Everything or Nothing

      Когда Дазай просыпается утром, у него серьёзно есть все намерения следовать указаниям своего дедушки.       Он просто делает одну важную ошибку в начале:       Дазай проверяет свой инстаграм.       Не по какой-то особой причине — у него просто вошло в привычку проверять по утрам свои социальные сети, когда он просыпается. И, к сожалению, он видит самый последний пост Чуи.       Поначалу это безобидно. Там красивая девушка, рыжая, в которой он сразу узнаёт сестру Чуи, обнимающаяся с чёрноволосой девушкой на ресторанном диванчике. Хреновая часть не в этом.       Хреновая часть — это те двое, что сидят по другую сторону дивана.       Чуя одет в большой зелёный свитер, и фильтр идеально подчёркивает оттенок его глаз. Боже, его улыбка всё ещё бьёт Дазая так, будто ему дают под дых, и он знает, что под шарфом на чужой шее до сих пор есть следы, оставленные самим Дазаем.       Но его взгляд цепляется за четвёртого человека на фотографии.       Блондин. Европеец, улыбающийся в камеру и обнимающий Чую за плечи. По ним скажешь, что им довольно комфортно вместе.       И боже, Дазай хочет оторвать эту руку от Чуи и сломать на ней каждый палец, но...       Чуя не выглядит таким уж разбитым.       Дазай пытается придумать объяснение, и он знает, что Чуя ничего ему не должен, но, возможно, Дазай просто... совершенно неверно истолковал ситуацию. Действительно... они были друзьями, и даже если Чуя так не считает, Дазаю не всё равно. Может, ему просто было... грустно, что Дазай не вернётся в следующем семестре.       Серьёзно, это не выходит за рамки возможного, верно?       Дазай зажмуривается, вспоминая, как Чуя прижимался к нему, как он целовал его после.

// «Ты тоже прекрасен.» //

      Он чувствует, что сходит с ума.

