Everything or Nothing

      Чуя, со своей стороны, тоже не очень хорошо проводит день.       Он садится на край смотрового стола, застёгивает рубашку и ждёт, когда пройдёт дрожь, потому что после четвёртой за месяц кардиоверсии отходить с каждым разом становится всё труднее и труднее.       Это не конец света, но пытаться продеть пуговицу в петлю, когда твои пальцы не перестают дрожать, очень раздражает.       — Они... — Чуя стискивает зубы, стараясь, чтобы они не стучали, когда ещё одна сильная дрожь пробегает по нему. — Они вернулись туда, где должны быть, верно?       Сакамото кивает, записывая показания своего монитора.       — Пока всё идёт хорошо... Ещё пара вещей, и мы закончили до следующей недели.       — Хорошо, — кивает Чуя, наконец-то сумев застегнуть рубашку, но он пока не совсем готов встать на ноги. — Что?       — Я назначил тебе консультацию через четыре недели.       Чуя моргает и шипит, когда пытается пошевелить ногами.       — Консультацию?       — С нашим главным хирургом, — объясняет Сакамото, и когда лицо Чуи мрачнеет, он добавляет, — Это не значит, что ты обязан прыгать прямо в операционную...       — Я сказал, что хочу подождать до лета, — тихо протестует Чуя, и доктор морщится.       — Я знаю, Чуя, но сначала тебе всё равно придётся пройти консультацию, и тебе очень повезло, что ты в расписании доктора Мори, у него довольно длинная очередь—       — Я не просил включать меня в его расписание!       — Чуя, — настаивает Сакамото, — Я сомневаюсь, что ты по-настоящему осознаёшь всю серьёзность ситуации—       — Не говорите так, — категорично обрывает его Чуя. — Это убило мою мать. Я знаю, что это серьёзно.       Верно. Верно.       Сакамото морщится. От врачей ожидают многого, но он никогда не был готов к тому, что от него также будут ожидать услуг терапевта. Потому что иногда это то, что нужно, чтобы убедить пациента принять лечение.       И ему трудно с этим справиться.       — И то же самое может случиться с тобой, Чуя, — настаивает его врач. — Именно этого мы и пытаемся избежать. Но ситуация... она может ухудшиться в мгновение ока...       — Вы можете мне обещать, что это сработает? — резко спрашивает Чуя, и кардиолог вздыхает.       — Я могу сказать тебе, что это твой лучший вариант.       — Вы можете сказать мне, что я не умру во время операции?       И вот оно.       — ...Для человека с твоим диагнозом гораздо опаснее находиться под общим наркозом, — признаёт Сакамото, — но это риск, я могу гарантировать тебе, что ты умрёшь без неё.       Чуя замолкает на минуту, уставившись на свои ноги, его взгляду некоторое время трудно сфокусироваться.       — Вы знаете, что случилось в последний раз, когда доктор мне что-то гарантировал?       — ...Нет, — вздыхает мужчина, смирившись с тем, что он не может до него достучаться. — Не знаю.       — В последний раз, когда мама выписывалась из больницы, — Чуя пристально смотрит на него, и если есть что-то, что врач должен признать, так это то, что для кого-то, кто так молод, Чуя грозный. — Она едва могла ходить. Её волосы начали седеть. Она очень похудела... — Чуя ненавидит вспоминать её такой. — И они сказали, что всё выяснили, и с ней всё будет хорошо, — к концу его голос слегка дрожит. — Они мне обещали.       Страх не рационален. И горе тоже. Или травма. К несчастью для Чуи, его собственная болезнь связана со всеми тремя вещами, и это затрудняет принятие таких решений.       — Чуя, я не могу обещать тебе, что операция сделает твою жизнь нормальной, или что ты освободишься от этого риска, но это твой лучший шанс, — настойчиво объясняет Сакамото. — Отодвигая срок, вот так рискуя—       — Но я могу сказать "да" и всё равно умереть на столе, — Чуя перебивает его. — Я не говорю, что не сделаю её, я просто говорю, что хочу подождать до лета. Почему это конец света?!       — Чуя, я понимаю, что тебе страшно—       — Мне не страшно, — Чуя вновь обрывает его, и в его голосе нет страха. Он в ужасе.       — Ты можешь не дожить, Чуя.       Его руки снова дрожат, но это не имеет никакого отношения к лечению.       — Я знаю это—       — Нет, я имею в виду... — Сакамото знает, что это не пройдёт гладко. — Ты можешь не дожить до этого лета.       Чуя смотрит на него, его глаза расширяются, лицо бледнеет, и Сакамото видит это.       Он сползает со стола, взяв себя в руки, прежде чем колени смогут подогнуться.       — Мы можем поговорить об этом на следующей неделе.       Он вот-вот сбежит.       Это нормальная реакция от неизлечимых или высокорисковых пациентов. Избегание. Это не значит, что смотреть на это не расстраивает.       — И ещё, — Сакамото готовится к тому, что он официально больше не будет любимым врачом Чуи, и достаёт из кармана маленький пластиковый пакет.       Чуя смотрит на медицинский браслет внутри, его зубы сжимаются от этого последнего унижения.       — Мне казалось, вы сказали, что он мне не нужен...       — Это было раньше, когда всё было под контролем, — Сакамото мотает головой. — Сейчас мы не можем это так назвать.       Нет. Они не могут.       Чуя смотрит на него так долго, что доктор уже почти уверен, что тот уйдёт, не взяв его, но он хватает браслет, засовывает в карман и идёт к двери.       — Чуя.       Он останавливается, его плечи горбятся, когда доктор окликает его.       — Надень его.       — ... — он выдёргивает его обратно, разрывая пластиковую оболочку, прежде чем вытащить, и надевает на своё запястье. Тяжёлые стальные звенья слишком хорошо знакомы его коже, холодные и клинические, вместе с ярко-красным медицинским символом на передней панели, с соответствующей информацией о его потребностях, напечатанной на обратной стороне. — Довольны?       Не совсем. Но это лучше, чем ничего, поэтому доктор уступает.       — Спасибо.       Чуя выходит за дверь, и его чуть не сбивает с ног тёмноволосый мужчина в белом халате, который пронёсся мимо него, выкрикивая приказы медсёстрам, которые движутся по коридору.       — Извините... — бормочет Чуя, отпрыгивая назад, едва получив признательный кивок.       Что ж. Это не так уж странно. Когда в больнице происходит чрезвычайная ситуация, вежливость не в приоритете.       — ... — Чуя поворачивается и выходит из здания, борясь с нарастающим чувством паники, потому что — какая ирония — переживать по этому поводу опасно.       На обратном пути он не паникует. Он чувствует себя почти слишком спокойным, хотя эти слова не перестают эхом отдаваться в его голове.

