его бабушки и дедушки нет опеки, а у папы есть. Если он хочет, чтобы Ацуши был дома на праздники, то это ему решать.       — Но почему он хочет, чтобы он был здесь? — возникает она, отводя взгляд, и Дазай тяжело вздыхает.       Он уже знает, что проведёт большую часть каникул, держа своего младшего брата подальше от неё, и он не ждёт этого с нетерпением.       — Сакуноскэ тоже приедет.       — ...есть ли у твоего отца другие внебрачные дети, которые могут появиться? — сухо спрашивает она, и Дазай испускает самый тяжёлый вздох, на какой только способен.       — Ты не сказала ему, что приедешь.       — И что, это оправдание?       Дазай хочет привести аргумент, что было бы хуже, если бы его отец не хотел видеть своих детей и никогда бы не приглашал их к себе на праздники, но сомневается, что его мать отнеслась бы к этому так же.       И есть ли у неё веские причины расстраиваться из-за того, что его отец имел детей от других женщин во время их брака? Разумеется. Является ли ожидание, что семья будет игнорировать их существование реалистичным или справедливым? Нет.       — Дедушка хотел, чтобы Одасаку приехал, — пожимает плечами Дазай, глубоко вздыхая, когда они подъезжают к поместью. — Это даже не папина идея.       — Ну конечно, — ворчит себе под нос его мать.       Дазай выходит, обходит вокруг, чтобы открыть ей дверь, пока она продолжает возмущаться.       — Хочешь, я зайду внутрь и сообщу ему, что ты здесь?       — Это может быть к лучшему, — беззаботно отвечает она. — Я приду, как расплачусь с водителем.       Дазай со вздохом отворачивается от неё и идёт к дому. Это старое, величественное здание, до сих пор в значительной степени традиционное по своей внешней архитектуре, но современное внутри.       Дверь открывается перед ним ещё до того, как он подходит к ней, и дворецкий ждёт, чтобы взять его пальто.       — Молодой господин, ваш отец ждёт в своём кабинете.       — Спасибо, Хироцу-сан... — Дазай зевает, расправляя плечи, — Как у тебя праздники проходят? Хорошо?       — Не могу жаловаться, сэр.       — Знаешь, тебе серьёзно стоит взять небольшой отпуск, дедушка разрешил бы.       — Я предпочитаю не проводить слишком много времени без дела, правда.       Дазай вздыхает, направляясь к лестнице.       — Ацуши наверху?       — Полагаю, он только что прилёг вздремнуть.       Хорошо. Может быть, тогда он проспит весь этот дурдом.       Дазай поднимается по ступенькам, пробирается к кабинету отца и стучит костяшками пальцев в дверь.       — Па? Это я.       — Осаму? — отвечает знакомый голос, — Пожалуйста, заходи.       Дазай открывает дверь, и реальность его положения — и того, как развернутся остальные его праздники — поразила его довольно быстро.       Его отец сидит за письменным столом, очевидно, только недавно вернувшись из больницы, в белом халате, перекинутом через спинку стула, с закатанными рукавами и ослабленным галстуком.       А на краю стола, скрестив ноги, сидит блондинка, которую Дазай никогда раньше не видел, и которая определённо не может быть старше самого Дазая больше, чем на пять лет.       — ... — Дазай отбивается от абсолютного изнеможения, — Кажется, мы не были представлены.       — О, — блондинка лучезарно улыбается, говоря с сильным иностранным акцентом, — меня зовут Софи, я так рада познакомиться с тобой, твой отец так много рассказывал мне о тебе! — она кажется милой, если не чересчур приятной, но Дазай улыбается, пожимая ей руку, когда она протягивает её ему.       — Я немного удивлён, — признаёт он, глядя на отца с некоторой опаской, — обычно папа не приводит сюда своих друзей.       — Ну, — улыбается Мори, кладя руку ей на бёдро, — Софи не просто друг, — "друг" было кодовым словом для "любовниц" на протяжении всей жизни Дазая, — мы вместе.       — ... — Дазай переводит взгляд с отца на девушку, потом снова на отца, и он просто...       Он смеётся.       Не что-то типа тихого хихиканья, а глубокий, утробный смех, который заставляет его сгорбиться, схватившись за живот.       — О боже...       — Осаму, — Мори истолковывает внезапную истерику сына как что-то связанное с возрастом его девушки, — ты ведёшь себя очень неуважительно.       — О-о... — Дазай вытирает глаза, его плечи трясутся, — Ты даже не представляешь...       — Малыш, — Софи хмурится, поворачивая голову к доктору, — о чём он говорит?       — На этот раз... — глаза Мори становятся ОГРОМНЫМИ при следующих словах Дазая, — она сдаст машиной назад на тебя перед отъездом!       — ... — Мори переводит взгляд с Дазая на свою молодую пассию, и у него внезапно пересыхает в горле, — Твоя... мать здесь?       — На праздники, — тонко улыбается Дазай, его веселье наконец-то угасло, — Впервые за семь лет, разве не здорово?       — Почему ты не сказал мне?!       — Я говорю тебе сейчас, разве нет? — он бросает взгляд на Софи, и его улыбка возвращается обратно. — Ты француженка?       — Почему это важно?       — Она модель или студентка меда?       — Вообще-то, я бросила свой университет, — она заканчивает несколько напряжённо, и тут Дазай догадывается.       Его отец привёз домой на праздники женщину. В их фамильное поместье, вероятно, чтобы познакомить с дедушкой Дазая — чего он раньше не делал.       И она бросила университет.       — О боже, — сейчас Дазаю не до смеха. — На этот раз она точно убьёт тебя.       Мори открывает рот, чтобы возразить, но тут они слышат, как его мать зовёт с лестницы:       — Кто-нибудь дома? Осаму, ты где?       — ...Ты выйдешь и разберёшься с ней, — указывает Дазай, щипля себя за переносицу.       — Ты собираешься заставить меня разбираться с ней в одиночку?!       — Я собираюсь остаться здесь и познакомиться с матерью моего будущего брата или сестры, — те оба напрягаются, и Дазай вздыхает, — Ну, в смысле... она же беременна, верно?       — Не знаю, нравится ли мне этот тон—       — Мне не нравится ничего из этого, — огрызается Дазай, — а теперь иди вниз и разберись. с. этим.       Его отец тяжело вздыхает, встаёт из-за стола, берёт руку Софи и целует её, прежде чем выйти из комнаты, и в тот момент, когда дверь закрывается, Дазай испускает тяжёлый вздох.       — Ну что, ты была в интернатуре в его больнице или что-то в этом роде?       Её молчание говорит само за себя.       Вкус отца Дазая к женщинам не изменился с тех пор, как родился Одасаку. Хорошенькие девушки, лет двадцати с небольшим, умные, но не слишком конфликтные. Чем ближе Дазай к их возрасту, тем меньше они похожи на интрижки и больше на злоупотребление властью. Его отец не видит их таким образом — Дазай знает это, — потому что он никогда не уволил бы девушку за то, что та сказала бы "нет", и уж точно никогда никого не принуждал.       От этого отношения не становятся приемлемыми.       — ...Он очень замечательный человек, — наконец отвечает она. — Тебе повезло, что он у тебя есть—       — Сколько тебе, — Дазай устало вздыхает, — двадцать четыре? — она в ответ горбится, защищаясь, и Дазай мотает головой. — Я не осуждаю тебя. Правда.       — ...Двадцать три, — признаётся она. — Я рано поступила в университет.       — И ты бросила?       — Теперь это звучит так, будто ты фактически осуждаешь меня, — бубнит она, скрестив руки на груди, а Дазай вздыхает, ожидая начала криков в коридоре, но их, как ни странно, нет. — ...Он сказал мне, что живёт раздельно.       — Так и есть, — соглашается Дазай. — Ещё неделю назад моя мама каталась на лыжах в Швейцарии с владельцем регбийной команды, — он вздыхает, — Которого, как я предполагаю, она столкнула со скалы, или он узнал, что она из себя представляет, когда не принимает лекарства самостоятельно...       Софи прикусывает губу, слезая со стола Мори.       — Ты вообще не пытаешься выставить свою семью в лучшем свете, да?       — Я пытаюсь подготовить тебя, — Дазай мотает головой, — потому что это может пойти одним из двух путей.       — ...и какие они?       — Первый: он собирается сказать ей, что не хочет, чтобы она возвращалась, и если это случится, ты в конечном итоге повезёшь его в отделение неотложной помощи, или... — Дазай пожимает плечами, — он собирается сказать ей, что ты здесь со мной, пока справляется с тем, чтобы избавиться от неё, избегая ещё одного судебного приказа.       — Он же не станет на самом деле говорить твоей матери, что мы... — начинает она, и когда дверь открывается, она слышит:       — А сейчас, я так хочу познакомиться с девушкой, которую мой мальчик решил привезти домой на праздники...       У Софи падает челюсть, и Дазай произносит одними губами: "Я же тебе говорил".       — ...и как тебя зовут? — студентка-француженка дёргается, переводя взгляд между родителями Дазая, широко раскрыв глаза.       — Я... эм... Софи?       — Приятно познакомиться, дорогая, очень приятно! — Дазай умудряется выстоять какое-то тупое объяснение того, как он с ней познакомился, и она немного старше, но, как указывает Дазай, очень злобно улыбаясь своему отцу, старше не намного.       В конце концов мать Дазая уводит бедную девушку посмотреть на его детские фотографии, и когда Дазай остаётся наедине с отцом, его фальшивая улыбка исчезает.       — Мило.       — Я не нуждаюсь в осуждении от тебя, — отвечает Мори, пощипывая себя за переносицу.       — Она ровесница Одасаку.       — Послушай, она очень зрелая для своего возраста, и она взрослая, она сама сделала свой выбор.       — Да, она не была впечатлительной молодой девушкой, которая была рада получить внимание от одного из лучших хирургов Японии, — указывает Дазай, потирая лицо рукой. — И ты привёз её сюда?       — Я хотел, чтобы она познакомилась с твоим дедушкой, — говорит Мори. — Что в этом не так?       — О, ну я не знаю, — сухо произносит Дазай, — может, дело в том, что это жестоко.       — Жестоко? — Мори фыркает, поднимая бровь, — Это немного драматично.       — Какие ожидания ты пытаешься ей внушить? — спрашивает Дазай, — Это несправедливо, особенно когда мы оба знаем, чем всё закончится.       — Да будет тебе известно, — Мори скрещивает руки на груди, — Я твёрдо намерен жениться на ней.       — ... — Дазай пристально смотрит на него и решает взять пример с Чуи. — Ладно.       — И это всё, что ты можешь сказать? — Мори хмурится, — "Ладно"?       — Извини, — Дазай чувствует усталость. Не просто как сонливость, а усталость до мозга костей, будто он мог бы просто проспать до пенсии. Или пока он не умрёт от старости. Звучит проще, чем иметь дело с этим. — Поздравляю?       — Я ценю твой сарказм, — отвечает Мори, качая головой.       — Прости, но ты уже женат.       — В данный момент, против моей воли.       — И ты думаешь, что теперь она подпишет бумаги? — Дазай мотает головой. — После стольких лет?       — Ну что ж, довольно неудобное препятствие уже не стоит на пути, — Мори пожимает плечами. Дазай знает, что то, что тот говорит, не должно быть пагубным. Так всегда. У него просто...       Нет времени задуматься об этом.       — Мы больше не боремся за твою опеку, — он вздыхает и лезет в карман за сигаретой. — Это всё или тебе удалось поднять какой-то шум до конца семестра, который я должен уладить?       Это не выходит за рамки возможного, что Дазай может создать проблемы. Дазай это понимает. Тот не это имел в виду...       Так говорит себе Дазай.       — Нет. Всё на отлично, — легко отвечает он. — И у меня нет беременной девушки, так что я бы сказал, между нами двумя—       — Пожалуйста, пойди сходи к своему дедушке, — говорит Мори, доставая зажигалку. — Если мне придётся разбираться с этой женщиной в течение следующих нескольких дней... Я просто не в настроении иметь дело с тобой в данный момент.       — Взаимно, — отвечает Дазай, отталкиваясь от стола отца.       Он не разочарован. Это было бы наивно. Он знал, что его отец намеренно привёз обоих его братьев на праздники, и да, это означало, что его отец пытался улучшить себя в качестве родителя, когда дело касалось других его детей.       Дазай не предполагал, что это относится к нему. А если и предполагал, то не должен был. Он счастливчик — тот, кто всегда имел то, что ему было нужно, кто жил в главном доме, кого никогда не называли ошибкой.       Он не может быть разочарован.       И когда он вспоминает наполненные слезами глаза Чуи этим утром, то знает, что не может чувствовать себя одиноким.       