________________________________

      Чуя переворачивается на живот, смотрит на фотографию и подсчитывает лайки, что он получил, пытаясь найти, есть ли среди них один от @daz.osamu_1.       От него нет.       — Ну, в любом случае, он определённо подумает, что ты забыл его, — Йосано зевает, тщательно прицеливаясь, прежде чем бросить зёрнышко попкорна в рот двоюродному брату Чуи, Филиппу (блондин с упомянутой фотографии), — Так что тебе больше не за что стыдиться.       — Так ему и надо, — говорит Коё. — Если спросит, скажи, что у него ещё и член больше.       — Иу, — Филипп хмурится, — Я был рад немного попозировать для вас, но он всё ещё мой родственник...       — Он всё равно не поверит, если я скажу это, — бубнит Чуя, проверяя профиль Дазая, чтобы узнать, постил ли тот что-нибудь с тех пор, как вернулся домой, и когда видит, что нет, Чуя начинает просматривать его последние лайки.       — В смысле не поверит? — Йосано фыркает, — Фил, по-моему, он пытается сказать, что ты выглядишь так, будто у тебя там крошечный эклер—       — Нет, — ворчит Чуя, заметив, что Дазай уже пару дней ничего не лайкал. Он правда не может просто взять и сказать, что Дазай находится на верхнем конце спектра по размеру (да, Чуя угадал/прикинул его размер и прогуглил его, и что? Об этом нормально интересоваться), поэтому просто продолжает, — Я уже раньше соврал ему о... строении парня, чтобы подразнить, и он меня подловил, так что...       — Кажется, ты говорил, что никогда не встречался с этим парнем? — Филипп приподнимает бровь.       — Я не встречался... — бормочет Чуя, чувствуя небольшую подавленность. Трещать о Дазае было эффективной вещью, чтобы его больше ни о чём не спрашивали с тех пор, как он вернулся домой. А это значит, что ему не нужно было лгать о том, был ли у него приступ, когда он был в университете, или о рекомендации своего врача.       Если у Чуи получится пережить ещё один семестр своего курса, то он сможет перейти на частичную занятость. Это дало бы достаточно свободы, чтобы приспособиться к его новым лекарствам или даже восстановиться после операции, если они в конечном итоге пройдут через что-то подобное. Но если его отец узнает об этом до того, как Чуя вернётся на следующий семестр? Всё. До свидания. Его будут вынуждать (или умолять) вернуться домой.       Но Чуя отвлекается от своих мыслей, когда его телефон начинает гудеть. Он смотрит вниз, и его сердце подскакивает к горлу, когда он видит имя на экране.       — Кто звонит? — спрашивает Коё, запрокидывая голову, и Чуя прижимает телефон к груди.       — Никто!       — Чуя, это он?       Он встаёт с кровати и крадётся к двери.       — Это друг из универа... — отвечает он, протягивая руку назад, чтобы нащупать ручку, в это время всё ещё прижимая телефон к груди, пряча личность вызывающего абонента.       — Чуя, мы уже говорили об этом, он факбой. Ты понимаешь, что это значит?       — Я не сказал, что это он!       — Это для твоего же блага, дай мне телефон!       — Это не твоё дело!       И, конечно же, это заканчивается безумным рывком вниз по лестнице, который звучит как грёбаное бегство слонов, из-за чего их отец пугается, почти опрокидывая ризотто, которое он готовит, на весь кухонный пол. Его брат сигает вперёд, чтобы помочь ему удержать кастрюлю, и когда он поворачивает голову, чтобы спросить, что происходит, то видит, как его сын вылетает из входной двери, захлопывая её за собой, а его дочь переступает за ним по две ступеньки за раз.       — Ты знаешь, что делают факбои, Чуя?! Они трахают твою соседку по комнате и передают ей ХЛАМИДИОЗ по возвращении с праздников, а потом БЛОКИРУЮТ тебя в инстаграме и НИКОГДА НЕ ПЕРЕЗВАНИВАЮТ!       Йосано перегибается через перила и лениво жуёт жвачку, наблюдая за разворачивающейся сценой.       — Звучишь так, как на сто процентов забыла его, кисуль.       Коё оглядывается назад, сразу же немного бледнея, пока дёргает за дверь.       — Ну да, забыла, но это было травмирующее событие—       Через входную дверь слышится эхо:       — ДА, но он УЖЕ трахнул своего соседа по комнате!       Рембо прижимает деревянную ложку к груди, разинув рот от изумления.       — Банка ругательств, вы оба... ОЗАКИ КОЁ, ты не пойдёшь за дверь, марш сюда!       — Но Чуя—!       — Кто передал тебе хламидиоз?!       — Никто, папочка, это была моя—!       Дверь захлопывается, и Чуя скользит по ледяному тротуару босыми ногами, дрожа и шипя от холода, когда поднимает свой телефон от груди... только чтобы увидеть, что звонок перевёлся на голосовую почту.       Бля. Бля, бля, бля.       Чуя потирает руки, его дыхание туманится перед ним, когда он борется между собственной тревогой и желанием услышать голос Дазая.       Так. Если Дазай звонил ему, то это, вероятно, было важно, верно? И... Чуя не просто так устроил огромную сцену, выбежав из дома, чтобы не поговорить с ним—       Динь!       Экран Чуи снова загорается.             // Дазай: Перезвони мне, когда сможешь?       Чуя прикусывает губу.       Это не похоже на какого-то факбоя, который передал бы ему хлами-что-то-там, а потом заблокировал бы его в инстаграме. Это немного больше похоже на парня, который держал Чую всю ночь после его первого разрыва и ни разу не пожаловался, когда Чуя обливал его своими слезами.       И, если отбросить наблюдения Чуи о характере Дазая, он просто...       Он очень хочет услышать его голос, поэтому Чуя нажимает на уведомление о пропущенном звонке, его желудок делает парочку сальто назад, когда он поднимает телефон к уху.       Проходит три гудка, и Чуя ловит себя на том, что снова начинается взвинчиваться, но затем —       — Чуя?       Он испускает дрожащий вздох, сам того не желая, и обхватывает себя одной рукой.       — Да?       — Я... — на другом конце провода возникает небольшая нерешительность, каждая секунда которого отмечена ударом молота в груди Чуи. — ...ты на улице?       — А?       — Я слышу машины, — хрипло объясняет Дазай, и рыжий бросает взгляд в сторону, вспоминая, что он стоит рядом с несколько оживлённой парижской улицей.        — Ой, там моя семья довольно шумная внутри, — он прочищает горло, надеясь, что это поможет его голосу не звучать так нервно из-за того, что он врёт, — поэтому я вышел на улицу, чтобы лучше слышать.       — Там холодно? — Чуя дрожит немного сильнее, будто сам вопрос служит каким-то напоминанием.       — Н-не очень, — отвечает он, переминаясь с ноги на ногу, его босые пальцы покалывает от мороза на бетоне.       — Ты должен вернуться в дом, ты, мелкий дурак.       На данный момент Чуя пропускает оскорбление мимо ушей.       — Ты попросил меня перезвонить, так что я подумал, что это важно.       — Ну, я имею в виду... — Дазай обрывается, и Чуя не может понять его тон. Но его что-то гложет, рыжий понимает это. — ...Как там Париж?       — ...Нормально, — отвечает Чуя, заправляя волосы за уши и натягивая шарф повыше на лицо. — Как поживает твоя семья?       Последовала долгая пауза, а затем Дазай произносит:       — Видел, как ты гулял со своей сестрой и её девушкой. Выглядело весело.       — Ага, ну... — Чуя прикусывает губу, желая успокоиться, а не быть таким, бляха, слабым, но вот он здесь. — Было весело, — наступает долгая пауза, и Чуя наконец не выдерживает и выпаливает, как идиот, — Тот парень — мой двоюродный брат.       Его лицо такое красное, и это не имеет никакого отношения к холоду, а Дазай отвечает:       — Оу, — не такой уж огромный вздох облегчения, на который втайне надеялся Чуя, — Я думал—       — Ничего подобного, нет, — бормочет Чуя, глядя в небо. — ...Ты поэтому звонил?       Он не понимал, насколько это было вопросом в лоб, пока не сказал его, и он сразу же пожалел об этом, особенно когда Дазай говорит:       — Нет, эм-м, я...       Чуя колеблется между чувством огромного смущения и беспокойства от того, как звучит чужой голос.       — Мне просто... — Дазай вздыхает. — Мне очень нужно было услышать твой голос.       Чуя делает паузу, у него перехватывает дыхание и он тянется к сердцу, прижимая к нему руку через толстовку. Старая привычка. Он привык думать, что мог бы просто замедлить его, надавив, но...       