// «Ты можешь не дожить.» //

      Сейчас Чуя понимает — он никогда на самом деле и не думал, что доживёт.       Он уже много лет живёт с этим безмолвным вопросом в глубине души. Так долго, что не может вспомнить, когда его там не было.       Когда оно настигнет меня?       Во сне? Во время пары? В поезде?       Когда он с Дазаем?       Чуя не хочет этого. Он почти чувствует эмпатию к кошкам. Если бы он мог просто уйти в лес и упасть замертво по своей воле, он бы это сделал.       Что звучит ненормально. Даже суицидально. И это не так, просто...       Он никогда не сможет забыть тот звук, который издала Коё, когда нашла их маму. Он не хочет думать о том, что кто-то так кричит над ним. Особенно, когда он знает...       В его ситуации, скорее всего, это будет Дазай, найдя его вот так.       И он даже не рассказал ему.       Чувство вины и страха гложет его изнутри, и такое ощущение, что оно может выйти в любую минуту.       Что ему, бляха, делать?       Чуть меньше чем через час он возвращается в комнату общежития, засовывая браслет в карман, потому что этому нет хорошего объяснения, и...       Если с ним что-то случится, кто-нибудь проверит его карманы, верно?       Дазай, к его удивлению, уже вернулся — крутится в своём кресле, когда входит Чуя.       — Привет, — Чуя моргает, немного поражаясь тому, что Дазай выглядит таким же уязвимым, как сам Чуя себя чувствует. — Что-то случилось?       — ... — Дазай мотает головой, — Нет, я только что обедал с отцом.       Чуя немного удивлён этим — хотя бы потому, что он никогда не слышал, чтобы Дазай говорил что-то особо положительное о своём отце, даже если он в принципе всегда расплывчато рассказывал о своей семье.       — Как прошло?       — ...Я почти открылся, — отвечает Дазай, — Я не уверен, что он точно расслышал эту часть.       Брови Чуи взлетают, и он подходит, прислоняясь к столу Дазая.       — Ты же, вроде, говорил, что не хочешь открываться родителям?       Дазай вздыхает, откидывая голову назад.       — Не знаю, вроде как кажется, что он старается.       — Как ты почти открылся?       — Его вызвали в операционную как раз в тот момент, когда я ему рассказывал, — объясняет Дазай, наклоняясь и прислоняясь головой к руке Чуи, когда тот кладёт руку ему на плечо. — Но он не сказал, что отрекается от меня, когда уходил, так что... Я буду считать это победой.       Чуя бы сказал, что да. Это смелее, чем он сам.       Он даже не может рассказать Дазаю о... ну...       — ...Эй, — Дазай снова утыкается головой в руку Чуи, — я хочу тебя кое о чём спросить.       Чуя переводит на него глаза и поднимает бровь.       — ...Что?       — У тебя есть какие-нибудь планы на весенние каникулы?       Весенние каникулы... они ведь всего через две недели, да?       — Ничего особенного, — отвечает Чуя. — Я подумывал о том, чтобы улететь домой, но ещё не решил.       Дазай некоторое время молчит, а потом говорит:       — Я собираюсь навестить Ацуши на несколько дней, не хочешь со мной?       Ему требуется минута, чтобы обработать это.       — ...В Лондон?       — Да, — Дазай пожимает плечами, — Это ерунда, — добавляет он ну так беззаботно, будто это совершенно ничего такого, он просто просит своего соседа по комнате/друга с привилегиями пролететь с ним через полмира, чтобы потусоваться с его младшим братом.       Ну, знаете. Обычное дело.       — Я просто подумал, что тебе будет весело, — заканчивает Дазай, будто это совершенно обычное предложение от него.       Чуя знает, что поехать, вероятно, плохая идея, если он не собирается рассказать ему. И он знает, особенно после этого приёма, что он не готов рассказать ему. Но... когда у него будет ещё шанс сделать что-то подобное с Дазаем?       К концу семестра Дазай либо узнает, и он, вероятно, не сможет справиться с этим, либо Чуи уже...       Не будет.       В любом случае. Чем может навредить одна небольшая поездка?       — ...Ты не хочешь побыть наедине со своим братом?       Дазай пожимает плечами.       — Я думаю, что он любит тебя больше, чем меня, так что, честно говоря, ты обеспечишь мне премию "старший брат года", если приедешь.       Грудь Чуи всего слегка согревается, и он невольно улыбается.       — Это большое давление.       — Да, но тебе совершенно не обязательно ехать, — Дазай однобоко улыбается ему, и глаза того имеют такую особую манеру сверкать на Чую, когда он ведёт себя как придурок, и это просто...       Боже, от этого у него замирает сердце. В хорошем смысле.       — Ты просто разрушаешь надежды и мечты семилетнего ребёнка.       — Ты хоть сказал ему, что я приеду?       — Ну... — Дазай дёргает одну из пуговиц на рубашке Чуи, пока тот не наклоняется, и их лица не оказываются очень близко. — А ты приедешь?       — ... — Чуя наклоняется и дарит ему один поцелуй, не слишком долгий. — Не имею за собой привычки разочаровывать маленьких детей.       Дазай слегка улыбается, обхватывая рукой поясницу Чуи, прежде чем тот успеет отстраниться слишком далеко.       — Это значит "да"?       Рыжий закатывает глаза, кивая, и Дазай притягивает его для ещё одного поцелуя. И как раз в тот момент, когда они начинают немного увлекаться, руки Дазая скользят вниз к бёдрам Чуи, и они оказываются слишком близко к карманам, чтобы Чуя чувствовал себя спокойно, поэтому он отдёргивается, из-за чего его друг с беспокойством поднимает бровь.       — Всё хорошо?       — Да, — Чуя заставляет себя улыбнуться, с трудом сглатывая, — Я только что вспомнил, что я не обедал, и если я позволю тебе продолжить, то не доберусь до еды, — он делает шаг назад и тянется за бумажником.       — Дразнишь.       — Да-да, ты сможешь облапать меня позже...       — Я думал, ты только что вернулся с обеда.       Чуя останавливается на пути к двери.       — ...Я был на приёме у врача.       Это, по крайней мере, немного честнее, чем всё, что он говорил в последнее время.       — Ты заболел?       Чуя по сути не говорит "нет", он просто мотает головой.       — Это был медосмотр.       Технически, это тоже правда.       — Хочешь, я тебе что-нибудь принесу?       