Конечно, жизнь не любит бить по Дазаю, когда он готов к этому, или преподносить ему хреновые новости в малых дозах, — так что на этом она даже не заканчивает.       Дазай стучит в дверь, прежде чем войти в комнату дедушки, ожидая рассеянное "Войдите", прежде чем отодвинуть ширму и зайти внутрь.       Нацумэ Сосэки читает книгу, удобно устроившись в кресле с одеялом на коленях, и когда он поднимает глаза, морщинки вокруг его глаз углубляются от улыбки.       — Осаму, — он поднимает руку, жестом приглашая внука подойти поближе, — Я всё думал, когда же ты приедешь.       — Прости, оджи-сан... — Дазай улыбается, чувствуя, что его грудь наконец расслабляется, и когда он подходит, чтобы обнять дедушку, у него внутри зарождается немного спокойствия от знакомого ощущения чужих рук. И он медлит, задерживаясь на чуть дольше, чем следовало бы. — Мне стоило позвонить.       — Всё в порядке, в жизни уже не так много приятных сюрпризов, — отмахивается от него пожилой мужчина. — Очень хочу послушать, как тебе в университете.       Дазай состроил лицо, а его дедушка фыркает.       — Я знаю, что ты не хотел поступать, но не могло же быть всё так плохо.       Не всё, нет. Дазай может вспомнить одну особую, исключительно хорошую вещь за весь свой университетский опыт.       — ...Я многое узнал.       — Как тебе твоя специальность?       Дазай пожимает плечами и слегка улыбается, когда кошка его дедушки, Ми-чан, вылезает из-под кровати, чтобы потереться о его ноги.       — Лёгкая.       — Но не очень увлекательная? — Нацумэ со смехом качает головой. — Я всегда говорил, что тебе нужно что-то творческое, ничто другое не бросит тебе достойного вызова.       — Только не говори папе, что ты не считаешь мед достойным вызовом, — фыркает Дазай, усаживаясь на пол рядом с кошкой и позволяя ей забраться к себе на колени, пока он почёсывает ей за ушками, — Он будет рвать и метать.       — Он справится, — его дедушка вздыхает, и Дазай слишком хорошо узнаёт чужой взгляд — тот хочет сигарету. Но он бросил четыре года назад. — Я никогда не любил хирургов. Вечно пытаются играть в бога и всё такое. Знаешь, я правда думаю, что он отказался идти на юрфак просто назло мне, — он раздражённо качает головой. — Может, нам стоило найти для тебя по-настоящему абсурдную специальность... Музыкально-театральную там.       — Деда.       — Что? Ты умеешь петь...       — Это не значит, что я умею играть или танцевать, — указывает Дазай. — Я почти уверен, что мюзиклы требуют все три эти вещи.       — Ах... — Нацумэ хмурится, вспоминая, как Дазай танцевал на последней семейной свадьбе. — Ты прав. Лучше не надо, — он ждёт, что Дазай рассмеётся, но... тот этого не делает. — С тобой всё в порядке?       Дазай отрывает взгляд от Ми-чан и поднимает бровь.       — Да. А что?       — Ты мне что-то недоговариваешь.       Дазай тут же переводит взгляд на кошку, его плечи слегка горбятся.       — Я сомневаюсь, что ты хочешь это знать.       — Ты совершил преступление или что-то в этом роде?       — Нет, почему это твоя первая догадка?       — Потому что, — Нацумэ моргает, — я не привык видеть тебя таким пристыженным.       Пристыженным.       Это сильное слово. Не совсем отличается от того, как сам Дазай окрестил бы сейчас своё состояние.       — ...Я кое-кого встретил, — слегка уклончиво отвечает он, не поднимая глаз.       — Ты встречал немало девушек, Осаму, — Нацумэ откладывает книгу. — Что-то случилось?       — ... — Дазай делает глубокий вдох. — Этот человек был очень особенным для меня.       Нацумэ никогда раньше не слышал, чтобы Дазай так отзывался об одной из своих... "подружек".       — Как её зовут?       Дазай чувствует лёгкую тошноту, его руки внезапно становятся липкими, и это так... как будто он вот-вот скажет что-то, что не сможет взять обратно, но если он этого не скажет, то каким-то образом подведёт себя.       — Мне было очень трудно с кое-чем... какое-то время, — признаётся он, его голос такой тихий, такой испуганный, что это привлекает внимание его дедушки.       — Что бы это ни было, это не может быть концом света—       — Его зовут Чуя, оджи-сан, — пробормотал Дазай, наклоняя лицо вперёд, пока чёлка не падает, скрывая выражение его лица, и челюсть Нацумэ слегка упала.       Его зовут Чуя.       Мальчик.       — Ты... — старик пытается подобрать слова, а Дазай не поднимает глаз. — Ты гей?       — Я... — Дазай обхватывает себя одной рукой и мотает головой. — Нет, мне всё ещё нравятся девушки.       — Я не понимаю...       — Я просто... Я не знаю, мне нравятся и те, и другие? — Дазай с трудом сглатывает. — И я думал, что это значит, что я могу... просто игнорировать это. Потому что я не хотел навредить или разочаровать тебя, — он делает глубокий вдох, потрясённый тем, как нервно он себя чувствует, — ...но чувства не уходят, и я не знаю, что делать.       Тишина, которая следует за этим, оглушительна, и если есть одна вещь, с которой Дазай не сможет справиться в данный момент — это быть отвергнутым единственным взрослым, который был постоянным в его жизни. И если у его дедушки есть проблемы с этим... что ж, Дазай уже думает о том, как отступить, взять слова назад, сказать, что он всё тот же человек, и что всё может вернуться к тому, как было раньше—       — Я не разочарован, — Дазай замирает, не смея поверить своим ушам, когда слышит тон дедушки.       В его голосе не слышится злости или отвращения, которые были первыми двумя предположениями его внука.       — ...Нет?       — Мой брат был таким же, знаешь.       Дазай не знает, что он чувствует, когда слышит, как его описывают "такой же", но... эта реакция лучше, чем он ожидал.       — Ты имеешь в виду дедушку Харуки?       — Нет, твой двоюродный дедушка Шики, он скончался ещё до того, как родился твой отец, — со вздохом объясняет мужчина. — Тогда всё было по-другому. Когда он рассказал нашим родителям... — Нацумэ замолкает, поморщившись. — Они сказали ему, чтобы он нашёл себе жену и никогда больше не видел того человека, в котором был заинтересован. И он так сделал, но... через два года умер.       Дазай помнит, как.       — Мне показалось, что это уже слишком поздно, но... Я попытался помочь, по-своему, — Нацумэ качает головой. — Я вовсе не разочарован.       Дазай кивает, тяжело сглатывая, борясь с желанием прижать Ми-чан к груди, будто ему снова пять лет.       — Папа будет.       — Ты не собираешься ему рассказывать?       — Я почти уверен, что его реакция будет не сильно отличаться от реакции твоих родителей, — Дазай отводит взгляд.       — Осаму, — Нацумэ тяжело вздыхает, — мой сын... сложный, и у него есть свои недостатки, но он любит тебя, ты же знаешь.       Дазай не уверен, что он это знает.       — И он может быть кем угодно, но только не гомофобом.       — Я никогда не думал, что он гомофоб, — тихо говорит Дазай, обхватывая себя другой рукой и жалея, что он сейчас не ребёнок. Он хочет, чтобы мир съёжился и больше не усложнялся. Хочет время, когда Чуя мог бы быть просто его другом, и Дазаю не пришлось бы думать об этом так усердно, или чувствовать ужас, когда он думает о перспективе никогда не увидеть его снова.       Чёрт, прошло всего двенадцать часов, а Дазай скучает по нему. Он хочет знать, как у него дела, благополучно ли приземлился его самолёт, так ли он задушен вниманием и раздражён своим отцом, как предполагал.       Он просто хочет услышать его голос.       И это сбивает с толку, смущает и пугает.       — Я просто не думаю, что он захочет иметь дело с контролем со стороны общественности, — Дазай пожимает плечами, — Это привлечёт больше внимания к его собственным проблемам.       — Ну... — уголки губ Нацумэ опускаются, и у Дазая сердце уходит в пятки. Он может сказать это по тону. По выражению чужого лица.       Что-то не так.       — Скоро он получит достаточно внимания, нравится ему это или нет.       Дазай с трудом сглатывает, пытаясь собраться с силами для чего бы там ни было, но —       — Оно вернулось.       Ты никогда по-настоящему не готов, когда это тот, кого ты любишь.       — Ко... — Дазай прочищает горло, даже когда кажется, что его желудок находится в свободном падении. — Когда?       — В октябре.       — Два месяца назад?       — Твой отец сказал, что ты хорошо проводишь время в университете... Я не хотел отвлекать тебя от учёбы, — Нацумэ пожимает плечами. — Это особенное время в жизни молодого человека.       — Ну... — Дазай прерывисто вздыхает, пытаясь сориентироваться. — Какой план? Я знаю, что в прошлый раз, прежде чем всё прояснилось, они говорили о пересадке—       — На этот раз он не в моих лёгких, Осаму, — мягко объясняет Нацумэ, протягивая руку, чтобы погладить внука по голове. — Они не могут оперировать.       — Ладно... — Дазай сжимает руки вместе, чтобы они не тряслись. — Может ли... химиотерапия продлить его?       — За последние два месяца твой отец заставил всех онкологов Токио тщательно обследовать меня, мы даже полетели в Берлин, чтобы изучить экспериментальное лечение.       — И?       — Они сделают так, что мне будет очень комфортно, но... — Нацумэ пожимает плечами и ещё глубже погружается в кресло. — Это всё, что они могут сделать.       Дазай смотрит на пол, и он снова поймал себя на том, что борется со своими эмоциями. Горе, страх, гнев и отрицание. Каждая из них наступает на другую, пытаясь схватить руль и сказать ему, что делать дальше.       — Как долго?       — От шести до десяти месяцев, — Нацумэ проводит пальцами по волосам, и даже если Дазай слишком взрослый для этого — и ему, вероятно, следовало бы перенести это спокойнее, — он прислоняется к ногам дедушки, с трудом сдерживая слёзы. — У меня была очень насыщенная жизнь, Осаму.       — Я... — Дазай прикусывает губу. — Я не готов.       — Не думаю, что это что-то, к чему ты можешь быть готовым, — его дедушка мягко улыбается. — Но я был бы счастлив, если бы вы с отцом начали ладить друг с другом лучше.       — Серьёзно? Ты собираешься сделать это своим предсмертным желанием?       — Неужели это так плохо? Я просто хочу сказать, что для мальчика и его отца иметь хорошие отношения — не самое худшее. Я жалею, что мы с твоим отцом так много времени проводили в спорах, когда он был моложе. Сейчас это кажется пустой тратой...       — Ну, — Дазай тяжело вздыхает, его глаза наполняются слезами всё больше и больше, но он не плачет. — Проблема не во мне.       Слёзы никогда не приносили Дазаю никакой пользы. И хотя он знает, что дедушка утешит его (он единственный, кто когда-либо утешал), он не хочет взваливать это бремя на человека, который... ну...       Умирает.       — …Ты сказал, его зовут Чуя?       Дазай фыркает.       — Это была очень изящная смена темы.       — Кажется, эта тема более продуктивна, — Нацумэ пожимает плечами, подтягивая одеяло повыше, — Он твой... парень? — по его голосу не скажешь, что ему очень нравится эта мысль, но Дазай видит, что тот старается.       — Даже не близко, — Дазай мотает головой. — Мы...       Он точно знает, что они делали прошлой ночью. Они не просто занимались сексом. Он не совсем уверен, знает ли Чуя разницу, но Дазай точно знает.       Это что-то значило.       — Больше, чем друзья, но мы не... — Дазай обрывается с тяжелым вздохом. — Я уже всё испортил.       — Как ты мог всё испортить, если вы не вместе? — мягко спрашивает Нацумэ, — Ты с ним порвал?       — Нет, мы никогда не встречались, — Дазай отводит взгляд. — Но я почти уверен, что он думает, что я не заинтересован.       — Ты больше, чем просто заинтересован, — замечает его дедушка, и когда Дазай напрягается, тот объясняет, — Ты бы не упоминал о нём, если бы не считал его важным. По-моему, ты никогда не называл мне имени ни одной девушки, с которой встречался.       Потому что Дазай и не встречался. Он уже и раньше спал с друзьями. И не с одним, по сути говоря. Никогда больше одного раза — и это всегда было чем-то, о чём они шутили после.       Дазай сомневается, что сможет шутить над этим.       — Ну, как я уже сказал, — он пожимает плечами, прочищая горло. — Он... очень особенный для меня.       — Значит ли это, что я познакомлюсь с ним?       Дазай прикусывает губу и снова мотает головой.       — Нет, не думаю.       — Слишком стесняешься своего старого деда? — Нацумэ тихо смеётся. — Только не говори мне, что его родители не голосовали за меня...       — Тогда они жили в Париже, — Дазай пожимает плечами. — Вообще, именно там он сейчас и находится.       — А будь иначе, ты бы пригласил его на новогодний ужин? — Дазай фыркает, качая головой. Он понимает, что его дедушка пытается подбодрить его после получения таких новостей — и оно работает, насколько это возможно.       — Ну, если бы я знал, что в этом году наша семья будет изображать молодых и неугомонных, тогда да, я бы пригласил, — Дазай закатывает глаза. — Я не уверен, что папа вообще заметил бы его присутствие во время всей этой суматохи.       — А я мог бы взять его поиграть в гольф, — Нацумэ вздыхает.       — С каких пор ты играешь в гольф?       — Не знаю, — пожимает плечами дедушка, протягивая руку, чтобы почесать бороду. — Разве французы не играют в гольф?       — Думаю, это англичане играют.       — Шотландцы, раз уж ты об этом заговорил, — Нацумэ снова вздыхает, — Ах, ну... а как французы развлекаются?       — Ну, он не француз, просто жил там какое-то время... хотя, — Дазай моргает, — его отец француз, так что... там намешано всего понемногу.       — Ай, не суть... тогда мы могли бы выпить по стаканчику джина и выкурить сигару, пока я буду приветствовать его в семью—       — Ты больше не куришь, оджи-сан.       — Я даже притвориться не могу, что хорошо провёл бы время, да?       Теперь Дазай наконец смеётся.       — Было бы проще, если бы ты не говорил об этом так, словно приветствуешь в семью зятя.       — А что? Ты же сказал, что он особенный!       — Так звучит, будто он собирается встречаться с твоей внучкой или что-то такое.       — Ну, это было бы глупо, — Нацумэ похлопывает себя по ноге, и Ми-чан покидает Дазая, прыгая на колени к своему хозяину. — У меня нет внучки.       — Я знаю, — многозначительно отвечает Дазай.       — Тебе было бы спокойнее, если бы я вёл себя так, будто он будущая невестка?       — Нет! — Дазай мотает головой, — Его бы это бесило.       — Тогда как ты хочешь, чтобы я с ним себя вёл?       — Я не знаю... — Дазай потирает рукой лоб. — Как с... слушай, это не важно, я уже сказал тебе, что всё испортил, и ты не встретишься с ним.       — ...И ты сказал, что заставил его думать, что ты не заинтересован? — задумчиво произносит Нацумэ. — Зачем ты это сделал?       — Я сделал это не специально. Но в контексте, чем больше я думаю об этом... это выглядело ужасно, — признаёт Дазай, поморщившись, жалея, что у него нет Ми-чан, чтобы прижаться к ней.       — Ну, расскажи мне об этом.       Дазай не из тех, кто испытывает стыд, но даже он бледнеет при мысли о том, чтобы рассказать дедушке всю историю с контекстом.       — Это немного...       — Немного что?       — Непристойно, — сознаётся Дазай, и Нацумэ вздыхает.       — Это ты, так что ничего нового. Вперёд.       — Эм... Ладно, всё началось... — Дазай рассказывает ему обо всём.       Ночь, когда они встретились. Панини-пресс. Ширасэ. Дазай едет в больницу. "Образовательный эксперимент". Тачихара. И их последняя ночь вместе.       — И... Я не знаю, — вздыхает Дазай. — Я не мог заставить его пройти через всё это.       Нацумэ поднимает бровь. Весь его вид говорит о том, что этот разговор мог бы продолжаться ещё, занимая всё его свободное время.       — Всё что?       Дазай неопределенно проводит жестом вокруг них. На их поместье. На их семью.       — Всё это.       — Как ты думаешь, этот мальчик влюблён в тебя?       — Нет, — машинально отвечает Дазай. — Не понимаю, как он может быть влюблён, — дедушка недоверчиво смотрит на него, и Дазай вздыхает. — Он был в двух отношениях, и я был первым парнем, которого он поцеловал... Я думаю, у него были чувства ко мне, но... — он пожимает плечами, — Я вообще не дал ему узнать меня, — он знает, что вчера вечером много чего открыл о себе. Больше, чем он когда-либо кому-то открывал, кроме... ну, человека, с которым он сейчас разговаривает, но... Этого недостаточно, чтобы исправить то, что он был мудаком в течение четырёх месяцев, верно?       