Чуя всегда был склонен принимать желаемое за действительное.       — Ты в порядке? — медленно спрашивает он, теребя край толстовки, и после ещё более долгой паузы Дазай признаёт:       — Нет, не очень.       Чуя напрягается.       — Что-то случилось?       У Дазая вообще нет энергии, чтобы умышленно путать.       — Я... узнал некоторые хреновые новости.       — Ты хочешь поговорить об этом? — отвечает Чуя, внезапно забыв о холоде и о том факте, что его сестра определённо прижимается лицом к окну гостиной, чтобы лучше видеть.       — ...Это мой дедушка, — тихо признаётся Дазай. — Он болен.       Чуя знает этот тон.       Он означает, что тот не поправится.       — Боже, Дазай... — он обрывается, его голос полон сочувствия, потому что это чувство... Чуя правда понимает его. — Мне очень жаль...       — Могу я попросить тебя о кое чём странном?       Чуя моргает, барабаня кончиками пальцев по задней панели телефона.       — Да, что?       — Не мог бы ты... — Дазай испускает глубокий, смертельно усталый вздох, не подозревая, что они с Чуей по сути находятся в одинаковых позах, но в то время как его лицо обращено к потолку спальни, лицо Чуи обращено к звёздам над Парижем. — Не мог бы ты называть меня Осаму?       Чуя моргает, прикусывая губу так сильно, что это почти больно, потому что парни ещё никогда не просили Чую называть их по имени. И это не кажется ерундой, даже если это так.       — Типа... — он тяжело сглатывает, — Всё время, или..?       — На данный момент.       Чуя быстро кивает, что смешно, потому что Дазай как бы не может этого видеть.       Учитывая то, о чём рассказывает ему Дазай, и тот факт, что тому, вероятно, больше не с кем поговорить, Чуя не должен зацикливаться на этом, но...       — ...Хорошо, Осаму.       Произнесение этого имени вызывает у Чуи мурашки по коже.       Он не может видеть, как Дазай поворачивается на бок, прижимая телефон ближе к уху.       — Я знаю, это глупо, ему уже за восемьдесят, но... Я никогда раньше не думал о том, что он умрёт, — признаётся он тихим голосом.       Чуя прислоняется спиной к кованому железному забору, ведущему во двор перед их домом, медленно сползая вниз, пока не садится на тротуар, подтягивая ноги поближе, чтобы сохранить в них тепло.       — Это нормально, — он воспроизводит слова, которые слышал в кабинете психотерапевта миллион раз. — Люди не задумываются о таких вещах, пока это не случается с ними.       Дазай в этом не так уверен. Он много думал о смерти, но только... не о чьей-то чужой.       — Ты когда-нибудь кого-нибудь терял?       — ...Да, — медленно подтверждает Чуя, подтягивая колени под толстовку, — Мою маму.       — Прости—       — Ты не знал, — Чуя мотает головой. — Она не была больна, — или, ну, они не знали, что она была больна. — ...Но я понимаю ощущение надвигающегося ужаса.       Не то чтобы он хотел объяснять, насколько.       — Становится легче?       Чуя думает об этом, прикусив губу.       — Не знаю. Мне было девять, так что... чем старше я становлюсь, тем больше забываю, — тихо признаёт он. — Но я не думаю, что моему отцу стало легче.       — Он поэтому так тебя защищает?       Рука Чуи поднимается вверх, чтобы снова прижаться к сердцу.       — ...Отчасти, да, — он делает глубокий вдох. — Но у тебя ещё есть время побыть с ним, верно?       — ...Да, а что?       Чуя немного ёрзает, находясь во внутренних спорах, не слишком ли это личное, но опять же, весь этот разговор — личное.       — После того, как моя мама... Я часто думал о том, что бы я сделал, если бы у меня был ещё один день, — помолчав, он добавляет, — Что любит делать твой дедушка?       — Эм... — Дазай медленно выдыхает, немного стыдясь признать, что он не так уж много знает. Он был избалованным ребёнком, и большинство времени, которое он проводил с дедушкой, было посвящено тому, что он хотел делать, а не наоборот. — Ходить в музеи, рыбалку... — он напрягает мысли, — Читать ещё любит. Он большой поклонник поэзии.       — Похоже, мы с ним подружимся, — Чуя слабо улыбается, вытаскивая кончиками пальцев выбившиеся из рукава нитки. — Какую поэзию?       — В основном хокку.       — Знаешь, что я думаю?       Дазай зарывается глубже под одеяла в своей постели, натягивая их на голову, пока не становится темно, и он слышит только голос Чуи. Даже если сейчас только начало дня, он чувствует, что может снова заснуть.       — Что?       — Ты сказал, что он любит музеи, хокку, и, я полагаю, своих внуков. Чем ты занят завтра?       В день после Рождества? Дазай строит лицо.       — Наверное, скучными семейными мероприятиями.       — Почему бы вам с Ацуши не взять его и не прогулять?       — ... — Дазай медленно улыбается. — Он глава семьи, как он может прогуливать?       — Не знаю, но в Токио есть музей хокку. Как думаешь, он там был?       Честно говоря, Дазай вырос в городе и он не знал этого.       — ...Нет, — признаёт он. — Думаю, не был.       — Тогда он, наверное, захочет провести там день со своими внуками, — предлагает Чуя, прислонившись головой к одной из железных балок ворот. — Может, Ацуши напишет ему одно. Он, вероятно, будет в восторге.       — Думаешь?       — Дети, сочиняющие хокку? — Чуя улыбается, качая головой, — Это всегда заканчивается уморительно.       — Полагаю, да... — Дазай кивает, мысленно отмечая этот совет. — Извини, ты, наверное, сейчас хочешь быть со своей семьёй...       Чуя оглядывается на окно, за которым действительно стоит его сестра, наблюдая.       — Всё в порядке. Честно говоря, я рад, что ты позвонил.       — ...Да?       Лицо Чуи немного нагревается, и он слышит, как Коё кричит в его голове, стуча сковородой по кастрюле в ярости: "Он факбой! Перестань делать себя эмоционально открытым!".       Но правда, Дазай его друг. Чем больше Чуя думает об этом — Дазай может быть его лучшим другом, даже если Чуя хочет гораздо большего. Но прямо сейчас это не имеет значения. То, что Дазай сказал вчера, то, что произошло накануне вечером — Чуя пытается отодвинуть это на задний план.       — Ну, ты же знаешь, что они сводят меня с ума... — объясняет он. Следующие слова немного неловкие, и он, очевидно, не совсем откровенен, поэтому признаётся он тихо, — ...и я тоже хотел услышать твой голос.       Это не совсем то же самое, как "я скучаю по тебе", почему-то эти слова кажутся ещё более интимными, но...       — Ты всегда можешь мне позвонить.       Чуя не воспринимает эти слова как чистосердечное признание, как их видит Дазай, который раньше никогда и никому этого не говорил.       — Потому что мы друзья?       — ...Потому что ты важен для меня, — тихо возражает Дазай.       Чуя тяжело сглатывает, пытаясь понять, что это значит для Дазая.       Очевидно, Дазай очень важен для него. Он первый у Чуи в слишком многом, что не имеет значения, сколько времени проходит или как далеко они находятся — Чуе всегда будет на него не всё равно.       Но нет ничего, что сделало бы Чую особенным для Дазая. Чуя не его первый ни в чём. Он просто... друг, которого Дазай завёл в университете. Просто ещё один человек в длинной череде людей, с которыми Дазай уже переспал.       И, возможно, именно дружба делает его важным, потому что если Дазай чувствует что-то даже близкое к тому, что чувствует Чуя... Тогда Чуя не понимает, почему Дазай не звучит так, будто глотает стекло, потому что именно это Чуя чувствовал с тех пор, как сел в самолёт.       — ...Да, Осаму, — вздыхает он, кусая губы, — ты тоже важен для меня.       И потом, есть ещё кое-что. То, что Чуя ему не сказал. То, что определённо не собирается говорить ему сейчас. Наверное, никогда.       — Ты можешь возвращаться внутрь.       — Да, хорошо... — медленно соглашается Чуя. — И ты завтра сводишь его в музей?       — Да, свожу.       — Сделаешь фотку.       — Зачем?       — Потому что ты не заслуживаешь доверия.       — Эй!       Звонок заканчивается смехом, и когда Чуя вешает трубку, он прижимает телефон к груди ещё на несколько секунд, пытаясь всё это переварить.