Дазай кивает, протягивая руку за своим учебником по биохимии, потому что если он не залезет в штаны Чуи сегодня днём, то вполне может заняться чем-нибудь продуктивным.       — Дай мне знать, куда ты в итоге пойдёшь, и я напишу тебе.       — Понял-принял!       Чуя выходит за дверь, его рука скользит в карман, сжимая браслет.       Это начинает доходить до того, что больше уже не кажется, что Чуя защищает свою частную жизнь. Или даже просто опускает факты.       Такое ощущение, что он откровенно врёт.       Он не знает, когда ему следовало рассказать об этом Дазаю. Определённо до сих пор, это очевидно. Должен ли он был рассказать ему об этом в первый раз, когда они спали вместе? Нет. В тот момент всё было под контролем. Ну. В основном под контролем. И тогда они не были так близки — Чуя знал, что он влюблён в него, но Дазай не чувствовал того же, и он не думал, что они увидятся снова.       Должен ли он был рассказать ему об этом в Париже?       Может быть.       Но как он должен был выслушать признание Дазая в том, что его дедушка смертельно болен, а затем сообщить ему свою собственную восхитительную новость? Выскочить на тротуар и бодренько увильнуть, сказав что-то из серии: "С другой стороны, я только возможно могу умереть, разве это не здорово?".       Нет. Очевидно, он не мог поднять этот вопрос тогда.       Но должен ли он был заговорить об этом в какой-то момент за последние три месяца?       Да.       Он не уверен, где случился этот момент, когда он начал чувствовать себя так хреново по этому поводу, но это было где-то там. И он знает, теперь, что должен рассказать ему.       Он говорит себе, что сделает это тем же вечером. Но Дазай в конечном итоге гораздо больше сосредоточен на том, чтобы продолжить то, где они остановились, и... Чуя решает рассказать ему об этом в воскресенье.       Но нарисовалась Юан с масками для лица и фильмом, так что он не может.       А на следующей неделе Дазай готовится к промежуточным экзаменам, и Чуя не хочет его отвлекать, а ещё через неделю он сам сдаёт промежуточные экзамены, и с чего бы Чуе хотеть пустить их под откос?       Он постоянно ставит себе небольшие ориентиры, пропуская их мимо, затем придумывая новые идеи о том, как он собирается это сделать. И тогда он придумывает кое-что надёжное, что даже он не сможет обойти.       У них есть металлодетекторы в будках безопасности. Ему придётся вытащить свой браслет, Дазай увидит его, и тогда они смогут поговорить, находясь в ловушке на высоте девять с лишним тысяч метров. Чуя сможет аккуратно это ему преподнести, и тогда это просто... не будет звучать так плохо. Чуя может сделать так, чтобы это звучало нормально. Возможно, он сначала просто расскажет ему об аритмии, а потом, когда они вернутся, о более серьёзных вещах, чтобы не было слишком много сразу.       Это сработает, верно?       Неверно.       Чуя начинает понимать это, когда в первый день каникул они рано поднимаются, чтобы уехать, и машина направляется не в сторону Нариты.       — ...Мы остановимся где-то перед вылетом?       Дазай поворачивает голову и поднимает бровь.       — Моя семья обычно летает с частного аэродрома.       Точно.       У семьи Дазая есть собственный самолёт.       Что значит... Никаких будок безопасности.       Чуя, должно быть, откровенно удручён, потому что Дазай выглядит озадаченным.       — ...Ты боишься летать частным самолётом? Это намного безопаснее, чем раньше—       — Нет, — Чуя мотает головой, изо всех сил стараясь говорить нормально, — всё в порядке. Кажется, это только маленькие самолёты часто разбиваются, верно?       Дазай кивает.       — И раз уж мы летим на бизнес-джете, то он почти так же безопасен, как и коммерческий самолёт.       Класс. Супер.       "Ты должен рассказать ему, — мантрой произносит Чуя про себя. — Перестань быть ссыкуном и просто сделай это".       Он тяжело сглатывает, его сердце тревожно колотится, когда машина подъезжает к взлётной полосе. Он следует за Дазаем к ступенькам, ведущим в самолёт, и это похоже на что-то из фильма, будто он один из тех ведущих роскошный образ жизни знаменитостей, которые собираются прыгнуть на другой конец света со своим парнем-супермоделью ради какого-то романтического побега.       И, будем честны, Дазай вроде как знаменит. Или, ну... его семья.       Дазай берёт его за руку, помогая войти в кабину, и немного удивляется, обнаружив, что кожа Чуи по ощущениям как лёд.       — Ты замёрз?       Чуя моргает, опуская взгляд на свои руки, и слегка бледнеет.       — Ой... наверное, — он хочет попытаться свалить вину на самолёт, но они только поднялись на борт.       И, словно Дазай может чувствовать, что Чуя собирается признаться в том, что был абсолютным мудаком в течение последних двух месяцев — ну, может, это немного грубо, но Чуя чувствует себя мудаком, — тот решает взять и быть, блять, внимательным, снимая свою куртку и передавая её.       — Спасибо... — тихо произносит Чуя, натягивая её на себя, пока лётная команда загружает их багаж. Это успокаивает — от мягкой текстуры кожи до того, что она пахнет им. Он падает на диван у стены каюты, подтягивая под себя ноги, когда они начинают проводить последние проверки.       Это становится просто смешно.       Он должен быть взрослым. Вот о чём он втирал с тех пор, как вышел из дома. Он взрослый, вашу мать, человек, который может сам о себе позаботиться, его не нужно душить заботой.       Но с какого перепугу он может так говорить, если даже не может рассказать своему лучшему другу о чертовски важной части своей жизни?       Он ведёт себя как грёбаный трус, вот что он делает.       Чуя ждёт, пока движение успокоится, когда пилот и второй пилот загрузятся в кабину и двери закроются, и когда Дазай, наконец, подходит, чтобы сесть рядом с ним, он делает глубокий вдох.       — Дазай, послушай, мне—       — Мне нужно тебе кое-что сказать, — они оба замолкают, понимая, что сказали одно и то же одновременно.       Дазай моргает и поднимает бровь.       — Что тебе нужно мне сказать?       Но теперь Чуя абсолютно сбит с толку.       — Ты первый.       — Но—       — Что бы у тебя ни было, оно, вероятно, всё равно важнее, чем моё, — говорит Чуя, и Дазай пристально смотрит на него, прежде чем испустить долгий вздох.       — Ладно... — он мгновение колеблется, и Чуя вообще не может понять, почему. — Я особо не говорю о такого рода вещах... никогда, так что прояви терпение ко мне.       Чуя смотрит на него, скрестив руки на груди, совершенно озадаченный.       — ...Хорошо, — он откидывается назад, рукава куртки Дазая скользят по его запястьям, когда он устраивается поудобнее. — В чём дело?       Дазай делает ну очень глубокий вдох.       — Эти несколько месяцев... они были очень важными для меня.       Весь мозг Чуи полностью останавливается.       Последние несколько месяцев.       Последние несколько месяцев, что они спали вместе, последние несколько месяцев? Типа как... их удобно спланированные и экологически безопасные свидания за последние несколько месяцев?       Тот факт, что Дазай не спал ни с кем другим почти пять месяцев, что, насколько Чуя знает, является личным рекордом.       Эти последние несколько месяцев?       У него щемит в груди, лицо вдруг начинает пылать, и он делает всё возможное, чтобы оставаться непринуждённым.       — Да?       Дазай кивает, он выглядит так, будто испытывает небольшую брезгливость от темы разговора, но он подталкивает себя.       — И я никогда по-настоящему не благодарил тебя за это.       Чуя моргает очень медленно, пытаясь осмыслить то, что тот говорит.       — ...Благодарил меня?       Дазай с трудом сглатывает.       — Я сомневаюсь, что когда-либо пошёл бы на терапию сам.       Оу.       Разочарование Чуи внезапное и сильное, и тогда он начинает чувствовать волны вины даже за то, что разочарован, потому что для Дазая важно поговорить с ним о чём-то подобном, и тот так искренен.       — Ну, я... я очень рад, что ты пошёл.       — Дело в том, — Дазай слегка сгорбился, крепко сжимая руки на коленях, и Чуя понимает — и это странно, потому что тот никогда таким не бывает, — но Дазай... явно чувствует тревогу, говоря об этом. — Никто никогда не считал достаточно важным заставить меня пойти.       Это похоже на удар под дых. И Чуе так невыносимо грустно даже думать об этом, потому что... Даже когда Чуя ненавидел его, было очевидно, что Дазай нуждается в терапии.       Как, чёрт возьми, люди в его жизни никогда не пытались помочь ему?       — Ну... — Чуя подтягивает под себя ноги немного плотнее, — Ты знаешь, что важен для меня.       Дазай натянуто кивает. Они уже говорили друг другу об этом. Что они заботятся друг о друге. Но они никогда не навешивали на это определённый ярлык.       — Я знаю, — он сильно прикусывает губу. — И... это просто... помогло мне разобраться во многих вещах, и... Я не знаю, — он прерывисто вздыхает, — Впервые за долгое время я не чувствую, что мне становится хуже.       — ...Дазай... — голос Чуи тоже начинает немного дрожать, — Это замечательно...       — И я обязан тебе.       Не говори этого.       Чувство вины кипит у него внутри.       — Ты правда, правда ничего мне не должен...       — Ты не понимаешь, — Дазай мотает головой. — Даже если бы кто-то другой попросил меня пойти, я бы не пошёл.       Чуя говорит себе, что не должен спрашивать. Или что он должен поставить весь этот разговор на паузу и просто выпрыгнуть с самолёта. Оно будет ощущаться лучше, чем это.       — ...Тогда почему ты пошёл?       — Ты... — голова Дазая опускается чуть ниже, и он кажется очень уязвимым, — Ты не знаешь, что это значило для меня, — тихо говорит он, стиснув зубы и заставляя себя произнести эти слова, — когда ты сказал, что доверяешь мне.       Оу. Оу.       Грудь Чуи болит так сильно, что он не может дышать, и это не имеет никакого отношения к его сердцебиению.       Он такой мудак.       Худший человек на свете.       Буквально отброс общества.       Он точно знает, о чём говорит Дазай. Когда тот спросил Чую, почему он попросил его быть первым.       Каким был ответ Чуи.

// «Потому что я доверял тебе.» //

      — Никто никогда... не доверял мне раньше, а я никогда и не заслуживал этого, — признаётся Дазай, не осознавая, что он медленно разрывает сердце своего друга на крошечные, полные вины кусочки. — Господи, как же я хреново это делаю... — бормочет он, проводя рукой вниз по своему лицу. — Наверное, всё, что я пытаюсь сделать, это... поблагодарить тебя, — и в качестве запоздалой мысли, которая только заставляет Чую ненавидеть себя ещё больше, — И... я тоже тебе доверяю.       Чуя не знает, как на это реагировать, потому что... Боже, единственная подходящая реакция, кажется, это найти добротную кучу сухого хвороста и сжечь себя на костре.       — ...Спасибо, — Чуя говорит так тихо, что Дазай удивлён этим.       — За что?       — Я знаю, что тебе нелегко говорить о таких вещах, — Чуя неуверенно улыбается, даже несмотря на то, что ему хочется рыдать, — поэтому спасибо, что рассказал мне... это очень много значит.       Дазай кивает, протягивая руку, чтобы взять чужую, и та становится немного теплее в его собственной.       — Что ты хотел сказать?       — ... — Чуя наклоняется вперёд, прижимаясь лицом к рубашке Дазая, и медленно выдыхает.       Худший человек в мире. Честно говоря, он заслуживает сердечного приступа в этот момент. Это была бы карма.       Но, в кои-то веки, его сердцебиение в норме.       Если там есть бог, наблюдающий за ним, он жесток.       — ...Я расскажу тебе позже, — тихо говорит Чуя, потому что он никак не может заставить себя это сделать. Только не после этого. Он медленно обхватывает руками Дазая, погружаясь всё дальше в глубины ненависти к себе, когда Дазай обнимает его в ответ, крепко прижимая Чую к своей груди.       У Чуи нет идей. Он не знает, что сказать. Не знает, как объяснить это так, чтобы это не звучало, будто... Будто он не доверял ему.       И он не может заставить себя причинить ему такую боль. Не после того, как Дазай открылся ему. Конечно, Чуя должен это рассказать. От этого никуда не деться. Он просто... понятия, блять, не имеет, как это сделать.       