Everything or Nothing

      Именно так, две недели спустя, Дазай оказывается практически втянутым в приёмную, которая выглядит как что-то из каталога "Pottery Barn": повсюду столы из красного дерева, мягкие ковры. Есть даже вычурные напольные часы в углу, отбивающие время —       Пять часов вечера.       — Откуда мне знать, что это не какой-нибудь шарлатан, который за деньги слушает, как люди ноют? — ворчит Дазай, и Чуя пожимает плечами.       — Я продумал, что у тебя может быть паранойя или что-то такое, поэтому провёл много поисков, и он дорогой. Шарлатаны не стоят дорого.       Дазай пожимает плечами, барабаня пальцами по бедру.       — Ты будешь удивлён.       — И он получил кучу наград от психиатрической ассоциации.       — Мэ, — Дазай закатывает глаза, — он мог это подстроить.       Чуя фыркает, качая головой, пока читает журнал.       — Да, я уверен, что Национальная ассоциация психиатрии — это притон коррупции.       — Ты будешь удивлён, чиби, — бубнит Дазай, постукивая ногой.       Чуя поднимает взгляд, его глаза немного смягчаются, и он протягивает руку, чтобы сжать чужую, наблюдая, как его друг немного расслабляется.       — Это всего лишь один раз.       — ...Я знаю.       — И если тебе не понравится, ты можешь не возвращаться.       — Я знаю, — ворчит Дазай. Вещи, что он готов сделать, чтобы заставить Чую попробовать—       — Дазай Осаму? — секретарша поднимает глаза и дружелюбно улыбается, — Фукузава-сэнсэй готов вас принять.       — ... — Дазай коротко выдыхает, встаёт и, отпустив руку Чуи, направляется к двери.       И терапия — это не совсем то, как они её рекламировали.       Он не лежит на диване, рыдая, с коробкой салфеток, в то время как какой-то странный старик с бородой кивает и говорит ему, что всё это игра его подсознания, рассказывая, что у него на самом деле какой-то Эдипов комплекс...       (Он не уделял особого внимания психологии в старшей школе.)       Нет.       По факту Дазай просто сидит в кресле, глядя на часы, в то время как серебряноволосый мужчина просто расслабляется в своём собственном кресле, делая заметки в блокноте, лежащем на его ноге.       — Что вы записываете?       Фукузава поднимает на него взгляд поверх очков, приподняв бровь.       — Что вы имеете в виду?       — Я ещё ничего не сказал, — поясняет Дазай, откидываясь на спинку кресла, — поэтому не понимаю, что вы записываете.       Фукузава пожимает плечами, откладывая ручку.       — Мой список покупок.       — ...Это выглядит не очень профессионально, — произносит Дазай еле слышно, скрестив руки на груди, и психиатр пожимает плечами.       — Если вы хотите платить мне тысячи йен и час сидеть в тишине — ваше право. Вы можете говорить, когда захотите, — и с этими словами он снова смотрит на список, постукивая по нему ручкой и пытаясь решить, что он хочет приготовить на ужин на этой неделе—       — А что я должен говорить? — ровным голосом спрашивает Дазай. Он знает, что мог бы просто сидеть здесь в угрюмом молчании, но... учитывая тот факт, что он и раньше подумывал над идеей прийти сюда, то относится к этому не враждебно.       — Не знаю, — Фукузава закрывает блокнот и откладывает его в сторону. — Что заставило вас пойти на терапию?       — ... — Дазай меняет позу, чувствуя себя немного неуютно. — Меня заставил мой сосед по комнате.       — Какова была его причина? — Фукузава поднимает бровь.       Их несколько. Дазай может догадаться. Но он выбирает самый очевидный вариант.       — У моего дедушки прошлой осенью обнаружили рак. Он неизлечим.       Фукузава кивает, но не пытается выразить соболезнования.       — Вы очень близки?       — ...Да, — признаёт Дазай, — Когда я рос, он был рядом больше всех.       — Не ваши родители?       Дазай мотает головой.       — Мой отец — хирург. Он работал на долгих, нерегулярных сменах с тех пор, как я был маленьким. Обычно за мной присматривал мой дедушка, когда тот был на работе, или одна из нянь.       — А ваша мать?       Дазай отводит взгляд, роясь в своём внутреннем подручном ящике с оправданиями.       — Когда я был маленьким, она довольно много работала моделью, и я не всегда мог путешествовать с ней, у меня была школа.       — А когда она не путешествовала?       — ...Моя бабушка умерла, когда мне было пять, — пожал плечами Дазай. — Моей матери пришлось взять на себя роль "хозяйки" на семейных торжествах. Так что, даже если она была дома, она была занята.       — Но ваш дедушка, как я полагаю, — глава семьи, — Фукузава давит так, что не кажется, будто он давит. Это больше похоже на естественное продолжение разговора. — И всё это время он присматривал за вами?       Дазай понимает суть, что тот нашёл время, и пожимает плечами.       — Мои родители разошлись, когда мне было одиннадцать, и мой отец был опекуном. Именно тогда он больше всего заботился обо мне.       — Это было трудное время для вас?       — ... — Дазай пожимает плечами. — Наверное. Разве это не нормально?       — Нормально, — легко соглашается Фукузава. — Это был ваш выбор — остаться с отцом?       Дазай так-то не помнит, чтобы это когда-либо обсуждалось.       — Не думаю, что кто-то вообще меня спрашивал.       — А если бы спросили?       Дазай пожимает плечами, чувствуя усталость от этой мысли.       — Я, наверное, хотел бы остаться с мамой, — признаёт он.       — С ней вы были ближе?       Дазай почти говорит "да", но потом понимает, что, несмотря на то, что он всегда предпочитал свою мать... на самом деле он проводил гораздо больше времени с отцом.       — Она была весёлым родителем.       — Но не надёжным?       Нет. Ни в одной вселенной, даже когда Дазай был ребёнком, он не считал свою мать надёжной. Не то чтобы ей было всё равно. Она его обожает. Дазай понимает это. Но... она всегда была забывчивой, и... Она всегда ставила себя на первое место. И разве это не то, что люди должны делать?       — При каких обстоятельствах ваши родители разошлись?       Дазай борется с желанием снова пожать плечами и просто отводит взгляд. В его семье об этом не говорят. Это худшая тайна среди высших классов Токио, но... её не обсуждают.       — У моего отца была любовница, она забеременела, и моя мать узнала об этом, — отвечает Дазай. — Довольно банально.       — И они рассказали вам эти детали в одиннадцать лет?       Дазай сжимает пальцами свои предплечья.       — Я увидел его с ней, и после того, как моя мать ушла, он сказал мне, что я стану старшим братом, — он вскидывает руки, — Я сложил всё вместе.       — И когда вы говорите, что видели их вместе, — Фукузава поднимает бровь. — Что это значит?       Дазай ёрзает, вполне обоснованно испытывая дискомфорт от этих воспоминаний.       — Я зашёл в его кабинет, когда не должен был, и увидел.       — Вы хотите сказать, что видели их близость?       Дазай морщит нос, чувствуя себя неуютно при воспоминании об отце, лежащем на студентке-медике, со спущенными штанами и с её руками, вцепившимися ему в спину.       Как вы можете себе представить, это надолго оставило в нём неприятный осадок.       — Можно и так сказать.       — Ваш отец знал, что вы видели? — Дазай мотает головой, вспоминая, как девушка слегка повернула голову, её глаза расширились, когда она увидела его в дверях.       — В тот момент — нет.       Он пришёл к нему позже, когда Дазай был один в своей комнате, пытаясь понять, что только что произошло, и...       Мори объяснил ему это в лучшем случае сухой терминологией.