// «Потому что ты важен для меня.» //

      В паре с:

// «Я рад, что мы были соседями.» //

      Ощущаются как два противоречивых сигнала, и Чуя не знает, что думать.       Он нравится Дазаю или нет?       В любом случае, его ноги ледяные, и ему пора возвращаться в дом.       Ему приходится провести остаток вечера, уклоняясь от вопросов Коё о том, чего хотел Дазай, прежде чем в конце концов добровольно помочь своим младшим братьям и сёстрам лечь спать, готовясь к Санте.

_______________________________

      На следующий день Дазай берёт-таки своего дедушку с младшим братом в музей... И всё это время он не может удержаться от желания, чтобы Чуя был здесь.       Мать Дазая уезжает на следующий день после Нового года, и тогда весь этот фарс может прекратиться, что приносит облегчение всем, хотя и очень озадачивает Ацуши. Дазай снова оказывается в кабинете своего отца, наблюдая через окно, как Ацуши играет с Софи в саду.       — Я предполагаю, ты уже поговорил со своим дедушкой о его личных новостях.       Дазай правда сомневается, что нормальные семьи называют смертельную болезнь "личными новостями", но... это всего лишь догадки.       — Да, поговорил.       — Тогда, полагаю, ты догадываешься, к чему я клоню.       Дазай моргает, наклоняя голову.       — Нет, не думаю.       — ...Я собираюсь стать главой этой семьи, — медленно объясняет Мори. — Мне придётся покинуть больницу, сосредоточившись на управлении нашими финансами и всем остальным. Даже обсуждается возможность баллотироваться в парламент.       — Точно, — Дазай вздыхает, скрестив ноги. — А твои два, скоро три внебрачных ребёнка, молодая любовница и жена с алкогольной зависимостью не будут помехой твоим политическим устремлениям? Ну, в смысле, помимо другой вещи.       Мори поднимает бровь, он уже раздражён.       — Какой вещи?       — О, — Дазай пожимает плечами, откидывая голову назад, — тот факт, что для любого, кто не является девушкой в возрасте двадцати с небольшим лет с комплексом папочки, ты мерзавец? Ну, в смысле, это заставило бы меня дважды подумать, прежде чем голосовать...       — Прости, — Мори моргает, наморщив лоб, — если бы я не знал тебя лучше, то подумал бы, что уловил в твоём голосе обиду.       — Не знаю, па, думаю, что из-за того, что я прошлую неделю притворялся, что моя будущая мачеха была моей девушкой, у меня остался неприятный осадок, — отвечает Дазай, — Особенно, когда она всё равно узнает.       — Послушай, я ценю, что ты сделал это для меня—       — О-о, — Дазай закатывает глаза так сильно, что почти видит свой мозг, — Не говори так, будто ты вежливо попросил меня, вместо того чтобы просто свалить на меня это.       — О, мои извинения, — Мори раздражённо смотрит на него, — Я думал, что между частными школами, автомобилями, каникулами и бог знает сколькими счетами по кредитным картам, которые я оплатил за эти годы, я заслужил небольшую услугу от тебя.       — Я выполнил её, — огрызается Дазай, скрещивая руки на груди. — И я предполагаю, что этот разговор о чём-то ещё, что ты хочешь от меня после того, как "личные новости" твоего отца убьют его, так вот, что?       Мори долго и пристально смотрит на него, прежде чем вздохнуть.       — Знаешь, эта тоска, мелодрама, я понимаю это, когда-то я был в твоём возрасте. Но тебе никогда не приходило в голову, что я наслаждаюсь этой ситуацией не больше, чем ты?       — ...Прошу прощения?       — Ты даже не представляешь, как тебе повезло... — Мори вздыхает. — В девяностые годы, когда твой дед возглавил семью? Боже, всё было по-другому... И я... — он проводит рукой по лицу, — Послушай, я понимаю, что я не тот человек, который когда-либо должен был стать мужем, и особенно отцом — во всяком случае, не так рано...       Он не хотел, чтобы эти слова прозвучали как пощёчина. Он не понимает, как невероятно одиноко чувствует себя Дазай из-за них. Для Мори это просто... честность.       — Но у тебя есть иные возможности. Ты должен быть благодарен за это.       — ...Какие иные возможности? — наконец спрашивает Дазай, не желая обдумывать эмоциональное воздействие всего остального. Только не сейчас. А может, и никогда.       Он счастливчик, помнишь?       — Я не собираюсь выбирать девушку для тебя, Осаму, ты можешь выбрать её сам, — его тон великодушный, будто он оказывает Дазаю какую-то услугу. — Но больше никаких публичных развлечений на стороне. Мы уже довольно скоро попадём в газеты, когда появятся новости о твоём дедушке—       — А ты не думаешь, что беременная двадцатитрёхлетняя девушка будет сюжетом?       — Нам не нужен целый ряд сюжетов, и к тому времени, как это станет достоянием гласности, она станет моей невестой. Мы с твоей матерью уже пришли к соглашению.       — А хоть его будут придерживаться? — спрашивает Дазай, наблюдая, как губы его отца дёргаются от разочарования.       — Ты думаешь, она действительно приехала сюда, чтобы провести время с семьёй? — Мори фыркает и качает головой. — Знаешь, я понимал твоё хреновое отношение, когда ты учился в средней школе, но ты не можешь наказывать меня вечно.       — Тогда зачем она была здесь?       — Потому что она знала, Осаму, — огрызается Мори. — И я бы подготовил себя к этому, потому что такие люди, как она, при первом же дуновении смерти начинают принюхиваться. Как проклятые стервятники, — он качает головой, отводя взгляд. — Я просто рад, что тебе исполнилось восемнадцать раньше, иначе она искала бы способ вернуть своё имя в твой доверительный фонд.       Дазай не сильно реагирует, не сейчас.       — На чём именно вы двое сошлись?       — Десять процентов, — вздыхает Мори, открывая ящик стола, и достаёт пачку сигар. — Она подписывает бумаги и становится одной из самых богатых женщин в Японии.       — А ты получаешь невесту вдвое моложе тебя, — Дазай качает головой, — все в плюсе.       — А ты, — Мори пожимает плечами, — сам выберешь свою собственную невесту. Что больше, чем я когда-либо получал. Чёрт, я даже не говорю тебе не спать с кем попало. Я здесь не злодей, ты же понимаешь, верно?       Молчание Дазая длится достаточно долго, чтобы мужчина почувствовал необходимость надавить.       — Я в курсе, что был хреновым мужем, но мы оба знаем — родителем я был лучше. А ещё мне, оказывается, есть до тебя дело, так что терпеливое, многострадальное отношение, которое ты приберегаешь для этой психопатки? Я бы хотел, чтобы часть его распространялась и на меня—       — Что, если это не девушка?       Мори останавливается, держа сигару на полпути ко рту с зажигалкой в другой руке.       — ...Пардон?       — Жених? — ровным голосом спрашивает Дазай, пристально глядя на него. — Что, если я выберу себе не девушку?       Они смотрят друг на друга.       — ...Не надо, — Мори выглядит измученным, — хоть раз в жизни не делай этого со мной...       — Делать что? — руки Дазая сжимаются.       — Ты не гей, Осаму, ты просто маленький засранец, который намерен заставить меня упасть замертво, прежде чем мне исполнится пятьдесят.       — Я серьёзно.       — Да чёрта с два, — Мори щиплет себя за переносицу. — Ты знаешь, что сексуальная ориентация — это реальная проблема, с которой люди действительно имеют дело? Не то, что можно использовать, чтобы привлечь моё внимание—       — Я делал много глупой херни, чтобы привлечь твоё внимание, — Дазай прожигает его взглядом, волосы на его затылке встают дыбом, — но это не—       — Оу? — Мори ударяет своей зажигалкой по столу с резким стуком. — Когда ты переспал с дочерью моего главного врача во время благотворительного гала-концерта, что ты пытался сделать?       — ...Быть благотворительным?       Мори отмахивается от него, устало качая головой.       — Ты не хуже меня знаешь, что единственная причина, по которой ты должен жениться — это необходимость иметь детей. Чтобы семья продолжалась. Так что, конечно, первые слова, которые ты произносишь, когда я знаю, что тебе будет более чем легко переспать с любой девушкой, у которой есть пульс, это: "Что, если я выберу кого-то, с кем не смогу иметь детей?", — Мори фыркает так озлобленно, что Дазай даже вздрагивает. — Итак, отвечаю на твой вопрос: нет. Для этого у тебя есть твоя личная жизнь.       — ...Моя личная жизнь, — тихо повторяет Дазай. — А оджи-сан говорил, что ты не гомофоб.       — Я не гомофоб! — Мори выглядит так, будто хочет рвать на себе волосы. — Если бы я по-настоящему верил, что это нечто большее, чем ребяческий призыв к вниманию, я бы воспринял это всерьёз, и мы бы всё решили. Но есть ли мальчик, Осаму?       — ...       — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.       Дазай вздёргивает подбородок, чувствуя себя более решительным, чем неделю назад, когда его голова была полна самообманом и мечтаний.       — Нет.       Он не может втянуть Чую в это.       Мори качает головой, раздражение написано на его лице.       — Я так и думал, — он хмурится, когда Дазай встаёт. — Мы не закончили—       — Мне нужно упаковать вещи, — монотонно протягивает тот.       — Нам сперва нужно выбрать несколько имён—       — Я не в настроении, — отвечает Дазай, и он устал.       Так, так чертовски устал, и он больше не видит выхода из этого.       — Куда ты собираешься?       Дазай останавливается, положив руку на ручку двери.       — Ацуши улетает сегодня днём, — тихо говорит он, качая головой и отворачиваясь. — Я не собираюсь пускать его одного.       — Мы собирались попросить Хироцу-сана...       — Он не его семья, — отвечает Дазай, распахивая дверь, — в этом дело, — он хлопает ею сильнее, чем намеревается, так сильно, что вся рама содрогается от силы удара, но Дазаю всё равно.       У него никогда не будет детей. И он никогда не женится. Потому что то, что он чувствует сейчас, это гадкое, разрывающее чувство одиночества в его груди...       Никто не может причинить тебе такую боль, кроме семьи.       Полёт долгий, стабильный: он помогает Ацуши играть в игры на его свитче, смотрит с ним видео "Щенячьего патруля". Помогает ему устроиться в общежитии, разговаривает с преподавателями.       Дазай делает то, что, по его мнению, должен делать родитель, пробегая через действия, которые он едва понимает, пытаясь обеспечить некоторое чувство нормальности.       Они выходят с ужина, и когда Дазай отпускает мальчика, тот сжимает его руку.       — Осаму-нии?       — М-м? — он опустил взгляд и увидел, что большие янтарные глаза смотрят на него с беспокойством.       — Почему ты грустный?       — ... — Дазай опускается на корточки рядом с ним, сжимая обе руки Ацуши. — С чего ты взял, что мне грустно?       — Ты не шутил за ужином. И не сказал девушке, что сегодня мой день рождения, чтобы получить бесплатный десерт.       — Я грустный, потому что на этот раз я заплатил за десерт? — Дазай слабо улыбается.       Ацуши качает головой.       — Ты делаешь это, чтобы рассмешить меня.       — ... — Дазай наклоняет голову, ероша волосы Ацуши, — Я просто устал с самолёта, дружище. А ты разве нет? Пойдём, отведём тебя внутрь—       — Это пугает меня, — тихо признаётся Ацуши.       Дазай делает паузу, отстраняется и с беспокойством смотрит на брата.       — Пугает? Почему?       — ...Когда я вижу тебя в последнее время, ты почти всегда грустишь... — Ацуши замолкает, опустив голову. — Мама тоже так делала, а теперь её больше нет рядом.       — ...Ацуши, — Дазай вздыхает, мягко обхватывая рукой чужую щёку, и притягивает мальчика в крепкие объятия. — Я никуда не уйду. Ну, то есть, я улечу обратно в Токио, но... я всегда буду рядом с тобой, ты же знаешь, правда?       — Тогда... — голос Ацуши срывается, — почему я не могу жить с тобой?       У Дазая щемит в груди.       — Ацуши...       — Я не такой уж большой! Я мог бы поместиться... и я понравился Чуе-сану, мы отлично ладим!       — Ты не можешь уехать со мной в университет... — пытается объяснить Дазай, у него болит в груди при виде дрожащих губ, глаз, полных слёз. — Не потому, что я не хочу, чтобы ты был там — я хочу, но это против правил.       — Я ненавижу это, — бормочет Ацуши, дёргая Дазая за кофту. — Ты же не собираешься всё время жить в общежитии, верно? Как насчёт после него?       — Я не... — Дазай обрывается, не зная, как объяснить всё это, особенно когда это так чертовски сложно, и есть некоторые аспекты, которые Ацуши не нужно знать. — ...Я бы хотел этого, Ацуши, но это зависит не от меня, а от папы.       — Ты можешь попросить его? — с надеждой спрашивает Ацуши. — Не похоже, что у него есть причина, чтобы сказать "нет", так ведь?       — ... — люди спрашивают, раз Дазая не волнуют деньги, то почему он не уходит?       Маленький мальчик напротив него — вот почему.       — ...Я поговорю с ним об этом, когда представится возможность, — заверяет Дазай, снова сжимая руки Ацуши. — Но со мной ничего не случится, ясно? — он протягивает руку, чтобы заправить чёлку мальчика ему за ухо. — У тебя в школе каникулы на Пасху, да?       — ... — Ацуши печально кивает, и Дазай наклоняется вперёд, целуя его в макушку.       — Я приеду к тебе, хорошо?       — Обещаешь?       Дазай торжественно протягивает ему мизинец.       — Ты знаешь, насколько это серьёзно?       — ... — Ацуши невольно улыбается, сцепляя их пальцы вместе. — Осаму-нии?       — Да?       — …Ты же любишь меня, правда?       У Дазая слегка падает челюсть, и он быстро кивает.       — Конечно, люблю, почему ты вообще спрашиваешь?       — Не знаю, — Ацуши отводит взгляд. — Моя мама часто говорила мне это, но... — он выглядит так, будто изо всех сил старается не заплакать, и Дазаю больно думать, что тот так быстро усвоил этот урок. — Папа никогда не говорил.       — ...Папа не умеет говорить о таких вещах, — Дазай притягивает его к себе и крепко обнимает. — Это не значит, что он не любит тебя.       Дазай не знает, что чувствует их отец, но он не хочет, чтобы это стало проблемой Ацуши. Никогда.       — И я люблю тебя, — говорит Дазай, — понял?       Ацуши качает головой напротив его груди.       — Д-да. Но... ты слишком крепко меня обнимаешь...       — Прости-прости... — отвечает Дазай, отпуская его и снова приглаживая чужие волосы. — Ты готов пойти обратно и лечь в постель?       Ацуши кивает, вытирая нос тыльной стороной ладони.       — Можно я позвоню тебе, когда лягу спать?       — Ты же знаешь, что можешь, глупыш.       Когда Дазай выходит, один из учителей останавливает его, положив руку ему на плечо.       — Простите, господин Дазай? Я просто хотел убедиться, что вам есть где переночевать, вы ведь не полетите сразу обратно в Токио, верно?       — Не беспокойтесь об этом, — он вежливо улыбается.       Когда Дазай впервые осознал, что он по сути может пойти куда угодно, это было странно.       Одно дело иметь средства — кредитные карточки и паспорт, которые могут доставить его почти в любое место.       Но свобода? У Дазая этого не было ещё полгода назад.       Поэтому, когда он оказывается на Гар-дю-Норе с паспортом, бумажником и одеждой за спиной, он чувствует себя немного потерянным.       Это навязчиво.       Странно. Определённо странно. В кино парни делают так постоянно, и зрители воспринимают это как романтику, но это же приставуче, верно?