Потому что частью причины, из-за чего он не говорил, было то, что в глубине своей души он очень боялся, что Дазай уйдёт. И это не похоже на доверие, так ведь?       Он пытается заговорить об этом позже, когда выпьет пару бокалов шампанского и его чувство вины кричит на него, но Дазай предлагает ему присоединиться к клубу "На седьмом небе".       И Чуя, не знакомый с этим термином, согласился, и тогда—       Что ж.       В самолёте он ему не рассказал.       И хотя тогда он этого ещё не знал, к концу недели Чуя не будет чувствовать себя обязанным рассказывать Дазаю что-либо, но... сейчас чувство вины съедает его заживо.       Они приземляются в Лондоне сразу после обеда, измученные, но Чуя настаивает на том, что ему не нужно подремать в номере отеля, потому что он прекрасно справляется и знает, как Дазай хочет увидеть своего брата.       Таким образом, они направляются в кампус Ацуши, и пока Дазай исчезает в общежитии, чтобы забрать его, Чуя оглядывается по сторонам. Когда они вдвоём, Чуя может забыть, насколько маловероятны их отношения, потому что Дазай, по большей части, довольно обычный. Но сейчас, стоя посреди кампуса, который выглядит как Хогвартс, Чуя не может по-настоящему осознать, насколько на самом деле отличаются их жизни.       И в последнее время он поймал себя на том, что ему интересно то, что Дазай вообще получил от этого соглашения.       Тот продолжал говорить о том, как удобно было планирование, но раньше он всегда находил время, чтобы спать с девушками, и расписание Чуи не всегда совпадает с его расписанием... И да, он знает, что легче трахнуть кого-то, когда тот спит всего в двух метрах от тебя, но Дазай может получить кого угодно. Если он собирался спать только с одним человеком в течение нескольких месяцев, почему выбрал Чую?       Но теперь, после того, что сказал Дазай в самолёте... Надежды Чуи постепенно начинают расти.       В реальности это ничего не меняет.       Дедушка Дазая всё ещё умирает, семья того всё ещё находится в очень публичном положении, и они оба всё ещё парни, но...       Чуя, как минимум, начинает думать, что его сознательное отрицание того факта, что Дазай может чувствовать то же самое — усилие, которое в значительной степени связано с защитой себя от болезненного разочарования, как то, что он чувствовал, летя домой на каникулы, — возможно, в нём нет необходимости.       То есть, даже если он любит Чую лишь наполовину так же сильно, как Чуя любит его... Дазай, возможно, захочет остаться рядом, после того как узнает правду.       Как только он перестанет злиться на то, что Чуя в принципе не рассказывал ему, но они смогут справиться с этим.       И хорошо, что этот барьер рухнул у него в голове, потому что это немного облегчает ему подготовку к настоящему разговору с Дазаем, но... Не то чтобы он мог рассказать ему об этом в присутствии Ацуши, который будет с ними почти круглосуточно в течение следующих нескольких дней, но...       После этого Чуя сможет рассказать ему, и сама мысль об этом уже не кажется такой страшной.       Он отвлекается от своих раздумий, когда слышит два голоса, доносящихся от входной двери.       — Что это за сюрприз?       — Увидишь, посмотри туда—       А потом, как только он поворачивает голову, Чуя слышит этот большой, восхищённый вздох.       — Чуя приехал!       Он не может удержаться от улыбки, едва успев полностью развернуться, прежде чем маленький мальчик прыгает в его объятия, крепко обнимая за талию.       — Что ты здесь делаешь?!       Чуя улыбается и так же крепко обнимает его в ответ.       — Приехал повидаться с тобой! Как идут дела в школе?       Ацуши не совсем отпускает его, хватаясь за руку Чуи, когда его опускают на землю.       — Нормально, но я очень скучаю по дому... — отвечает он, протягивая другую руку, чтобы взяться ею за Дазая. — Но сейчас всё хорошо!       Чуя слегка улыбается, следуя за ними, когда они уходят с территории кампуса.       — Дазай сказал мне в самолёте, что ты приедешь домой на лето.       — Ага! — Ацуши нетерпеливо качает головой. — Я, Осаму-нии и Одасаку-нии собираемся в поход!       Улыбка Чуи слегка расширяется, и он бросает на Дазая любопытный взгляд.       — Ты собираешься в поход?       Тот выглядит немного смущённым.       — Мой старший брат считает, что это закаляет характер или что-то там.       Чуя заплатил бы деньги, чтобы увидеть, как Дазай пытается спать в палатке.       — Ну, по крайней мере, вы будете вместе.       — Ты должен пойти с нами! — Ацуши сжимает руку Чуи. — Это было бы так весело! Мы могли бы рассказывать походные истории у костра и печь зефир на огне, и... — затем, будучи маленьким ребёнком, он отвлекается от мысли, — подожди, Осаму сказал, что я останусь в отеле с вами сегодня вечером. Мы можем сделать ещё одну крепость из подушек?       Чуя делает вид, что задумывается.       — Ой, я даже не знаю... Он вроде как безнадёжен в таких вещах... Мне придётся сделать её самому?       — Я помогу!       — О, ну... раз так, то почему бы и нет?       Это не совсем похоже на фильмы, где главный герой уносится в какую-то другую страну для романтического отдыха. В конечном итоге они идут ужинать, и Дазай устраивает большое шоу, говоря официантке, что сегодня день рождения Ацуши — хотя совершенно очевидно, что это не так, но мальчик практически трясся от смеха, когда пытался подыгрывать.       А позже, в отеле, когда Ацуши засыпает в тщательно построенной крепости из подушек, Дазай находит время, чтобы осторожно поднять его и уложить в свою собственную кровать. И тут Чуя обнаруживает, что его кое-что поразило.       Что Дазай был бы очень — очень — хорошим отцом. Что особо поразительно, учитывая, что Дазай говорил Чуе одни и те же слова миллион раз.       Он никогда не женится, и у него никогда не будет детей.       Что немного кажется пустой тратой для Чуи, который не может иметь детей — он может, но учитывая тот факт, что его болезнь передаётся по наследству, это просто жестоко, — и тот факт, что у него, возможно, никогда даже не будет шанса выйти замуж за кого-то. И не только это...       