// — И я думаю, что будет лучше для всех нас, если мы не скажем маме об этом. Ты же не хочешь, чтобы она плакала, правда? //

      — Что вы тогда чувствовали?       Дазай фыркает, потому что это так стереотипно, но пожал плечами.       — Злость.       — Только злость?       — Я должен был чувствовать... что-то ещё? — он поднимает бровь.       — Нет конкретного определения, как ребёнок должен чувствовать себя в такой ситуации, — Фукузава пожимает плечами, — Но я уверен, что это было сложно для вас.       — ...Наверное, мне было грустно, — допускает Дазай. Он не понимает, почему это так трудно сказать — он плакал почти каждую ночь в течение месяца. Да. Ему было грустно.       — И почему?       — Наверное... — Дазай пожал плечами, — я просто знал, что всё будет не так, как раньше.       Фукузава кивает, скрестив ноги.       — Потому что вы знали, что брак ваших родителей был не таким, как вы думали, — Дазай сдержанно кивает, но больше ничего не добавляет. После долгого молчания возникает вопрос, — Какой момент их разлуки наиболее ярко вам запомнился?       Это Дазаю несложно определить.       — День, когда моя мама ушла.       Фукузава кивает, нисколько не удивляясь — это впечатление довольно типично.       — Как вы узнали?       Дазай переводит взгляд в дальний угол комнаты.       — После школы меня высадила машина, и я увидел грузовик для переезда.       — Никто не предупредил вас заранее?       Дазай мотает головой, на самом деле всё было как раз наоборот.       — За два дня до этого они сказали мне, что будут жить вместе до тех пор, пока всё не решат.       — Но всё, очевидно, сложилось не так.       Дазай качает головой. Он помнит, как шнырял вокруг грузчиков, пытаясь сориентироваться, когда половина мебели в доме исчезла. И его мать была так взволнована, рассказывая ему, как она нашла таунхаус в центре города, как тот был замечателен, как она приготовит для него его собственную комнату, когда вернётся за ним.       — Да, не так, — тихо признаёт Дазай.       — И что вы сделали?       Дазай моргает, склонив голову набок.       — Что вы имеете в виду?       — Когда вы увидели, что ваша мать уходит, — спокойно объясняет Фукузава, — Что вы сделали?       Дазай изо всех сил пытается понять вопрос.       — ...Я помог ей собрать вещи, — Фукузава не отвечает на это, он просто смотрит, позволяя словам осесть, и Дазай ёрзает в тишине. — ...Разве это не нормально?       Терапевт пожимает плечами.       — Вы думаете, это нормальная реакция?       Дазай прикусывает щёку изнутри.       — Это была просто привычка.       — Помогать ей собирать вещи?       — Это было то, что мы делали каждый раз, когда она отправлялась в путешествие, — Дазай кивает, — Она терпеть не может выбирать вещи, так что хочет, чтобы это делал я.       Фукузава обдумывает это, кивая.       — И как всё это повлияло на ваши отношения с дедушкой?       — Наверное... — Дазай задумывается. — Я просто начал видеть в нём того, кто был рядом.       Фукузава откидывается назад.       — И теперь он умирает.       — ...И теперь он умирает, — подтверждает Дазай, чувствуя себя так, словно его ударили в живот.       — Что вы почувствовали, когда он впервые сказал вам об этом?       — ...Только то, что я не был готов, — признаётся Дазай.       Ответная тишина от Фукузавы вокруг этих слов не кажется спокойной, это больше похоже на то, как он наблюдает за рябью, проходящей по воде, будто ждёт, когда слова Дазая улягутся, прежде чем заговорить.       — Как вы думаете, когда бы вы были готовы?       — ...Я не знаю, — отвечает Дазай. Он бросает взгляд на часы, и, к его удивлению, прошло уже пятьдесят минут, и это значит, что их час почти закончился. — Это всё, что мы должны делать?       Фукузава приподнимает бровь, подпирая подбородок рукой.       — Что вы думаете, мы должны делать?       — Не знаю... — Дазай почёсывает затылок, подтягивая одну ногу под себя в кресле, — Я думал, что в какой-то момент вы скажете мне, депрессия у меня или нет, и назначите таблетки или что-то в этом роде.       Мужчина оглядывает его с ног до головы.       — Вы думаете, у вас депрессия?       Дазай стискивает зубы.       — Думаю, я плачу вам именно за то, чтобы вы мне это и сказали, разве нет?       Уголки губ Фукузавы слегка кривятся вверх от чужого раздражённого тона.       — Я бы сказал, что у вас есть депрессия, но мы провели недостаточно времени вместе, чтобы я смог оценить, пойдёт ли вам на пользу лекарство.       Услышав это вслух, Дазай не так удивился, как он ожидал. Может быть, потому что в глубине своей души он понимает, что это не должно его удивлять. Ещё тогда, когда он начал носить бинты, он знал, что у него депрессия. Но с тех пор, как он смог остановиться, он всегда полагал, что с этим покончено.       Это и значит остановиться, верно? Что проблема исчезла?       — Как вы думаете, сколько сеансов мне нужно? — спрашивает он, перебирая ворс на своём рукаве.       — Думаю, что еженедельная встреча была бы разумной. В обозримом будущем.       — Вы имеете в виду на неопределённый срок? — Дазай поднимает бровь.       Фукузава пожимает плечами.       — Я думаю, это необходимо, — на мгновение воцаряется недоверчивая тишина, и вдруг из ниоткуда он спрашивает, — Как бы вы описали свои отношения с сексом?       Дазай почти шарахается от этого.       — ...Что?       — Как часто вы занимаетесь сексом?       — Я не знаю... — он озадачен этим вопросом, — не так много в последнее время.       — И сколько это?       — ...Четыре раза в неделю? — предполагает Дазай, — Если в среднем.       — А раньше было?       — Я не знаю, — он тяжело вздыхает. — Наверное, почти каждый день. Но я восемнадцатилетний парень, разве это не нормально?       — ...Это выше среднего, — Фукузава пожимает плечами. — Почему в последнее время произошло снижение?       — Я перешёл от нескольких партнёров к одному, — отвечает Дазай, — В начале недели он более занят.       — То есть, вы в отношениях?       — Нет, — Дазай мотает головой, быстро поправляя его, — мы друзья, мы просто... иногда пересекаем черту.       — Четыре раза в неделю, — Фукузава берёт другой блокнот, не для списка продуктов. — Как долго?       — ...Чуть больше месяца. Двух, если считать первый раз, когда мы занялись подобным, но тогда мы не были ограничены друг другом.       Фукузава кивает.       — Значит, ваш партнёр тоже не спит ни с кем другим?       Дазай пожимает плечами, потирая руку.       — Я сказал ему, что он может, но сейчас не спит, нет.       — А вы почему не спите?       — ... — Дазай глубоко вздыхает, — Мой отец сказал мне, что с дополнительным вниманием, которое получит семья, я не могу быть таким же "беспорядочным", как раньше, поэтому переключение только на одного партнёра имело больше смысла.       — И почему именно этот партнёр?       Дазай строит лицо, его нижняя губа кривится, и он изо всех сил пытается оставаться беззаботным.       — Это было удобно.       — Удобно как? — Фукузава что-то записывает.       Дазай действительно начинает чувствовать себя немного смущённым.       — Он парень, и он чист, так что я могу обойтись без презервативов...       — Раньше презервативы были для вас большой помехой?       — И мы живём вместе, — добавляет Дазай, — Так что это просто.       Брови Фукузавы взлетают.       — ...Вы имеете в виду соседа по комнате, который убедил вас прийти на терапию?       — Да, — подтверждает Дазай, — мы близки.       — Близкие друзья, которые спят исключительно друг с другом и взаимно заботятся о душевном здоровье другого.       — Вы меня сейчас осуждаете?       — Я просто запутан.       — Близкие друзья не могут спать вместе? — ворчит Дазай, — Я не понимаю, что тут такого запутанного.       — Обычно, когда два человека, которые эмоционально близки друг с другом и имеют сексуально исключительные отношения, определяются как те, которые встречаются.       Ну, когда он излагает это врачебным языком, это звучит именно так, но Дазай знает, какова реальная ситуация.       — Чуя может встречаться с кем угодно, когда только захочет.       — Как бы вы себя почувствовали, если бы он это сделал?       Зубы Дазая инстинктивно скрежещут, а желудок сжимается при одном упоминании об этом.       — Я никогда не говорил, что мне всё равно.       — Тогда почему бы не сделать отношения официальными? — Фукузава наклоняет голову набок. — Я предполагаю, что это избавит вас от лишнего стресса.       — Это сложно, — ворчит Дазай, и его терапевт слабо улыбается.       — Тогда хорошо, что вы мне платите.       — ... — он вздыхает. — Во-первых, — он поднимает палец, — я не хочу быть в отношениях. Во-вторых, — он поднимает ещё один палец, — мой отец уже выразил, что я буду оторван от семьи, если буду публично встречаться с парнем. И в-третьих, — он поднимает третий палец, — я не хочу, чтобы он был вовлечён в полную и абсолютную массу проёбов, которые составляют мою семью.       Фукузава ещё что-то записывает, и на мгновение он не уверен, к какой части этого высказывания хочет приступить в первую очередь.       — А как бы точно вы описали свои чувства к Чуе? — Дазай колеблется, и мужчина разводит руками, — Всё, что вы здесь скажете, останется между нами, хорошо?       — ... — Дазай тяжело вздыхает, чувствуя себя глупо, признавая это сейчас, после того, как преуменьшал это же в течение последних пяти минут. — Я влюблён в него.       — И поэтому вы не хотите, чтобы он связывался с вашей семьёй?       Дазай пожимает плечами, но ответ на поверхности.       — Чуя уже встречался с кем-нибудь из вашей семьи?       — С двумя моими братьями, — подтверждает Дазай, чувствуя некоторое напряжение. — Он дважды встречался с моим старшим братом: один раз, когда я переезжал в общежитие, и ещё раз, когда я был госпитализирован с гриппом прошлой осенью.       — А ваш другой брат?       — Ему семь, — Дазай пожимает плечами, — и мне нужно было, чтобы кто-нибудь присмотрел за ним, пока я сдавал экзамен.       — Он им понравился?       — Одасаку сказал, что он показался порядочным парнем, а Ацуши практически боготворит его.       — Значит, вы не беспокоитесь о том, чтобы Чуя контактировал с этой частью вашей семьи?       — У обоих моих братьев другие матери, — он пожимает плечами, — они не росли в том доме.       Фукузава кивает, будто это объяснение не вызывает больше вопросов.       — А вам было бы спокойно, если бы Чуя познакомился с вашим дедушкой?       Дазай тяжело вздыхает, его взгляд устремляется на часы, но теперь время течёт очень медленно.       — По правде говоря, мой дедушка хочет с ним познакомиться.       — То есть, вы рассказали дедушке о ваших отношениях?       — Вроде того, — пожимает плечами Дазай, — тогда мы с Чуей не общались, поэтому я сказал "нет".       — Но если кто-то из них снова проявит интерес, вы согласитесь?       — ... — Дазай испускает ещё более тяжелый вздох. — Думаю, да.       — Значит, когда вы говорите, что не хотите, чтобы Чуя был связан с вашей семьёй, — Фукузава листает свои записи, — Вы по сути не имеете в виду всю вашу семью?       — ...Наверное, нет, — признаёт Дазай, с трудом сглатывая.       — Вам будет спокойно, если он познакомится с вашими родителями?       — Нет, — категорично отвечает Дазай, почти даже яростно, и терапевт делает паузу.       — ...Потому что вы стыдитесь его пола?       Дазай быстро мотает головой.       — Я уже пытался открыться отцу, я не стыжусь этого, — теперь уже нет, по крайней мере. Он не стыдится с тех пор, как узнал, что его дедушка не имеет ничего против этого.       — Вы даже не представили бы его как друга?       — Нет.       Фукузава барабанит ручкой по своему бедру.       — Почему?       — В смысле "почему"? — Дазай моргает, сбитый с толку.       — Вы держите всех своих друзей подальше от родителей?       Ах. Теперь Дазай понимает.       — Обычно нет.       — Но Чуя отличается?       — ... — Дазай откидывает голову на спинку кресла. — До него легко добраться, — он закрывает глаза и потирает лицо руками. — Наверное, это звучит как паранойя.       — Это звучит как защита, — Фукузава пожимает плечами. — Именно поэтому, не так ли? — Дазай пристально смотрит на него, и мужчина добавляет, — Вы не хотите, чтобы они заставили его чувствовать те же эмоции, которые вы ассоциируете с ними.       Это кажется режущим прямо в сердце, переосмысливая то, что Дазай всегда чувствовал, будучи погребённым под слоями отрицания и откупов.       Он счастливчик. На что ему жаловаться? У него всё в порядке.       Это не депрессия, а подростковая мелодрама.       Он не хочет умереть, он хочет внимания.       Ему не одиноко, он просто хочет лёгкого секса, а если он ещё и разозлит кого-то этим?       Тем лучше.       Оторвать этот струп означает подтвердить уродливую, гноящуюся рану под ним, а Дазай даже не хочет признавать, что она существует.       Как он может, если знает, из-за кого она там появилась?       — Вы бы чувствовали себя комфортно, позволив Чуе познакомиться с вашей матерью?       Это бьёт его в живот, как нож, и Дазай больше не хочет говорить об этом, поэтому просто мотает головой.       — Когда вы думаете о ней, что вы чувствуете?       