_______________________________

      Чуя расположился на своей кровати с наушниками в ушах, пытаясь закончить лайнить рисунок, когда его телефон начинает гудеть под его животом. Он вытаскивает один наушник, подносит телефон к уху, не глядя на определитель номера, предполагая, что это звонит его отец, чтобы попросить его выключить свет, так как уже почти полночь.       — Да, я как раз собирался—       — Чуя?       Его сердце подпрыгивает до самого горла, и он едва не роняет перо.       — ...Дазай? Разве у тебя не семь утра?       — Ну... — наступает пауза, — Я провожал Ацуши обратно в школу, так что...       Школа. Точно. И Ацуши ходит в школу в...       — Ты сейчас в Лондоне?       — ...Не совсем, — тихо признаётся Дазай, и Чуя садится, заправляя волосы за ухо.       — Тогда где ты?       — ...Пон-Нёф?       Стоп. Стоп. Стоп.       — Что?       — Он был в фильме, "Американец в Париже"?       — Дазай, я жил здесь, я знаю, что это, что ты там делаешь?!       — Я знаю, что ты знаешь, я просто объясняю, откуда я знаю это—       — Дазай.       — ...Я купил билет на перелёт обратно из Шарля-де-Голля, а не из Хитроу, — признаётся он.       Чуя садится совершенно ровно, обдумывая, что делать дальше.       — Когда твой рейс?       — Утром, — наступает момент тишины, а потом, — Слушай, я знаю, что уже поздно, но...       Чуя поймал себя на том, что беззвучно произносит слова, надеясь, что Дазай произнесёт их... И затем тот произносит.       — Могу я увидеться с тобой?       Чуя бросает взгляд на дверь своей спальни, полностью осознавая тот факт, что он спокойный, восемнадцатилетний мужчина, который может принимать свои собственные решения... И какова будет реакция его отца, если Чуя попытается улизнуть в полночь.       — Да, — отвечает Чуя, стараясь минимально шуметь, когда крадучись встаёт с кровати, чтобы порыться в своих ящиках в поисках чего-нибудь более нарядного, чем пижама. — Напишешь мне адрес?       Ему удаётся без особого шума втиснуться в джинсы, и он чуть не падает в обморок от громкого скрипа, который издаёт его дверь, когда он медленно идёт в ванную. Он причесывается, чистит зубы и слышит, как отец зовет его снизу лестницы:       — Чуя, дорогой? Это ты?       Чуя высовывает голову из двери:       — Просто умываюсь перед сном, па!       — Хорошо, я приготовлю большой завтрак утром, договорились? Поспи подольше, ты недостаточно высыпаешься!       — Обязательно, спасибо! — кричит в ответ Чуя, возвращаясь в свою спальню, — Спокойной ночи, люблю тебя!       — И я люблю тебя!       Чуя закрывает за собой дверь спальни, нащупывает куртку и осторожно, о-о-очень осторожно натягивает ботинки. Он засовывает телефон, ключи и бумажник в карманы и выключает свет.       К счастью, его спальня находится на втором этаже, и под окном есть навес, который легко выдерживает его вес, а затем решётка из плюща, с которой он легко может спуститься. Когда его ботинки коснулись земли в саду, Чуя немного впечатлился собой. Ну да, восемнадцать — уже немного поздновато, чтобы заниматься таким, но он никогда раньше не сбегал тайком.       Он должен разбежаться и прыгнуть, чтобы перелезть через садовую стену, но он делает это, перекатываясь через верх и приземляясь на ноги с другой стороны.       Как крутой.       Чуя смотрит на землю, потом снова на свой дом, внутренне осознавая, что он действительно сделал это, как один из хулиганов в кино, и знаете что?       Он крутой.       И да, было бы немного круче, если бы он тайком сбежал из дома, чтобы принять наркотики (которые, по-видимому, не все предназначены для курения, ему всё ещё нужно это проверить) или заняться сексом, а не встретиться с другом из университета, пока тот проездом, но эй.       Всё ещё крутой.       Он спускается в метро, натягивает шарф на лицо и проводит своей карточкой метрополитена. Тут всего лишь несколько остановок, может, двадцать минут, но всё это время мысли в голове Чуи набирают обороты.       Очевидно, когда он попросил Дазая переспать с ним, он не рассчитывал, что всё закончится так. Но он также не понимал, что по сути это будет намного больше, чем секс. Возможно, не для Дазая, но для Чуи это было больше, и...       Как они могут быть просто друзьями после такого?       И почему Дазай прилетел сюда?       Наконец, он добирается до своей остановки, одним из первых выходя из поезда, и торопливо поднимается по ступенькам на улицу, и когда он видит Дазая—       Всё, кажется, останавливается.       Ну, за исключением того, что ничего не останавливается. Там всё ещё пешеходное движение, машины на улице. Чёрт, даже облака начинают действовать, потому что внезапно...       Начинается снегопад.       Не сильный, но крупные, тяжёлые хлопья начинают падать на землю, сверкая под уличными фонарями.       Это красиво.       И Чуя был бы охвачен этим, но...       Дазай выглядит ужасно.       — Что..? — начинает Чуя, его губы размыкаются. — Ты..?       Не то чтобы Дазай вообще может когда-нибудь плохо выглядеть, его волосы причёсаны, одежда всё ещё дорогая, но... Чуя не уверен, видел ли он когда-нибудь кого-то настолько несчастным.       А он провёл половину средней школы в больнице.       Дазай поднимается на ноги, шагает к нему, и прежде чем Чуя успевает сказать хоть слово, Дазай оказывается прямо перед ним, опуская лицо ему на плечо.       Он застывает на мгновение, слишком удивлённый, чтобы по-настоящему отреагировать, но... когда вспоминает, что Дазай рассказал по телефону о своём дедушке... Руки Чуи медленно поднимаются, чтобы обхватить его: одна сзади за шею, в то время как другая вплетается в волосы Дазая, нежно сжимая.       — Ты в порядке? — мягко спрашивает он, и через мгновение Дазай наконец отвечает.       — Мне нужно, чтобы ты сказал мне.       Чуя моргает, пальцами гладя волосы на затылке Дазая и пытаясь понять, что это значит, но когда он отстраняется, чтобы взглянуть на того, чужие руки обхватывают его за спину, прижимая к себе.       — ...Сказал тебе что?       Дазай с трудом сглатывает.       — Если... — он изо всех сил пытается найти правильные слова, потому что, когда речь заходит о Чуе, ничто не бывает лёгким — ну, важные вещи не бывают, но это... — Если я веду себя как мудак.       Чуя моргает, пытаясь сообразить, уже мотая головой:       — Дазай, ты не—       После этого он больше ничего не может сказать.       Не потому, что не хочет, а из-за того, что Дазай поднимает его подбородок, скользя одной рукой вверх, чтобы обхватить затылок Чуи, и следующее, что он знает —       Дазай целует его.       Не насильно или пошло, а отчаянно, и Чуя... Он знает, что Дазай эмоционально уязвим, и что тот, вероятно, просто не хочет быть один прямо сейчас, но...       Он тает.       Его пальцы цепляются в волосы Дазая, и он прижимается ближе, пока они не оказываются вплотную друг к другу, прислоняясь спиной к кирпичной стене по обе стороны канала, и Дазаю кажется, что он никогда больше не сможет отпустить его снова, потому что боже, когда поцелуи ощущались так? Под снегом и при ветре кажется, что во всём мире есть только одно тёплое место — там, где губы Чуи прижаты к его губам.       Мысль сидит в голове Дазая, будто она заползла туда и укоренилась до такой степени, что он больше не может её вытащить.       Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.       Он слегка отстраняется, холодный кончик его носа касается щеки Чуи.       — Прости...       Потому что он знает, что это несправедливо — потому что ему нечего предложить, и он понятия не имеет, что делает, и ему просто...       Одиноко.       Ему так чертовски одиноко, а Чуя — единственный человек, из-за которого всё становится хорошо—       — Эй, — это правда странно, когда он думает о том, что в первый раз, когда руки Чуи были на нём (ну, первый раз, который Дазай помнит), Чуя дал ему пощёчину на неделю вперёд.       Потому что сейчас? Они такие ласковые, когда обхватывают его лицо, притягивая обратно, и этот поцелуй такой нежный, что Дазай чуть не плачет. Слёзы прямо там. Он хочет, но не делает этого, он просто обнимает Чую ещё крепче, его пальцы впиваются в чужую поясницу.       Когда они снова отстраняются, их лбы прижимаются друг к другу, и они оба тяжело дышат.       — Не извиняйся, — шепчет Чуя, и Дазай прикусывает губу, пытаясь подобрать слова, найти объяснение.       Три небольших слова там, пляшут на кончике его языка, но он не сможет забрать их обратно.