Дазай забирается в постель к Чуе, и ни один из них не задумывается об этом, когда они оказываются в объятиях друг друга. Кровать в отеле достаточно большая, но они столько раз ложились спать в одной кровати в общежитии, что то, как Дазай обвивает его сзади, обнимая одной рукой за талию, похоже на привычку. И Чуя, который всегда мёрзнет по ночам, особенно в последнее время, прижимается к его груди, поворачивая голову, прислушиваясь к чужому сердцебиению.       И он завидует его равномерности.       Дазай что-то устало бормочет ему в волосы, но Чуя не слышит.       — Что? — шепчет он в темноту, только чтобы почувствовать, как губы Дазая прижимаются к его макушке.       — Я просто рад, что ты поехал, — отвечает тот хриплым от сна голосом.       — ...Да, — нечётко произносит Чуя, закрывая глаза. — Я тоже.       Есть другая вещь — вещь о Дазае, которую, вероятно, труднее всего проглотить.       Насколько сильно он ненавидит себя. Тот не думает, что достаточно хорош, чтобы быть отцом. Чем дольше Чуя с ним, тем больше он сомневается, что Дазай не хочет быть чьим-то мужем. Дело в том, что Дазай не думает, что будет хорошим.       И за последние несколько месяцев, если Чуя что-то и узнал... так это то, что Дазай, по сути, скрывает лучшие свои черты.       Когда вы впервые встречаетесь с ним, он самовлюблённый, эгоистичный, злопамятный мудак, но... Он также может быть внимательным. Нежным. Знающим себе цену. Он просто... Он хороший партнёр. Любой был бы счастлив быть с ним.       Чуя просто не понимает, как Дазай этого не знает, потому что это кажется таким очевидным.       И на следующий день Дазай сталкивается с таким же очевидным фактом. С тем, который был настолько ослепительно очевиден, что он даже не осознавал этого, пока его младший брат не решил пробить гигантскую дыру в убеждении Дазая, что он был неуловим.       — Осаму-нии?       — М-м?       — Тебе нравится Чуя, да?       Дазай откидывается спиной на парковую скамейку, положив руки на спинку и наблюдая, как Ацуши качается на качелях.       — Ну да. А что?       Ацуши зарывается носками обуви в мульчу и отталкивается, чтобы качнуться выше.       — Но, то есть... ты любишь его?       Дазай практически давится собственной слюной, его взгляд бежит туда, где в двадцати метрах от него Чуя стоит в очереди, чтобы купить им троим по фруктовому льду в ближайшем ларьке.       — ...С чего ты это взял?       Ацуши пожимает плечами.       — Вы всё время держитесь за руки. И ты всегда улыбаешься ему, когда он не смотрит. Не твоей глупой улыбкой, а твоей мягкой.       Дазай поднимает бровь, его сердце забилось заметно быстрее.       — Моя мягкая улыбка?       Ацуши кивает, считая себя экспертом в этом вопросе.       — Та, где ты много улыбаешься глазами и совсем немного губами.       Что ж. Ему крышка.       Дазай сдвигается, чувствуя себя немного неуютно.       — Ты сможешь держать это в секрете, если я скажу? Это очень важно.       Ацуши замедляется на качелях и серьёзно кивает.       Дазай делает глубокий вдох.       — Люблю.       Глаза его младшего брата засияли, и Дазай так-то не должен удивляться — Чуя быстро стал одним из самых любимых людей в мире ребёнка.       (В мире Дазая тоже.)       — Почему это секрет?       — Он не знает, — Дазай пожимает плечами.       Голова Ацуши медленно склоняется набок.       — Как так?       Дазай всё время поглядывает на Чую, чтобы убедиться, что тот всё ещё вне пределов слышимости.       — Я не говорил ему.       Ацуши больше не раскачивается, а просто висит, многозначительно глядя на него... и это постепенно начинает походить на допрос.       — Но почему?       — Ацуши... — Дазай устало обрывается, но младший явно не собирается бросать эту тему. — Я стесняюсь.       — Нет, врёшь.       Дазай закатывает глаза.       — Это сюрприз?       — Тогда когда ты собираешься сделать ему сюрприз? О! — он возбуждённо дрыгает ногами. — Ты можешь нанять один из этих маленьких самолётов, чтобы написать это в небе!       — Я подумаю, — бормочет Дазай, и краём глаза он видит, как Чуя разговаривает в очереди с пожилой женщиной, улыбаясь и немного смеясь над чем-то, что она говорит, и его волосы так красиво переливаются на солнце—       — Ты снова это делаешь!       Дазай моргает, переводя взгляд обратно на своего младшего брата.       — Делаю что?       — Твоя мягкая улыбка! — указывает Ацуши.       Дазай рассеянно потирает пальцами подбородок.       — Я попался.       — Так... — ноги Ацуши снова зарываются в мульчу, — Когда ты расскажешь ему... — (будто бы Дазай когда-нибудь расскажет ему), — вы собираетесь пожениться?       И тут Дазай снова давится.       — Чего?       — Это то, что вы должны сделать, верно? — Ацуши моргает. — А потом вы можете усыновить меня, и мы будем жить все вместе... и мы можем завести щенка!       — Ацуши...       — И делать крепости из подушек каждую ночь!       — Но—       — Это идеальный образ жизни! — Ацуши вскидывает руки, — С какой частью ты не согласен?       — Если это из-за того, что ты хочешь остаться со мной... — Дазай вздыхает. — Мы уже говорили об этом, и ты знаешь, что это решаю не я. Всё зависит от папы.       Ацуши опускает голову, его губы дрожат.       — ...Я ничего не могу поделать с тем, что он не хочет видеть меня рядом.       У Дазая сжимается сердце.       — Ацуши, это не так—       — Эй, — окликает Чуя, возвращаясь с тремя фруктовыми морожеными в руках, — Ты сказал, что хочешь с вишней, да?       Дазай молча переживает, что Ацуши не сможет держать рот на замке, что тот всё разболтает, но мальчик просто кивает, протягивая руку, чтобы взять его.       — Спасибо, Чуя-нии!       Оба парня замирают, подняв брови.       Чуя-нии?       Он протягивает Дазаю его фруктовый лёд, и пока они едят, Дазай ловит себя на том, что задаётся вопросом: если заметил Ацуши... кто ещё заметил? И станет ли это проблемой?       Но это не единственное.       