Или всю свою жизнь, если уж на то пошло.       — Но ты узнал достаточно, чтобы влюбиться в него?       — Ам-м, ну, это... — Дазай замирает, глядя на него. — Это было нечестно.       — А иначе ты бы признал это?       Дазай негодующе отводит взгляд.       — Нет.       — Ты меня запутал.       — ...Если бы ты его встретил, ты бы понял.       — Оу?       — Он как открытая книга, — Дазай пожимает плечами, — когда он лжёт, у него появляется небольшая морщинка между глаз. Узнать его не так уж трудно.       — Звучит... — Нацумэ обрывается, — Занятно.       Дазай тяжело вздыхает.       — Да, — соглашается он довольно выразительно, — я знаю.       — И что же ты собираешься с этим делать?       — Что ты имеешь в виду? — Дазай почёсывает затылок.       — Ну, — тот пожимает плечами, — как ты собираешься исправить это?       — Исправить это? — он состроил лицо.       — Я не совсем понимаю, как это работает между двумя мальчиками, полагаю, что драгоценности отпадают... Он любит часы? Цветы? Обещания, которые ты не собираешься держать?       — Слушай, это папина тактика, — Дазай вздыхает, — и кто сказал, что я хочу это исправить? Я только что объяснил тебе, что не хочу втягивать его в это.       — Почему?       — Он... — Дазай щиплет себя за переносицу, — не очень вписывается.       — Это довольно холодная формулировка, — Нацумэ приподнимает бровь. — Времена изменились, Осаму, даже с тех пор, как твой отец был вынужден остепениться и найти себе жену.       — Чего? — Дазай поднимает бровь. — Думаешь, пресса не будет в восторге? И учитывая, что ты уже болен...       — Я не хочу, чтобы ты использовал это как повод не жить своей жизнью, Осаму, — возражает его дедушка, потянувшись, чтобы сжать его руку. — Вот почему я так долго не рассказывал тебе.       — Да, но... он хороший, и он... — Дазай строит лицо, — в основном обычный, и я не думаю, что он смог бы справиться с этим. А даже если бы смог, с чего бы ему это хотеть?       — О, ну, я не знаю... — Нацумэ вздыхает, — Мне говорили, что мужчины в нашей семье обладают особым очарованием.       — Спасибо, — вздыхает Дазай.       — Ой, не скромничай.       — Суть в том, что я не могу это исправить.       — Нет, ты говоришь, что не хочешь исправлять это, — сурово отвечает его дедушка. — Но вот что ты сделаешь.       — Оджи-сан—       — Ты проведёшь вечер, развлекаясь со своими братьями.       — Я так и планировал в любом случае.       — А утром ты ему позвонишь.       Дазай чувствует лёгкую тошноту при этой мысли, потому что он даже не знает, что может сказать.       — Не думаю, что он хочет меня слышать.       — Ну и что? — Нацумэ пожимает плечами, — Он будет знать, что тебе не всё равно. Знаешь, что говорила твоя бабушка?       — ...Нет?       — Половина успеха счастливого брака — это желание открыть рот и что-нибудь сказать.       — Мы не—       — Чувства аналогичные, — Нацумэ вздыхает, — А теперь, почему бы тебе не помочь своему младшему брату собраться к ужину? Он всё утро твердил, как хочет тебя увидеть.       — ...Да, хорошо.       Дазай проводит большую часть вечера, играя с Ацуши, рассказывающем о своём Рождественском списке, а затем перекрёстно сверяется с Хироцу, чтобы убедиться, что Санта принесёт всё, что было в этом самом списке. Ужин был странным. Было определённо неловко, когда ему приходилось притворяться, что Софи — его девушка, но Дазай может сказать по нарастающей напряжённости между родителями, что его мать, скорее всего, закатит какой-нибудь скандал и уедет до конца выходных.       Позже он укладывает Ацуши в постель, сидя с ним за видео на ютубе, пока тот не засыпает, и когда Дазай ложится в свою собственную кровать, он пытается придумать, что скажет утром. К тому времени в Париже уже наступит вечер. Чуя может быть со своей семьёй. Если тот не ответит, должен ли Дазай оставить сообщение, или, может, он должен просто написать?       Он перебирает в уме возможные варианты, пытаясь понять, может ли он вообще что-нибудь сказать, когда не знает, чего вообще хочет. В конце концов, ворочая и переворачивая эти мысли в голове, он засыпает.