// «Для этого у тебя есть твоя личная жизнь.» //

      Чуя не заслуживает того, чтобы быть чьим-то секретом.       Чуя на мгновение закрывает глаза, просто наслаждаясь тяжестью лба Дазая, прижатого к его, до сих пор не осознавая, что он приподнялся на цыпочки. Когда он расслабляется, руки Дазая поддерживают его, будто тот ещё не совсем готов отойти от него.       Рыжий немного потрясён, очень озадачен, и ему больно за Дазая, потому что он может чувствовать чужое горе... или страх самого горя.       — ...Эй, — Чуя наклоняет голову вперёд, ударяясь носом о нос Дазая, наконец-то сумев выбить того из мыслей и привлечь внимание. — Ты голоден?       Когда Дазай услышал о изысканной еде по всему Парижу, его ожидания относительно того, как это будет выглядеть во время его первого визита, немного отличались от того, чтобы сидеть на тротуаре перед кафе, пристроенному к небольшому отелю, уставившись на бутерброд, завёрнутый в вощёную бумагу.       — Не смотри на него просто так, — Чуя толкает его плечом, склонившись рядом с ним с одноразовой чашкой чая в руках. — В моём распоряжении десять евро.       — Я мог бы сам купить, — бубнит Дазай, и Чуя закатывает глаза.       — Не волнуйся, не обеднею.       Дазай тихо ворчит, пойманный где-то между сменой часовых поясов и вызванным стрессом бредом.       — Что это за бутерброд?       Чуя делает большой глоток чая.       — Это как горячий бутерброд с сыром, только с ветчиной и яйцом, — он замечает, что Дазай, похоже, не особо утешен этим фактом, и поднимает бровь. — Что?       — ...Я никогда не пробовал первого, — признаётся Дазай, склонив голову набок.       Глаза Чуи расширяются.       — Кто не пробовал горячий бутерброд?       — ...Я?       — И ты устроил истерику из-за панини?       — Так, во-первых, дело было не в панини, — поправляет его Дазай, аккуратно разворачивая свою полуночную еду.       — О? — Чуя фыркает. — А в чём же тогда?       — В том, что ты мне его не дал.       — Ага, и кто теперь капризный?       — М-м-м... — Дазай впервые за несколько недель по-настоящему улыбается, откусывая кусочек. — Всё ещё ты.       И для того, что, вероятно, является наименее дорогим блюдом, которое когда-либо Дазай пробовал, оно тёплое, успокаивающее и внезапно удовлетворяющее.       — ...Ладно, — вздыхает он, задумчиво жуя. — Теперь я ещё больше злюсь на тебя за то, что ты мне его не дал.       Чуя пожимает плечами, прислонившись к чужому боку, его щека прижата к плечу Дазая, пока он скрещивает лодыжки перед собой. Он наблюдает за машинами, дрейфующими туда-сюда по улице, за снежинками, которые тают, как только ударяются о бетон.       — Я не отказываюсь от своих слов.       — А?       Чуя слабо улыбается, и когда Дазай наблюдает, как тот слегка морщит нос, то понимает, что у него появилась странная привычка считать веснушки Чуи каждый раз, когда рыжий это делает.       Самое большое, что он насчитывал, было семнадцать, но...       С каждым разом он насчитывает всё больше.       — Они были для геев.       Дазай качает головой, будучи на полпути между смехом и стоном разочарования.       — Куникида до сих пор думает, что я пытался назвать его геем за это, спасибо.       — Эх, — Чуя смеётся вместе с ним, слегка сдвигая ноги влево, пока их ступни не спутываются на тротуаре, — если это так сильно его бесит, значит, он латентный.       — Ага, — фыркает Дазай, — или его просто сексуально тянет к калькуляторам.       — И как это вообще работает?       — Не знаю... у него встаёт каждый раз, когда он вводит на них "boobs"*?       — Тебе что, пять?!       — О-о, или ещё есть графические калькуляторы, а это мир безграничных возможностей...       — О боже, — стонет Чуя, откидывая голову назад, — не могу поверить, что я спал с тобой.       Они оба слегка зависают на этом, потому что они были в этаком предварительном затишье — том, где они говорят и делают вещи, которые друзья определённо не делают, а потом просто не обсуждают это после.       Итак, мимоходом поднялось их небольшое... рандеву?       Это нарушение негласного правила номер один в "спать со своим лучшим другом": не говорить, что ты спишь со своим лучшим другом.       — Да, но в таком случае... — Дазай поворачивает голову и бросает на него многозначительный взгляд, — какого хрена ты обделил меня панини?       Чуя хмурится и показывает язык, из-за чего Дазай фыркает.       — У тебя была прекрасная возможность выйти из себя, чтобы получить его!       — Ты серьёзно только что показал мне язык?       — А ты серьёзно держишь на меня обиду из-за бутерброда?       Дазай пожимает плечами, откусывая ещё кусочек.       — Я не могу не думать, что он, вероятно, будет вкуснее, если его сделаешь ты.       — Почему это?       — Во-первых, на вкус будет похоже на победу, — Чуя фыркает, а Дазай добавляет, — и хотя я не эксперт в кулинарном искусстве, я предполагаю, что панини легче приготовить, чем суп, а с тем ты проделал отличную работу.       — ...Ну что ж, спасибо, — Чуя слегка улыбается, — может быть, я как-нибудь приготовлю тебе один.       — Может быть?       — Зависит от того, не выбесишь ли ты меня снова.       Дазай отвечает, показывая Чуе язык, сверкая своим пирсингом, и одного взгляда на него достаточно, чтобы лицо Чуи вспыхнуло, потому что он всё ещё чётко помнит, как эта штука ощущалась в его—       — Ты сказал, что это то, что твоя мама делала для тебя, когда ты болел?       Смена темы разговора происходит так внезапно, что Чуе требуется минута, чтобы прийти в себя, его ресницы трепещут, и он кивает.       — ...Да, она так и делала.       — Нам не обязательно говорить о ней, если ты не хочешь—       — Это было девять лет назад, Дазай, — бормочет Чуя, — Всё в порядке.       — ...Какой она была?       Это то, о чем Дазай думал с тех пор, как попал в больницу. То, как Чуя проверял его температуру. Приготовил суп. Это то, что на самом деле делают матери? Он всегда думал, что это какой-то стереотип из кино.       — ...Креативной, — это первое слово из уст Чуи. — Она часами придумывала для нас с сестрой головоломки по району, когда нам было скучно во время летних каникул. И мой папа... ему всегда нравится придерживаться списков желаний на Рождество и дни рождения, но мама... — Чуя улыбается, и за нежностью в его глазах скрывается боль, которую Дазай сам боится почувствовать. — Она сделала мне музыкальную шкатулку — на заказ — с мелодией песни, которую пела мне перед сном. Когда я был ребёнком, я не понимал, насколько это круто, но сейчас... — Чуя пожимает плечами. — Она была самой лучшей.       Дазай не может себе представить, чтобы его собственная мать сделала подобное. Впрочем, самое заботливое, что она делает с заказом подарков, — это когда она решает зайти немного дальше, чем "Ролекс".       — И ты сказал, что она не была больна? — Чуя снова замирает, и Дазай добавляет, — Ты не должен—       — Всё нормально, — Чуя делает глубокий вдох. — Это началось, когда мне было семь. Моя мама... она была молодой, когда у неё появились я и моя сестра, поэтому она всегда была более активной, чем другие мамы в моём классе, но... внезапно она стала просто... всё время уставать, — медленно объясняет он. — А потом, однажды во время одного из футбольных матчей моей сестры, она упала в обморок, — Чуе не нравится думать о том дне, о том шуме, который она подняла перед тем, как упасть, о том, как это было страшно. — А когда её отвезли в больницу, врачи сказали, что у неё вертиго.       Дазай молча качает головой, слыша, как его отец задаёт с десяток вопросов. Какие тесты они проводили, какой у неё был уровень кислорода, но...       — Когда это продолжилось, и она начала спать ещё больше, они сказали, что это была ранняя менопауза. Потом они решили, что у неё анемия, — Чуя мотает головой. — И это расстраивало её, — сейчас он ненавидит использовать слово "расстраивает", но в то время...       Это просто казалось ерундой.       — Но однажды ночью, ближе к концу лета... она так и не проснулась, — тихо произносит Чуя, качая головой. — Мой отец оставил ей чай на тумбочке и ушёл на работу, но... — он делает прерывистый вдох. — Когда она не спустилась к завтраку, моя сестра забеспокоилась. Поэтому она поднялась наверх и попыталась разбудить её, — Чуя прикусывает губу.       