Дазай зажмуривает глаза так сильно, что видит кровеносные сосуды под веками. Обычно он лучше держит себя в руках, чем сейчас, но...       Он редко бывает в ситуациях, когда его по-настоящему заставляют быть открытым. Он не знает, как справиться с выходом из строя, чувствуя себя таким измученным и незащищённым. Его единственный защитный механизм — носить радостную маску и превращать всё в шутку — не работает на терапии.       — ...Почему вы помогли ей собрать вещи в тот день, Дазай?       — Я уже сказал вам, — начинает Дазай, — это была привычка.       — Вы просили её не уходить? — это повисает в воздухе на некоторое время, прежде чем Дазай снова мотает головой. Фукузава повторяет свой вопрос, на этот раз так тихо, что Дазай почти чувствует себя раненым этим. — Почему вы помогли ей собрать вещи, Дазай?       Горло Дазая сжимается и першит, глаза горят, но... Он не плачет. Пока нет.       — Я не хотел, чтобы она оставалась.       Признать это вслух так трудно, будто он говорит что-то постыдное, что-то, что человек не должен говорить.       — Она часто говорила с вами о вашем отце?       Дазай молчит так долго, что терапевт предлагает:       — Вы не должны ничего отвечать, если не хотите—       — Нет. До тех пор, пока не узнала, — монотонно отвечает Дазай, крепко обхватив себя руками.       — Вы напоминаете ей его?       — Он мой отец, — пожимает плечами он, чувствуя неуверенность. — Есть сходства.       — Она говорила, что вы выглядите похоже?       — ... — Дазай мотает головой. — Личные черты.       — Схожее чувство юмора, или..?       Дазая слегка тошнит.       — Схожие пороки.       — То есть?       — Это звучит плохо, но она не это имела в виду... — начинает он, и Фукузава спокойно кивает.       — Я не сомневаюсь. Что она сказала?       — ... — Дазай щиплет себя за переносицу. — Просто... всегда быть откровенным с девушками насчёт ожиданий.       — Какого рода ожиданий?       — ...Что... Я не смогу держать его в штанах, — во всяком случае, это зацензуренная версия. Дазай не хочет повторять фактическую формулировку.       — Сколько вам было лет, когда она впервые сказала это вам?       — ...Кажется, одиннадцать. Где-то тогда, — Дазай делает паузу, увидев выражение лица Фукузавы. — Ей всегда нравилась водка, — продолжает он, будто это как-то оправдывает её. — Она не всегда такая.       — Она много пила в вашем присутствии? — Дазай скорчил лицо, но ничего не ответил, так что Фукузава перешёл на другую тему. — Сколько вам было лет, когда вы начали сексуальную активность?       Дазай щурится, пытаясь вспомнить.       — Думаю, мне было четырнадцать, но это было близко к моему дню рождения, так что я не уверен.       — Вам исполнялось четырнадцать или пятнадцать?       — Четырнадцать, — Дазай пожимает плечами, — Разве это не нормально?       — Сколько лет было вашей партнёрше?       — Эм... — Дазай задумывается, — Она только закончила старшую школу.       Ручка Фукузавы останавливается.       — Значит, ей было восемнадцать?       Дазай по-совиному моргает, впервые искренне недоумевая, почему это может быть странно. Если уж на то пошло, другие мальчики в его классе вели себя так, словно он был богом, когда он рассказал им об этом.       — Девятнадцать.       — И вам было четырнадцать, а возможно и тринадцать?       — Вероятно, четырнадцать, — обрывает его Дазай, мотая головой, — и не надо говорить это так.       — Как?       — Я очень хорошо провёл время, — указывает Дазай. — Она была великолепна и очень поучительна, здесь нет никакой "травмы".       — Вы бы занялись сексом с тринадцатилетней девочкой?       Дазай отпрянул, оскорблённый и возмущенный самой этой мыслью.       — Нет, господи, конечно же нет—       — Вам в этом году исполняется девятнадцать, так ведь?       — Я парень, — огрызается Дазай, — она не удерживала меня и не "забирала моё целомудрие". Если на то пошло, я был тем, кто начал ухаживать за ней первым, и я инициировал эту близость.       — Как?       — Я поцеловал её, — Дазай пожимает плечами, как будто это всё, что нужно сказать.       — Вы инициировали сексуальный контакт?       — Ну, нет, но я определённо с энтузиазмом согласился, когда она предложила.       Фукузава барабанит пальцами по бедру.       — Возможно, в Японии тринадцать лет и является возрастом согласия, но в психиатрических кругах и международном сообществе считается, что это всё ещё нежный возраст.       — То есть?       — Вы бы занялись сексом с тринадцатилетним мальчиком?       — Нет.       — Но вы только что сказали, что это было иначе, потому что вы парень, — Фукузава пожимает плечами. — Это другое?       — Да, — говорит Дазай, — это другое.       — Почему?       — Потому что я всегда был доминирующим сексуальным партнёром, — лаконично отвечает Дазай. — Даже тогда.       — Значит, вы считаете, что всё держали под контролем?       — Да, — Дазай чувствует себя таким усталым на данный момент, он не понимает, как люди делают это каждую, блять, неделю.       — Значит, вы доминировали над ней? — Фукузава поднимает бровь. — Вы принимали активное участие в половом акте?       — ...Ну, нет, очевидно, я не мог, это был мой первый раз, — натянуто объясняет Дазай. — Но она дала мне возможность выбора, и я говорил ей, чего хочу, — он пожимает плечами, — Это было приятно, и мне не снятся кошмары из-за этого, если это то, о чём вы спрашиваете.       — Но с тех пор вы — тот, кто доминирует в ваших сексуальных отношениях?       — Да, почти всегда.       — Почти?       — Чуя недавно вроде как немного поменял ситуацию. Не совсем, но он был на мне сверху, и... — Дазай пожимает плечами. — Мне показалось, что он всё контролирует. И я не испугался, прежде чем вы попытаетесь сказать, что у меня есть какие-то глубокие проблемы с сексом—       — Я никогда этого не говорил, — Фукузава пожимает плечами. — Но допустим... Чуе тринадцать, — Дазай чувствует, как к горлу подступает тошнота, и он уже мотает головой, — и он с кем-то вашего возраста делает то же самое. Это будет нормально?       — Нет, — Дазаю плохо от одной этой мысли. — Нет, но это не одно и то же.       — Потому что он был бы на стороне сексуального проникновения? Полагаю, вы это имеете в виду, верно?       — Это не... — начинает Дазай, пытаясь найти оправдание, но впервые...       Он не может найти его.       — Вы рассказали кому-нибудь из взрослых о случившемся после того, как это произошло?       — ...Не совсем, но мой отец узнал, — отвечает Дазай, — Он видел, как я тайком уводил её из моей комнаты в конце рабочего дня, который он проводил в нашем доме.       — Что он сказал по этому поводу?       — Что я был слишком мал, чтобы заниматься сексом, — Дазай пожимает плечами. — И он беспокоился о том, использовал я защиту или нет.       — Вы использовали?       Дазай кивает.       — Он провёл со мной беседу об этом, когда узнал, что я смотрю порно. И у неё в сумочке были презервативы, так что... — он пожимает плечами. — Я был взбешён.       — Почему?       — Он фактически разрушил жизнь этой девушки, — Дазай хмурится, вспоминая. — Он подёргал за какие-то ниточки, выгнав её из университета, и уволил с работы, так что я даже больше не мог её увидеть—       — Кем она работала, поточнее?       — Она готовила меня и ещё нескольких ребят из родительского окружения к вступительным экзаменам, — уточняет Дазай, — Я понимаю, наказать меня, но она даже не была его ребёнком...       — Вы не думали, что он пытался защитить вас?       — Нет, — Дазай фыркает, — он определённо наказывал меня.       — Он когда-нибудь это говорил?       — Ну, нет, но он был зол на меня, и он был тем, кто трахал каждую студентку-медика в городе без презерватива, так какого хрена это его вообще касалось, когда это делал я?       Фукузава склонил голову набок.       — Как вы считаете, он мог подумать, что её возраст был неуместным?       — Я не знаю, — шипит Дазай, и на этот раз он не может скрыть свой гнев, он прямо там, на поверхности, рычит под его кожей. — Она была достаточно взрослой, чтобы быть в его вкусе, возможно, из-за этого он чувствовал себя некомфортно.       — Так некомфортно, что он увёл её подальше от других детей?       — Причина была не в этом, всё было не так—       — Как звонок в её университет мог наказать вас, Дазай?       Его ногти впиваются в ногу, и он чувствует себя ужасно уязвлённым.       — Я... не знаю.       — Ваша мать узнала об этом?       Зубы Дазая скрежещут друг о друга.       — Да, он рассказал ей.       — Какова была её реакция? — Фукузава постукивает ручкой по блокноту.       — ...Она сказала, что я разрушил жизнь этой девушки, — отвечает Дазай, закатывая глаза, — когда отец был тем, кто раздул из мухи слона.       — Она не посчитала, что вы были слишком молоды?       — Она никогда такого не говорила, — Дазай мотает головой.       — Что именно она сказала?       Дазай вскидывает руки, пытаясь вспомнить.       — Она не поверила мне, когда я сказал, что это был мой первый раз.       — Почему?       — Мне всегда признавались в симпатии в средней школе. Видимо, когда она увидела, как я получаю письмо от девочки, когда однажды уходил домой, то предположила, что я сплю с ней, — он пожимает плечами. — Тогда мне определённо было тринадцать. Так что, если это не было проблемой, я не понимаю, почему бы ей было не всё равно на другое.       — Вы продолжили быть сексуально активным сразу после этого?       — Настолько, насколько мог, — подтверждает Дазай. — Мне нравилось.       — Где девушки были старше?       — Обычно да, но чаще всего они были шестнадцати- или семнадцатилетние. И когда я учился в старших классах, это были в основном девушки моего возраста, — он пожимает плечами, — Так что если я и был травмирован, то довольно быстро оправился.       Фукузава молча смотрит на него.       — Как вы думаете, язык вашей матери мог создать предвзятость?       — ...С чего вы взяли? — медленно спрашивает Дазай.       — Ваш первый опыт в сексе был свидетельством неверности вашего отца. А затем она говорит мальчику, который ещё не достиг половой зрелости, что он обречён воссоздать этот сценарий.       — Она сказала не так... — Дазай стонет, — Она просто...       — Она просто что?       — Она провела двенадцать лет своей жизни замужем за бесконечно хреновым мужем, а когда ушла, то даже не получила опеку, — Дазай пожимает плечами. — Она была в ярости, но не из-за меня. Я это понимал.       — Что бы вы почувствовали, если бы она сказала что-то подобное вашему младшему брату? — Фукузава давит ещё немного, и бровь Дазая дёргается. — Это можно было бы понять?       — Нет.       — Почему? У вас же один отец, верно?       — Ацуши никогда не будет таким.       — Но вы будете?       — Ну, в смысле, посмотрите, во что я... — Дазай останавливается на полуслове, выражение его лица меняется от раздражения до шока. — ...превратился.       Фукузава переводит взгляд на часы.       — Похоже, наш час подошёл к концу. В то же время, на следующей неделе?       — ...Да, — нехотя соглашается Дазай.       Когда Дазай выходит в приёмную, Чуя в данный момент глубоко погружён в выпуск "Космополитен", и когда он поднимает глаза, его лицо сразу же приобретает беспокойное выражение.       — Всё в порядке?       Дазай натягивает куртку, хватает Чую за руку и практически вытаскивает его оттуда.       — Он был хорош.       Чуя ковыляет за ним, будучи немного удивлённым тем, что Дазай держит его за руку на людях, но и не расстраивается от этого, мягко сжимая чужие пальцы.       — Ты собираешься вернуться?       Дазай кивает, но больше ничего не добавляет, и Чуя решает не настаивать.       — Ты голоден?       — ...Да, — Дазай прерывисто вздыхает, — Звучит неплохо.       Большая часть ужина проходит в тишине. Это какая-то до ужаса крутая изакая с блюдами, которые Чуя видел только по телевизору, но эй, Дазай платит, и он медленно начинает возвращаться в своё обычное состояние.       И к концу вечера, когда они возвращаются в свою комнату, он кажется полностью пришедшим в себя... До тех пор, пока Чуя не возвращается из ванной, почистив зубы и умыв лицо перед сном, его волосы собраны в неаккуратный высокий хвост.       — Чуя?       Он немного тормозит из-за этого тона. У Дазая его слышать странно.       Нерешительный. Неуверенный.       — ...Да? — Чуя поднимает бровь, кладя свою зубную щётку в сумку для ванных принадлежностей, и идёт к кровати.       — Ты идёшь спать?       Чуя медленно переводит взгляд с Дазая на свою кровать и кивает.       — ...Таков был план?       Дазай пристально смотрит на него, и Чуе с трудом удаётся понять выражение его лица, потому что оно довольно непроницаемо.       — ...Пойди сюда.       — Я только закончил умываться—       — Чуя, — в его голосе есть что-то серьёзное, и этого достаточно, чтобы рыжий подошёл, как бы он ни был сбит с толку. Он встаёт между коленями Дазая, где тот сидит на краю собственной кровати.       — Что?       Дазай протягивает руку, прижимая ладонь к лицу Чуи и поглаживая большим пальцем его щёку. Он ничего не говорит, но выражение его лица такое ласковое, что даже Чуя замечает это. Но он также видит, как неуверенно выглядит Дазай, будто одно неверное движение и Чуя может отстраниться.       