Его взгляд всё время возвращается к Чуе, наблюдая за тем, как тот смеётся и шутит с Ацуши, сидя на траве рядом с ним. Он не знает, что испортило настроение мальчика, но уже инстинктивно пытается поднять ему настроение, не задавая лишних вопросов.       И Дазай начинает кое-что понимать.       В течение последних нескольких месяцев, медленно, настолько постепенно, что сначала он почти не замечал этого, Дазай развивал подробную маленькую мечту. Крошечную фантазию в своей голове.       Чуя, на несколько лет старше, одетый в одну из рубашек Дазая, сидит утром за кухонным столом с чашкой кофе в руке.       Будущее, которое он хочет, и в чём очень боится признаться.       Но он никогда не осознавал — всё это время Дазай представлял себе Чую с кольцом на руке. Он не совсем уверен, когда это началось, но...       Очевидно, это никогда не будет приведено в жизнь. Даже если вы уберёте все препятствия, которые сейчас стоят перед ними — Дазай любит его достаточно сильно, чтобы желать для него большего.       Чуя заслуживает лучшего, чем кого-то, кто не знает, что они, бляха, делают. Он заслуживает поцелуев под дождём. Песни о любви. Кого-то, кто будет догонять его в аэропорту вместо того, чтобы позволить ему уйти. Дазай может обладать всеми богатствами, находчивостью и возможностями мира, но он не может дать Чуе ничего из этого. Даже если бы он знал, как это сделать, он бы всё испортил. Когда он заботится о ком-то...       Его взгляд переводится вниз, к Ацуши, вспоминая, каким печальным и разочарованным он выглядел до появления Чуи.       ...он всегда всё портит. Каждый раз, как бы он ни старался, как бы сильно ни хотел быть другим, он подводит людей.       И только потому, что он пока не подвёл Чую, он знает, что это произойдёт в будущем.       Но сейчас, сидя с Чуей на солнце, Дазай думает о золотых кольцах.       Третье утро их маленького отдыха они проводят в Лондонском Тауэре. Чуя бывал там раньше, но Ацуши не видел достопримечательностей, и он взволнованно охает и ахает над королевскими регалиями, дёргая Дазая за руку, когда они проходят мимо.       — Здесь живёт королева?       — Нет, — Дазай мотает головой, увлекая брата за собой, чтобы тот не задерживал очередь, — она живёт в Букингемском дворце.       — Тогда почему её вещи здесь?       — Ну, они должны охранять их на случай, если кто-то захочет их украсть, — объясняет Чуя, улыбаясь, когда маленький мальчик прислоняется к перилам перед витриной, чтобы посмотреть поближе.       — Кому понадобится красть королевские регалии?! — Чуя открывает рот, чтобы объяснить, что они очень ценные, но Дазай обрывает его словами:       — О, я уверен, что какой-нибудь красавчик-вор драгоценностей мог бы придумать некий хитроумный план, чтобы украсть их для того, чтобы вернуть своего бывшего*...       Чуя одаривает его взглядом, подталкивая вперёд.       — Почему ты такой странный?       — У меня богатое воображение! — Дазай пожимает плечами.       — Тогда почему бы тебе не написать об этом книгу, вместо того чтобы говорить о краже бесценных вещей на глазах у вооруженных охранников, а?       — Ладно, ладно, — ноет Дазай, — но мне кажется, это звучит довольно романтично.       Чуя обдумывает это и признаёт:       — Вроде того, но я уверен, что позвонить и сказать человеку, что ты по нему соскучился, сработало бы просто отлично.       — Но это не так интересно.       Когда они уходят, Ацуши без умолку болтает о грабежах, которые звучат как что-то из "Розовой пантеры", пока он не замечает фасад ресторана, заполненный шикарными витринами кондитерской, и его глаза расширяются.       — Мы можем пойти пообедать туда?       Чуя моргает, глядя вниз на свою толстовку "Dead Kennedys" и леггинсы, затем на кожаную куртку Дазая, рваные джинсы и бейсболку "ешь богачей" (он надевает её только тогда, когда хочет заставить Чую немного покраснеть при намёке), а затем снова на то, что, очевидно, является очень модным рестораном.       Но затем Дазай бросает на него взгляд, и Чуя вспоминает, что ел в кое-каком ещё более модном месте, чем это, в футболке Сейлор Мун и тапках с покемонами...       И они улыбаются друг другу, всего на секунду.       — А почему бы и нет?       Их официант бросает на них странные взгляды, особенно когда видит на Ацуши футболку "Yu-Gi-Oh" и кроссовки с подсветкой, но ребёнок проводит лучшее время в своей жизни, заказывая самые дорогие блюда в меню, в то время как он и Чуя драматично поднимают мизинцы, когда пьют чай, смеясь как идиоты.       И Дазай поймал себя на том, что наблюдает за ними, и он знает, что когда видит, как Чуя смеётся вместе с его братом, он, наверное, больше улыбается глазами и всего чуть-чуть своими губами.       И позже в тот же день, проведя вторую половину дня в аквариуме, они обнаруживают, что идут обратно к отелю. Ацуши настаивает на том, чтобы ехать на спине Чуи, несмотря на то, что он мог бы лучше видеть корабли, проходящие по реке, сидя на Дазае... Но даже если Чуя и устал, он никогда не жалуется.       Но есть что-то такое в этом виде, то, как они практически кажутся...       Ну, Дазай на самом деле не знает, каково это, но он подозревает, что это может быть похоже на нормальную семью. Вот на какой мысли он ловит себя снова и снова на этой неделе. Что может быть, хотя это было немного идеалистично и наивно, видение Ацуши о том, что они трое живут вместе, кажется... немного правдоподобным.       К сожалению, школьные каникулы Ацуши не совсем совпадают с их, поэтому он должен вернуться в кампус в это воскресенье, практически цепляясь за ногу Чуи, прежде чем уйти.       — Ты ведь приедешь повидаться со мной этим летом, да? — он многозначительно смотрит на него. — И ты сможешь показать мне свою мангу!       — Не знаю, успею ли я столько нарисовать к тому времени... — Чуя замолкает, но когда Ацуши надувает губы, он сдаётся, протягивая руку, чтобы взъерошить ему волосы. — Но я сделаю всё, что в моих силах.       Даже если он знает, что скорее всего проведёт лето на больничной койке, он не может заставить себя посмотреть на ребёнка и сказать "нет".       — Хорошо! — Ацуши крепко обнимает его за талию, пока Дазай не хлопает его по плечу.       — Готов идти?       — ... — маленький мальчик кивает, отстраняясь и беря старшего брата за руку. — Да, пошли!       Дазай ведёт его в здание, вписывая его обратно к одной из домоуправительниц, прежде чем оставить брата в его комнате, убедившись, что у него есть всё необходимое, чтобы вернуться на уроки на следующее утро. Он собирает ему рюкзак, проверив, что домашнее задание того сделано, а после выпрямляется и готовится возвращаться на улицу.       — Осаму-нии?       Парень поворачивает голову, его ладонь на дверной ручке.       — Да?       Ацуши сидит на краю кровати, болтая ногами взад-вперёд.       — Чуя-нии тоже улыбается тебе, когда ты не смотришь.       Дазай делает паузу, его желудок делает приятное маленькое сальто назад, и хочет он это признать или нет, в его груди тепло.       — Думаешь?       Ацуши очень серьёзно кивает.       — Я наблюдал! Он делает это постоянно.       Дазай сдерживает улыбку.       — Спасибо, что заботишься обо мне, мелкий.       Ацуши пожимает плечами и улыбается ему в ответ.       — Я всегда буду заботиться о тебе! Это и делают братья.       Дазай не хочет оставлять его здесь. Он хочет очень крепко его обнять и посадить на самолёт домой с собой... но не может.       Но... с тем, как идут дела с его отцом, и если его родители на самом деле завершат развод, Дазай почти уверен, что сможет поговорить с отцом о том, чтобы позволить Ацуши остаться, когда тот вернётся этим летом. Это не совсем то идиллическое видение, которое Ацуши имел в виду с подушечными крепостями каждую ночь со своим новым любимым человеком в мире, но это начало.       — Заселение прошло нормально? — спрашивает его Чуя, когда он выходит, и Дазай кивает, потянувшись, чтобы взять его за руку.       Сначала Чуя немного поражён этим, но потом вспоминает, где они находятся, что никто из их знакомых не увидит их, и что никто из британских СМИ не узнает Дазая, или не придаст значения двум японским туристам мужского пола, ведущим себя ласково на людях.       — Да, думаю, с ним всё будет в порядке... — Дазай вздыхает и идёт, поглаживая большим пальцем костяшки пальцев Чуи. — Я просто ненавижу оставлять его.       Чуя сочувственно кивает, сжимая его руку и слегка толкая Дазая в плечо.       — Он знает, что тебе не всё равно.       Дазай очень, очень надеется на это.       — Итак, — его тон смягчается, как только они возвращаются на улицу, — Что ещё ты хочешь сделать до завтра?       Их полёт обратно на следующий день, так что технически это их единственная свободная от Ацуши ночь, когда они не мертвы из-за смены часовых поясов, и Чуя прикидывает.       Когда он рос в Париже, то был в Лондоне довольно много раз и видел все туристические вещи, даже если пройтись по ним снова с Ацуши было весело. Так что сейчас его больше интересует то, чего он не делал.       — Даже не знаю... — Чуя пожимает плечами, склонив голову набок. — Что делают богатые люди, когда приезжают в Лондон?       Дазай задумывается.       — В основном ходят по магазинам, — и честно говоря, если Чуя захочет, Дазай более чем счастлив нанести серьёзный ущерб одной из своих кредитных карточек. — Или они берут напрокат коллекционные машины на целый день.       — Коллекционные машины?       — Единственные в своём роде модели и всё такое, — Дазай пожимает плечами. — Это немного поздно, но я, вероятно, мог бы позвонить одному парню...       — Если ты хочешь сесть за руль, то ладно, — Чуя пожимает плечами, — но я не умею водить, так что на меня это было бы потрачено впустую.       Это немного удивляет. Для жителей Токио не редкость не уметь водить, но Чуя не из Токио, и там, откуда он родом, для подростков довольно нормально учиться водить машину. Тем более для такого человека, как Чуя, который всегда так жаждет возможности быть независимым.       — Хочешь научиться?       Чуя колеблется, потому что сейчас, вероятно, самое подходящее время, чтобы объяснить тот факт, что он не имеет законного права водить машину, как очень строго объяснил ему судья, когда ему было шестнадцать.       И ему, скорее всего, всегда будет нельзя. Потому что, когда вы склонны к приступу, который может лишить вас сознания в любой момент, автомобиль может очень внезапно превратиться в гигантский металлический шаровой таран, который может убить вас и всех на вашем пути.       — Нет, — он мотает головой, внезапно немного притихнув. — Не думаю, что это хорошая идея.       Он не сразу кидается объяснять, но Дазай вроде как понимает. Учиться водить машину в одном из самых больших городов мира, где, в отличие от остальной планеты, движение левостороннее — не лучший случай.       — Я могу поучить тебя, когда мы вернёмся, — предлагает Дазай, и он не знает, что заставляет его быть немного смелее, но он добавляет, — сделаем из этого свидание.       Он не знает, почему сказал это. Может, потому, что Ацуши немного забрался к нему в голову, или потому, что из-за его недавнего разговора с отцом он почувствовал себя немного обнадёженным, но... Из-за выражения лица Чуи он уже не так уверен в этом.       По сути это заставляет его чувствовать себя сдающим назад, потому что Чуя выглядит очень не в своей тарелке.       — Слушай, — начинает тот, глубоко вздохнув, — Дазай...       Это сбивает его с толку, потому что он не понимает, откуда берётся этот настрой — не тогда, когда прежде Чуя был почти повсеместно восприимчив к его прогрессу в продвижении подобных чувств. Он ждал слишком долго? Чуя не верит ему, когда он говорит это? Может, он думает, что Дазай шутит?       В любом случае, он может притворяться настолько уверенным, насколько хочет, но...       В тот или иной момент Дазай был отвергнут почти всеми любимыми людьми в своей жизни. Его родителями. Его друзьями. Чёрт, даже у него и Оды время от времени случаются трудные периоды, и у них есть свои собственные проблемы...       Поэтому, как только появляется возможность, что Чуя может оттолкнуть его, Дазай мгновенно приходит в ужас.       И из-за следующих слов из уст Чуи его мозг начинает работать в ускоренном режиме.       — Нам... нужно кое о чём поговорить.