Хуже всего в этом воспоминании был звук, который издала Коё, отчаянно пытаясь разбудить их мать.       — ...Они всё-таки выяснили, что это было? — тихо спрашивает Дазай, чувствуя себя...       Ужасно.       Потому что это никогда не случилось бы ни с кем из его семьи.       Потому что врачи относятся к женщинам по-иному. Потому что деньги всё меняют.       — ...Вскрытие показало, что у неё были серьёзные структурные повреждения сердца, — объясняет Чуя, теперь уже с трудом говоря, но стараясь не показывать этого. — В итоге они смогли предположить, что у неё была недиагностированная аритмия, и эти обмороки... на самом деле были сердечными приступами.       Учитывая сферу его учебной направленности, Дазай уже догадывается, что это значит.       Аритмии — это нарушения сердечного ритма, когда электрические импульсы, регулирующие его, выходят из синхронизации. Это может привести либо к быстрому сердцебиению, либо к невероятно медленному.       В любом случае, это может серьёзно изменить кровоток, достаточно, чтобы вызвать сердечный приступ или инсульт. Последнее было бы более разрушительным, но...       У женщин сердечные приступы часто остаются недиагностированными. СМИ часто заставляют вас думать, что они проявляют те же симптомы, что и мужчины: боль в левой руке, стеснение в груди...       Но не всегда.       У женщины сердечный приступ может проявляться тошнотой, болью в пояснице, потливостью — симптомы, которые можно было бы принять за вертиго. Или раннюю менопаузу.       Это означает, что у неё, вероятно, было несколько небольших сердечных приступов, повредивших структуру её сердца... и однажды ночью у неё, видимо, был немного более серьёзный приступ во время сна, от которого здоровая женщина её возраста могла бы оправиться, но...       Было уже слишком поздно. Она никогда не получала должного лечения.       — Мне... — Дазай обрывается, мотая головой. — Мне жаль.       Чуя медленно кивает.       — Ей было всего тридцать четыре.       Это не то, о чём он часто говорит. Думает он об этом ещё меньше. Оно становится легче, чем старше он становится...       Но это то, что приходит ему в голову каждый раз, когда он идёт спать.       Что, если на этот раз он не проснётся?       — Ты спрашиваешь из-за своего дедушки, верно?       Дазай медленно кивает, и Чуя чувствует, как где-то внутри у него поселяется чувство вины за то, что он не рассказывает ему, но...       Дазай никак не сможет справиться с этим прямо сейчас, и... Чуя хочет быть рядом с ним, не хочет отталкивать его, даже если быть честным было бы правильно.       — Каждый справляется с горем по-своему, но... — Чуя делает глубокий вдох. — Я знаю, что твой дедушка хотел бы, чтобы ты попытался жить своей жизнью.       Дазай одаривает его взглядом.       — Откуда ты знаешь?       Чуя пожимает плечами, подвигаясь к нему ещё немного ближе.       — Просто знаю, — отвечает он, уткнувшись лицом в руку Дазая. Он одет в свою кожаную куртку, мягкую и поношенную, и в неё впитался запах его лосьона после бритья.       — Честно говоря... — тихо говорит Дазай, его сердце колотится в груди от того, что Чуя вот так прижимается к нему, — ...Я не знаю, из чего состоит "моя жизнь".       Чуя поднимает бровь, не отрывая лица от рукава Дазая.       — Почему?       — У меня по сути было всего одно хобби... — Дазай слегка щурится.       — Я помню, — Чуя фыркает, и у Дазая хватает порядочности быть немного робким.       — ...Но я думаю, — взгляд Дазая скосился в сторону, — что в следующем семестре я вернусь в универ.       Чуя подпрыгивает, отстраняется назад и удивлённо смотрит на него.       — Правда? — спрашивает он, немного смущаясь фактом, что не может скрыть неприкрытого восторга в своём голосе.       Дазай кивает, поворачивая голову, чтобы встретиться с ним взглядом.       — Я в любом случае не могу сейчас находиться дома, так что... — он пожимает плечами. — Не знаю, разве это не забота о себе или что-то в этом роде?       Чуя фыркает, качая головой.       — Не совсем, но это начало.       Однако есть одна вещь, которую нужно обдумать — то, что ни один из них по-настоящему раньше не рассматривал.       Они сделали то, что сделали — или Чуя попросил Дазая сделать то, что он сделал, — потому что было понимание, что они больше не будут находиться в непосредственной близости. Не будет никаких последствий, потому что... расстояние.       Но теперь Чуя не знает, куда это их приведёт.       — Так... — Чуя прикусывает себя за щёку и прижимает кончики пальцев к губам, пытаясь разобраться в этом всём. — Что это значит для..?       Он не заканчивает вопрос, ему и не нужно, и Дазай, впервые в жизни, абсолютно честен.       — Я не знаю, Чуя, — вполголоса произносит он, не зная, как объяснить, что сказал его отец, что из себя представляет его семья, что всё это значит. — Я знаю, чего хочу, но... — его голова наклоняется вперёд, так что Чуя не видит его лица. — Знаешь что?       Нервы Чуи так напряжены, что он едва может ответить.       — Да?       — Не могу сказать, что я был счастлив, когда ты был с Тачихарой... — Дазай стискивает зубы при воспоминании о том, как те были вместе, и даже сказать, что "ему это не нравилось" — всё равно что преуменьшить. — Но я думал, что для тебя это будет к лучшему.       — ... — Чуя поворачивается, чтобы лучше видеть его. — Что это значит?       — Он был порядочным парнем, и... — Дазай пожимает плечами, — ты заслуживаешь... — он изо всех сил пытается сказать это, но... — кого-то такого.       — ... — Чуя не уверен, что разговор идёт о заслуженном, но он знает по тому, как Дазай целовал его недавно — это не пустяки. — Ты правда считаешь себя ужасным типом, да?       Дазай не может смотреть на него, он даже не может заставить себя поднять голову.       — Я не могу быть твоим парнем.       Он хочет. Он никогда не хотел вешать ярлык на кого-либо, никогда не хотел чувствовать себя обязанным какому-нибудь человеку, но... боже, он хочет этого сейчас.       — Я понимаю, — Чуя кладёт руку на щёку Дазаю и проводит по ней большим пальцем. — Правда, всё хорошо—       — Нет, — отвечает Дазай, поднимая руку, чтобы взять Чую за запястье и отдёрнуть его ладонь, но он не может заставить себя сделать это, поэтому просто держит его там. — Это не хорошо.       — Из-за того внимания, которое теперь будет уделяться твоей семье, верно? — тихо спрашивает Чуя, не сводя глаз с лица Дазая. — Это не твоя вина.       Обманывать Чую — это вина Дазая. Позволить себе вернуться к нему, когда он знает, что из этого ничего не выйдет.       Чёрт возьми, подвергать себя этому, когда он знает, что его заставят уйти к какой-то девушке, которую он не хочет — это просто похоже на то, что Дазай нашёл способ причинить себе боль, не оставляя следов.       Они не говорят этого. Они не приписывают уровень глубины тому, что они чувствуют, потому что тогда им пришлось бы разбираться с этим.       Но Чуя не давит. Это могло бы всё изменить. Но он знает, что не идеален. Не то чтобы он мог сказать: "Эй, Дазай, ты можешь полностью эмоционально положиться на меня в это трудное время, но ты должен знать, что я могу упасть замертво в любую секунду. Так что эй, жизнь коротка, почему бы нам просто не перейти к свадьбе?".       Чуя не может. Он даже не может утверждать, что он заслуживает Дазая, когда сам лжёт.       — Эй, — Чуя берёт Дазая за подбородок, заставляя того повернуть голову, и когда он это делает... Чуя целует его.       Мягкое, медленное прикосновение, в котором они оба так легко растворяются. Дазай обнимает его одной рукой, крепко прижимая к себе, и Чуя просто расслабляется рядом с ним и вдыхает его запах, не отпуская, пока не почувствует, что напряжение в плечах Дазая ослабевает.       — Ты был довольно честен с самого начала, — шепчет Чуя, чуть отстраняясь назад. — И ещё до того, как ты начнёшь, ты не такой, как Ширасэ.       Дазай напрягается.       — Я не хочу, чтобы ты был каким-то грязным маленьким секретом, хорошо?       Чуя слабо улыбается, вспоминая.