Он не знает, о чём тот думает. По правде говоря, Чуя считает, что может догадаться о большем, чем подавляющее число людей, но Дазая трудно читать, когда он не ведёт себя странно.       — Почему ты хотел, чтобы я был твоим первым?       Чуя напрягается, чувствуя небольшую растерянность от вопроса.       — Я думал, что уже—       — Не мог бы ты просто... — ладонь Дазая скользит по затылку Чуи, пальцы путаются в его волосах. — Объяснить мне ещё раз?       — ... — Чуя не знает, почему его лицо пылает, когда Дазай смотрит на него так, особенно после всего, что они уже сделали на данный момент. — Я знал, что не пожалею об этом.       — ...Почему?       Чуя судорожно сглатывает, в горле у него внезапно пересыхает, он пытается найти способ сказать это так, чтобы это не прозвучало... очевидно.       — Я... — он делает глубокий вдох, — Я чувствовал себя в безопасности с тобой. И я знал, что ты позаботишься обо мне.       Глаза Дазая слегка расширяются, и он не может объяснить, почему, услышав это, он чувствует себя таким эмоциональным.       — ...Ты доверяешь мне?       — Да, — подтверждает Чуя, слегка хрипя.       — Как?       — Ну... — он протягивает руки, обхватывая лицо Дазая, и наклоняется к нему. — Ты это заслужил.       Дазай мотает головой, не в силах выбросить из головы слова, которые он сказал Чуе —

// «Позволь мне преподать тебе небольшой жизненный урок.» //

      — Я вообще, вообще не заслужил.       И теперь, оглядываясь назад, кажется, что эти слова применимы к Дазаю больше, чем когда-либо к Чуе.       — Осаму, — Чуя прерывает ход его мыслей, наклоняясь, чтобы прижать их лбы друг к другу, — Ты заслужил.       В ночь после Ширасэ... то, как Дазай сидел с ним, даже когда они не ладили, когда Чуя обзывал его, обвинял, умолял уйти — Дазай остался. Для кого-то, кто в то время казался аллергиком на близость, Чуя знает, что это было нелегко. И даже сейчас это многое для него значит.       — И ты не передумал?       Чуя мотает головой, наклоняясь ближе в объятия Дазая, пока их носы не соприкасаются.       — Я бы не хотел, чтобы это был кто-то другой.       Лицо Дазая наклоняется вперёд, и этот поцелуй такой медленный, тёплый, необычайно мягкий, что Чуя замечает только свои попытки отдышаться, чем сам процесс дыхания в принципе.       Потому что целовать Дазая, обнимать его — это кажется даже более естественным, чем дышать.       — Спасибо, — тихо произносит Дазай напротив его губ, скользя руками вниз, чтобы обнять спину Чуи, так крепко, что тот падает вперёд, опускаясь на кровать вместе с ним.       — За что?       Дазай разрывает этот поцелуй, только чтобы зарыться лицом в шею Чуи, прижимаясь ленивыми поцелуями к его плечу, в пространство выреза футболки.       — За то, что доверяешь мне.       Чуя слегка улыбается, наклоняя голову, чтобы дать ему лучший доступ.       — Спасибо, что был со мной рядом.       Дазай не уверен, действительно ли он когда-либо был рядом для кого-то, но... чем крепче он прижимает Чую к груди, тем больше понимает, что выбрал самое трудное время, чтобы начать.       — Поспишь здесь?       Чуя немного удивлён, что Дазай просит об этом, но он определённо не собирается жаловаться.       — Да, — бубнит он, прижимаясь ближе, и Дазай тянет их обоих на кровать до конца, накрывая одеялом. — Хорошо.       Быть вот так в объятиях Дазая приятно. Тепло, захватывающе, легко, и единственное, о чём Чуя может заставить себя беспокоиться, так это о том, что рано или поздно ему придётся встать утром, а он не хочет.       Чуе не требуется много времени, чтобы заснуть в объятиях Дазая. На его груди приятная тяжесть, их ноги переплетены вместе, и Дазай...       Он крепко обнимает его, уткнувшись лицом в волосы Чуи.

// «Это звучит как защита.» //

// «Представьте, что Чуе тринадцать...» //

      Нет. Нет, нет, нет.       Дазай не знает, как объяснить, насколько он благодарен за то, что Чуя пришёл к нему. Особенно теперь. И он не может не задаваться вопросом после всего этого...       Чувствовал бы он себя так же прямо сейчас, если бы Чуя был его первым?       Дазай зарывается лицом ещё глубже в рыжие волосы, обхватывая его, слушая звук чужого дыхания, ударяющегося о перед его футболки.       И он чувствует себя в безопасности.       Утром Чуя первым не просыпается — он никогда не просыпается первым.       Дазай дремлет, оставаясь в постели гораздо дольше, чем обычно по утрам в субботу, прижавшись щекой к волосам Чуи. И тут он начинает кое-что замечать.       Вы не задумываетесь о небольших изменениях, особенно когда они накапливаются с течением времени.       Но теперь, глядя на часы, время на которых медленно приближается к полудню, Дазай поймал себя на том, что вспоминает начало семестра, когда будильник Чуи будил его в шесть утра, когда рыжий просыпался на пробежку.       И сейчас разница ощущается разительная.       Это может быть стресс из-за универа, но когда Дазай думает, насколько бледным стал Чуя в последнее время, это кажется...       Странным.       И теперь, когда Дазай вспоминает таблетки, которые иногда видел — две утром и две на ночь, — он начинает задаваться вопросом.       Он предполагал, что они были от чего-то обычного или, по крайней мере, не серьёзного, например, от беспокойства, анемии или тяжёлой аллергии. Люди могут принимать ежедневные лекарства по множеству причин. Чёрт, если бы Чуя не спал так много, Дазай мог бы подумать, что это что-то от СДВГ — многие студенты университетов принимают лекарства, которые им не прям чтобы нужны, чтобы справиться со стрессом от их учебной нагрузки.       Но причина не может быть в этом.       Конечно, много спать и быть бледным — это не признаки неминуемой гибели, Чуя может просто быть в депрессии, что, по сути, кажется более вероятным.       Но если это так, то...       Почему человек, выступающий за то, чтобы Дазай пошёл на терапию, сам не ищет лечения? Потому что, что бы ни влияло на состояние Чуи, оно всё усиливается.       Итак, чем бы это ни было, как бы ни лечилось — это не помогает.       Но если бы это было серьёзно, Чуя рассказал бы ему?       Дазай может понять сохранение вещей в секрете, но учитывая тот факт, что они физически близки, это то, что он должен знать, но...       Чуя шевелится, наклоняет голову, утыкаясь носом в шею Дазая, и издаёт это тихое сонное ворчание, которое отсылает все мысли Дазая прочь от таблеток и режимов сна, и вместо этого он просто крепче обнимает Чую.       — Который час..? — мямлит тот сонно, голос частично приглушён чужой футболкой.       — Половина первого, — Дазай вздыхает, потирая ладонью вверх-вниз по спине Чуи.       — Блин... — рыжий ворчит, ёрзая в объятиях Дазая, его руки обвиваются вокруг шеи друга, — Я очень... — он зевает, — хотел блинов...       Губы Дазая кривятся в лёгкой улыбке.       — Да? — он вытягивает руку над головой и тянется к телефону. — Ты всё ещё можешь поесть немного.       — Даже не знаю... уже время обеда.       — Ну, тогда просто позавтракаешь на обеде.       Чуя кажется немного возмущённым этой идеей, и Дазай фыркает.       — Одевайся и погнали.       Чуя улыбается ему в ответ, наклоняясь, чтобы запечатлеть на губах Дазая маленький целомудренный поцелуй.       — Тебе лучше?       Дазай мычит в ответ, и этого, похоже, достаточно для рыжего, чтобы тот встал с кровати и направился в ванную, чтобы почистить зубы и умыться. Дазай некоторое время лежит, и когда дверь ванной закрывается, его глаза медленно скользят в сторону, останавливаясь на прикроватной тумбочке его соседа.       Было бы легко заглянуть внутрь, посмотреть названия лекарств, и всё.       Дазай отводит взгляд.       Это также было бы пересечением границы. И учитывая тот факт, что Дазай по пальцам может пересчитать количество людей, которых он на самом деле уважает, и Чуя один из них...       Он отпускает это.       Во всяком случае, пока.       Они оказываются в двадцатичетырёхчасовой блинной, и Чуя имеет дело с тем фактом, что его уверенность в своих силах определённо была больше, чем его желудок, и он изо всех сил пытается доесть абсурдно большую стопку черничных блинов.       — Слушай... — подаёт голос Дазай, откладывая вилку, у него осталось всего немного омлета.       — М-м?       — Ты нормально себя чувствуешь?       Вилка Чуи замирает на полпути ко рту, и у него инстинктивно встают волосы на затылке, даже если он знает, что Дазай не может иметь в виду то, как Чуя привык это слышать.       — Да, — медленно отвечает он, — А что?       Не то чтобы Дазай в первый раз спрашивает о его самочувствии. Но обычно это происходит после секса, или, по крайней мере, когда они относительно приближаются к занятию им. И Чуя никогда не воспринимал это иначе, как то, что Дазай просто был внимательным партнёром.       Но они не занимались сексом уже сорок восемь часов, и это кажется необычным.       — Ты много спал, — пожимает плечами Дазай. — Я просто хотел узнать, не случилось ли что-нибудь.       Чуя оценивает это утверждение, и он знает, что это правда — часть этого просто естественный побочный эффект увеличения его лекарств, но оно стало хуже, даже когда он должен был уже приспособиться.       — Я в порядке, — пожимает он плечами, откусывая ещё кусочек блина. — Просто нервничаю. Нагрузка с парой моих предметов была немного более жёсткой.       Он врёт.       Дазай может сказать это по тому, как его глаза бегают по сторонам.       — ...Ладно, — он пожимает плечами, делая глоток своего кофе. — Я могу чем-нибудь помочь?       — Вообще, — Чуя задумывается над этим. — Да, мне бы не помешала рука помощи.       То, что он по сути имел в виду, было буквально рукой. Когда они возвращаются в свою комнату, он ставит пальцы Дазая в несколько различных поз, делая снимки.       — А это вообще зачем?       — Я работаю над тем, чтобы они выглядели немного менее грубо... — задумчиво объясняет Чуя, помогая Дазаю сжать пальцы в кулак, чтобы сделать ещё одну фотографию. — И твои больше моих, так что с ними легче.       И возможно, Чуя использует Дазая для "референсов" немного больше, чем рыжий хотел бы признать, но...       Слушайте, это искусство.

________________________________

      Пока Дазай не спросил его снова, Чуя быстро приспосабливается.       Он изо всех сил старается оставаться на ногах по крайней мере до одиннадцати вечера и устанавливает будильник, чтобы проснуться в восемь, кладя свой телефон прямо под ухом и ставя его на максимальную громкость, когда засыпает.       И да, притворяться нормальным улучшит ситуацию?       Нет.       Даёт ли это Чуе какое-то подобие контроля?       Да.       Даже если это означает, что он спит во время пар, или что он должен сбегать, чтобы вздремнуть на тёплом месте под деревом в кампусе во второй половине дня.       Всё нормально.       Он даже говорит себе, что проявляет инициативу, когда упоминает об этом своему врачу, не будучи спрошенным, во время одного из их осмотров неделю спустя.       — Усталость усиливается, — признаётся Чуя, покачивая ногами, пока сидит на смотровом столе.       Доктор Сакамото поднимает глаза от его карты, принимая во внимание эту информацию.       — Насколько плохо?       — Я рассеян, сплю по двенадцать часов, — отвечает Чуя, прикусывая за щёку изнутри. — Иногда больше.       — Бывает заметное учащённое сердцебиение?       — ...Иногда, — подтверждает Чуя, — но я почти уверен, что это потому, что я волнуюсь.       — ...Тогда давай поставим тебя на беговую дорожку, — вздыхает Сакамото, отталкиваясь от стола. — Мы зайдём вперёд и подключим тебя в лаборатории.       Это был один из первых тестов, которые они начали проводить. Не раньше ЭКГ — она была первой, — но ему было тринадцать, когда он впервые был покрыт датчиками и кислородной маской, бегая, пока не почувствует себя слишком усталым, чтобы продолжать.       Когда ему было тринадцать, он был одним из лучших лёгкоатлетов в своём округе.       Ещё полгода назад он мог пробежать почти два километра за восемь минут, а то и меньше, без проблем.       Сейчас же он едва смог пробежать половину этого расстояния за десять минут, прежде чем ему пришлось остановиться. По его лбу стекает пот, когда он сходит с дорожки, тяжело дыша, и проводит руками по лицу.       — К... какого хрена? — запыхавшись спрашивает Чуя, его руки трясутся, когда он начинает возиться с маской, и кардиолог кладёт руку ему на плечо.       — Накахара-кун, будет только хуже, если ты не успокоишься—       — Эта... — Чуя вытирает лицо руками, — операция, ИКД... он только должен помочь... останавливать приступы, чтобы они не убили меня, верно?       Его врач делает глубокий вдох.       — Если он обнаружит, что ты впадаешь в опасный ритм, то ударит током по твоему сердцу. Оно не отличается от дефибриллятора.       Чуя делает судорожные вдохи, прислоняясь к беговой дорожке.       — И... и это... — он сдерживает слёзы разочарования, — что это за жизнь, если меня постоянно бьёт током?       — Чуя, я—       — Постоянно, — тихо говорит Чуя срывающимся голосом. — Как это вообще поможет? Я не умру, но меня просто будет шарахать током по сорок раз в день? Это ведь больно, верно?       — ...это неприятно, нет.       — И каким хреном это считается нормальным?! — огрызается Чуя.       — ...Для качества жизни, — его врач делает глубокий вдох, зная, что то, что он собирается сказать, не воспримется хорошо. — Мы, возможно, также рассматриваем кардиостимулятор.       — Блеск, — отвечает Чуя, готовый рвать на себе волосы. — Блеск.       — Я знаю, это звучит пугающе, но—       — Три года назад это были только бета-адреноблокаторы. Затем антикоагулянты. В то время и сказали, что мне вообще не грозит операция, — говорит Чуя, его плечи трясутся. — Затем, два месяца назад, что будет одна операция, а теперь... — он мотает головой, — две?!       Доктор Сакамото морщится, за этим совсем не легко наблюдать. Чуя Накахара — его самый молодой пациент. Достаточно взрослый, чтобы не быть в педиатрии, но едва переступивший порог.       И чем моложе пациент... тем труднее им справиться со своими ограничениями.       — Чуя, послушай, я понимаю, почему у тебя были... трудности с доверием к врачам в прошлом, и мне очень жаль, что твоя семья прошла через это, — медленно объясняет Сакамото, — Но я могу сказать с достаточной долей уверенности, что после операции ты сможешь жить очень полноценной жизнью.       Полноценной жизнью.       Чуя даже не знает, что это значит.       Он не может плавать. Буквально никогда. Это аномалия, причину которой они не выяснили, но это почти всегда автоматический триггер для приступа у таких людей, как он. С тех пор, как ему исполнилось тринадцать, он должен был говорить всем учителям, что в любой момент может упасть замертво на уроке. Он привык просыпаться от того, что отец или сестра в течение многих лет проверяли его по ночам, просто чтобы убедиться, что он дышит.       Видимо, он даже бегать больше не может.       И это не звучит как нечто важное, но оно кажется именно таким.       Такое чувство, что Вселенная просто посылает ему огромное "пошёл ты", говоря, что каждый божий раз, когда Чуя думает, что он делает шаг вперёд, его собственное тело собирается сделать один гигантский прыжок назад.       И он ничего не может с этим сделать.       — Вы хотите, чтобы я вам доверял? — спрашивает Чуя, наконец-то сумев раздражённым рывком снять последний из датчиков. — Скажите мне, почему лекарства перестали действовать. И почему становится всё хуже.       — ... — его врач тяжело вздыхает. — Это может быть по множеству причин...       — Лучшее предположение.       Он прислоняется спиной к шкафам в углу комнаты, прижимая к груди планшет.       — ...В большинстве твоих тестов структура твоего сердца кажется относительно нормальной, и за исключением проблемы с электрической активностью, мышцы кажутся относительно здоровыми.       — В большинстве тестов?       — ...Твоё кровообращение ухудшилось, — медленно объясняет Сакамото. — Отчасти это может быть связано с высокой дозировкой твоего лекарства. Но до такой степени...       Чуя судорожно сглатывает, ужасаясь чужому нежеланию сказать это.       — Что?       — У тебя может быть ранняя стадия сердечной недостаточности.       Колени Чуи практически подгибаются, и доктор бросается вперёд, чтобы помочь ему, но Чуя агрессивно отмахивается от него, усевшись на полу.       — Я... как?       Врач опускается перед ним на корточки.       — За последние пять лет твоё сердце... пережило большое напряжение. Это может привести к тому, что камеры застынут и не будут заполняться должным образом, и это может медленно, но верно привести к...       Чуя знает.       — Но ты молод, и если причина в этом, то ты находишься на самой ранней стадии. Это не смертный приговор.       Это охренеть как похоже на него.       И ему напевают эти сладкие речи: "О, если ты просто сделаешь операцию — это всё исправит".       Но Чуя разочаровывался снова и снова, и он наполовину убеждён, что в ту же секунду, как ему сделают операцию, они скажут, что ему нужна грёбаная пересадка.       Потому что это просто его ебучее везение.       И от этого даже аритмия не исчезнет.       Ничто не сможет убрать её.       И даже если шансы упадут, всегда есть крошечный, малюсенький риск, что однажды он заснёт... и никогда не проснётся.       — Есть хоть что-нибудь ещё, что я могу сделать?       По его врачу можно сказать, что тот почти скрепя сердце предлагает это.       — Это болезненно, и хотя оно может помочь, это не постоянное решение—       — Что это?       Сакамото вздыхает.       — Кардиоверсия, — звучит не так уж плохо. — Это разновидность электрошоковой терапии.       — ... — Чуя морщится. — Но это даст мне время, верно?       Он не знает, почему так зациклен на том, чтобы протянуть до конца семестра. Может быть, потому, что эти каникулы будут достаточно долгими, чтобы он восстановился и Дазай не узнал об этом. Или потому, что к тому времени Йосано будет в городе, и, возможно, она сможет помочь ему с реабилитацией и не расскажет его семье—       Что ж. Нет. Она обязательно расскажет его семье.       Но, может, Юан сможет помочь. Так-то, чем больше Чуя думает об этом, тем больше он уверен, что она поможет, и что, возможно, она сможет сохранить некоторое подобие конфиденциальности, нормальности... и если его семья никогда не узнает, то независимости.       — Это стационарное или амбулаторное лечение?       — Ты можешь вернуться домой в тот же день, — вздыхает Сакамото, — Но я не вижу смысла ещё больше откладывать неизбежное—       — Я хочу это сделать, — Чуя решительно обрывает его. — Сегодня, если можете.       — ... — доктор кажется ужасно сопротивляющимся, но всё же кивает. — Хорошо, — он делает глубокий вдох. — Мы можем сделать это примерно за час.       И он не ошибся.       Это, блять, больно.       Хуже, чем почти любая процедура, через которую Чуя до сих пор проходил. И на этот раз у него нет отца, который бы держал его за руку — из чего он уже вырос, он понимает это, но...       Это тяжело.       Достаточно тяжело, чтобы он не мог встать с медицинского стола ещё десять минут после этого, свернувшись на боку, обхватив себя руками и ожидая, пока утихнет простреливающая боль в груди.       Но это действительно помогает, по крайней мере на данный момент. Симптомы Чуи, хотя они и не проходят — внезапно становятся немного менее серьёзными. Может, это и ненадолго, но Чуе это и не нужно, ему просто нужно ещё несколько месяцев.       Конечно, это не значит, что вся его дальнейшая жизнь вдруг станет простой.       Там всё что угодно, но только не это.