// «Если бы я встречался с тобой… Я бы хотел, чтобы все знали.» //

      — Я думаю... — Чуя делает глубокий вдох, сжимая руку Дазая, — сейчас тебе нужен друг, — осторожно заканчивает он. — А когда всё успокоится, если мы всё ещё будем хотеть одного и того же...       Дазай отводит взгляд.       — Я не уверен, когда всё успокоится и успокоится ли вообще, — тихо протягивает он, чувствуя, как усталость возвращается. — Это мягкий способ сказать, что ты больше не хочешь, чтобы я тебя целовал?       — ... — Чуя наклоняется, чтобы слегка потянуть его за шарф. — Ты можешь целовать меня сколько хочешь.       Дазай одаривает его взглядом.       — Не говори мне такого.       — Почему? — Чуя моргает.       — Потому что тогда я продолжу целовать тебя, — стонет Дазай, закрывая лицо руками, а Чуя фыркает.       — О нет, какой кошмар.       — Чуя—       — Дазай, — он вскидывает руки. — Ты предлагаешь нам снова жить вместе и делать вид, что этого никогда не было? Думаешь, у нас получится?       Молчания Дазая достаточно, чтобы понять, что, вероятно, не получится.       — Мне просто кажется, что это... — Чуя призадумывается, склонив голову набок, — зрелый способ справиться с этим.       — Зрелый? — Дазай выгибает бровь.       — Ну... — Чуя моргает, — Разве нет? Я имею в виду... я ни с кем не встречаюсь, и ты тоже, так что...       Плохая идея. Определённо плохая, и Дазай это знает, но... Есть ли у него сила воли сказать "нет"?       Вообще нет.       И он не уверен, что оставаться в обнимку на скамейке вместе, разговаривая всю ночь напролёт — это то, что делают друзья.       Но это Париж, и никто не знает, кто такой Дазай... и это приятно.       Чуя настаивает на том, чтобы проводить его до аэропорта, несмотря на то, что выглядит как ходячий труп, и когда он оставляет Дазая у службы безопасности, то хватает его за куртку.       — Если ты снова почувствуешь себя плохо, — Чуя качает головой, — ты позвонишь мне?       Дазаю, кажется, немного не по себе от этой мысли, но он кивает.       — Через несколько дней начинаются занятия—       — Я знаю, — обрывает его Чуя, — Но ты позвонишь мне?       — ...да, — Дазай вздыхает. — Хорошо.       Чуе не хочется его отпускать, но он делает это. Но не раньше, чем встанет на цыпочки и поцелует Дазая в щёку.       Он терпеть не может вот так уходить, но сейчас шесть утра, и у Чуи есть более серьёзные проблемы.       Тайком пробраться в свой дом.       Серьёзно, если бы он был более опытен со своим новообретённым титулом плохиша, он бы понял, что вы не сбегаете, прежде чем составить план возвращения.       И теперь вот он здесь.       Ему удалось перелезть через садовую ограду, и теперь ему просто нужно... Он смотрит на решётку, и это случается не часто, даже с его ограничениями, но Чуя чувствует себя не в форме.       Но спускаться гораздо легче, чем карабкаться наверх, и к тому времени, как он добирается до навеса, он знает, что уже давит на себя.       Как, бляха-муха, он пробежал километр за четыре минуты в средней школе?!       Господи, это даже ощущается как заметное отличие от того, когда он занимался ранними утренними пробежками в начале семестра.       Он отмахивается от этих мыслей, подтягивается на подоконник, приоткрывает окно, прежде чем проскользнуть обратно внутрь...       И он завершил задание.       Верно?       Неверно.       Он почти падает на пол с удивлённым визгом, когда на столе вспыхивает свет, ожидая, что это будет его отец или сестра, но—       Нет.       Йосано кладёт на стол свой телефон и пачку "Читос", где она явно ждала его возвращения.       — Прослушивание в качестве массовки для нового фильма "Дети шпионов"?       — Очень смешно, — Чуя строит лицо. — Если ты собираешься сдать меня—       Девушка выгибает бровь.              — Это я отвлекла твою сестру, когда мы услышали что-то в саду этой ночью. И именно из-за меня она спит сегодня утром.       — Это мерзко... — Чуя кривится.       Йосано по-волчьи улыбается ему.       — По крайней мере, я не заставляла её надеть парик.       — Что?       — Не всех тошнит во время "Жизнь Адель"...       — Ладно, ладно... — Чуя изображает рвотные позывы, — спасибо за это. Тогда почему ты не спишь?       — Кто-то должен был остаться и убедиться, что ты не сломаешь себе спину, карабкаясь обратно по этой штуке.       Чуя хмурится, скрестив руки на груди.       — Тогда почему ты ничего не сказала, когда увидела, что я ухожу?       — Потому что ты взрослый, — Йосано пожимает плечами.       — ... — он немного успокаивается. — Ну, я вернулся целым и невредимым, так что...       Йосано довольно угрожающе хрустит чипсами во рту.       — Я вижу, — следует короткое молчание. — Но если ты не ответишь на мои вопросы, я настучу.       Чуя фыркает, расшнуровывая ботинки.       — Я думал, ты спокойно к этому отнесёшься...       — Спокойно? — глаза Йосано слегка сузились. — Ты думаешь, я хочу быть спокойной снохой? Думаешь, мне нет до этого дела?       — Снохой?       Йосано закатывает глаза.       — Ты реально думаешь, что я не попытаюсь жениться на ней? Думаешь, я глупая?       — Ладно, ладно... — Чуя поднимает руки, — Что?       — Где ты был?       — С другом, — Чуя вздыхает, почёсывая шею сбоку. — Мы немного перекусили, и я проводил его до аэропорта, всё.       — Это был тот парень, которого ненавидит твоя сестра?       Чуя проводит руками по лицу, потому что точно знает, как это будет звучать.       — Он не такой, ясно? Он возвращался домой после того, как отвёз своего младшего брата в Лондон, его рейс был не раньше шести, так что мы просто гуляли несколько часов.       Йосано кивает.       — Ты сбежал через окно и провёл на улице всю ночь, чтобы поесть бутерброды с парнем, который оставил тебя плакать в аэропорту после того, как лишил девственности?       — Всё было совсем не так, — возмущается Чуя, мотая головой. — Мы близки, и в последнее время он переживает трудные времена, и нам было о чём поговорить, так что—       — Почему ты сбежал?       — Почему ты отвлекла мою сестру?       Йосано вздыхает.       — ...Туше, — она откидывает чёлку с лица, выглядя совершенно измученной, будучи одетой в оверсайзную футболку Нью-Йоркского университета и шорты для сна. — Но ты не можешь не спать всю ночь, Чуя. И ты не можешь прыгать через садовые стены. Ты же умный парень, ты знаешь это.       Когда Чуя был ребёнком, он думал о взрослении так, что в конце концов люди перестанут говорить тебе, чего ты не можешь делать.       Но когда он получил свой диагноз, стало совершенно ясно, что это никогда не закончится.       — А что случилось с тем, что я взрослый?       — Ты взрослый самоубийца?       Чуя вскидывает руки.       — Это было один раз—       — И у тебя плохой цвет лица, ты похудел, несмотря на то, что я знаю, что твои лекарства обычно помогают тебе сохранить вес, и ты спишь больше по сравнению с тем, как было раньше, — Йосано качает головой. — Посмотри на меня.       Чуя делает это, хотя и неохотно.       — Что?       — Смотри мне в глаза и скажи, — говорит Йосано, барабаня пальцами по ноге, — у тебя был приступ в течение учебного семестра?       — ... — Чуя стискивает зубы, потому что он не может лгать, она узнает. — Один.       — Только один?       — ... — ладно, теперь у него большие неприятности. — Один большой, — признаётся Чуя, видя, как она напрягается, — Но я был полностью проверен моим врачом, никаких структурных повреждений не было, мы меняем мои лекарства—       — Но ты не носишь свой медицинский браслет, — указывает Йосано. — И у тебя повышенное давление, полный рабочий день... — она мотает головой. — Твой кардиолог... он порекомендовал тебе ИКД, так?       Чуя скрещивает руки на груди.       — Я спросил его, могу ли я проучиться ещё один семестр без него, и он сказал "да", окей?       — Чуя... — Йосано щиплет себя за переносицу. — Ты будто даже не понимаешь, насколько это серьёзно. Ты правда можешь умереть.       — Думаю, я в курсе, — огрызается Чуя более чем немного саркастично. — Спасибо.       — Тогда почему ты делаешь всё, что в твоих силах, чтобы убедиться в этом? — ворчит Йосано, протягивая руку за сумкой. — Это предотвратимо, Чуя, удлинённый интервал QT* — это опасно, но это один из немногих случаев, когда риск снижается, чем старше ты становишься, хорошо? Иди сюда.       Чуя недоверчиво мотает головой.       — Это мой выбор, и ты говоришь так, будто это всего лишь одна короткая операция, а потом моя жизнь резко становится нормальной и полноценной, но это не так. И зачем ты хочешь, чтобы я подошёл?       Йосано достаёт кислородный считыватель.       — Дай мне свой палец.       — Это полное вторжение в мою личную жизнь!       Йосано приподнимает бровь.       — Ты смиряешься с этим и делаешь тест сейчас, или я бужу твоего отца, и это будет совершенно другой разговор.       — ... — Чуя ворчит, подходит и засовывает палец в эту дурацкую штуку, наблюдая за загрузочным экраном, пока они ждут, когда появится надпись, и когда это происходит, Йосано качает головой.       — Девяносто... это слишком низко, — протягивает она, и Чуя закатывает глаза, привыкший слышать это. Он уже закатывает рукав, чтобы дать ей прощупать его пульс, потому что студентка-медик или нет, она в основном просто ещё один врач, и он знает, что делать. Она прижимает пальцы к внутренней стороне его запястья, считая, и Чуя уже готов взорвать электрод, когда она вытаскивает манжету для измерения кровяного давления, но он терпит это, не желая будить кого-нибудь ещё.       — Я сейчас упаду замертво? — сухо спрашивает он, когда она отпускает его запястье, получая в ответ острый взгляд.       — У тебя медленное сердцебиение для человека, который только что перелез через стену. Уровень кислорода низкий. И у тебя низкое кровяное давление, — говорит она, качая головой. — Что может только сказать мне, что твои лекарства достигли предела.       Чуя пожимает плечами.       — Мой врач сказал, что всё в порядке.       Неправда. Его врач практически умолял его не делать этого, но...       Если вы спросите Чую, то факт, что он смог выбраться оттуда без другого медицинского браслета? Это значит, что его врача это вполне устраивало.       Йосано пристально смотрит на него, её глаза сужены. Они продолжают молчаливое перетягивание каната, и она наконец вздыхает.       — Ты ведь знаешь, что я выпускаюсь в этом семестре, верно? После этого я начну интернатуру в Токио, — Чуя заметно напрягается. — Так что ты можешь притворяться, сколько влезет, малыш. Но это ненадолго.       Блеск.       Просто блеск.       Значит, вместо отца или сестры ему теперь будет дышать в затылок чуть более пугающая девушка его сестры.       Блеск.       Чуя закрывает глаза и массирует виски.       Всего лишь ещё один семестр.