Everything or Nothing

      — Ладно, наверное, я начинаю понимать, к чему вы клоните.       Дазай открывает терапию на следующей неделе этим залпом, и Фукузава поднимает бровь.       — Я много к чему клоню.       — Я думаю, что тот раз, когда я застукал моего отца, мог немного исказить меня, — Дазай вновь вздыхает, скрестив руки на груди.       — ...Мне интересно, как вы пришли к такому выводу, — Фукузава откидывается на спинку кресла, и Дазай вздыхает.       — Так, мы с Чуей занимались этим неделю назад... — если Дазай и не против что-то объяснить своему психотерапевту, так это свою сексуальную жизнь. Честно говоря, об этом легче говорить, чем о половине другой херни, которая всплывает во время их сеансов, — И это было немного грубее, чем обычно...       У его терапевта есть чувство, что он пожалеет, что спрашивает, но профессиональный долг требует:       — Грубее?       — Я по сути впервые его связал, — бесцеремонно объясняет Дазай, — Ничего такого, только запястья.       Фукузаву всегда немного поражает то, насколько далеко восемнадцатилетний парень отважился зайти в мир фетиша, чтобы иметь возможность отмахнуться от него словами из разряда: "О, это был просто лёгкий бондаж", но он жестом просит Дазая продолжать.       — В общем, мы в процессе, и я давлю на него, говоря, чтобы он был тихим, когда я знаю, что он не будет тихим, затем подкалываю его насчёт этого... и из ниоткуда, — Дазай делает глубокий вдох, — он называет меня папочкой.       Ручка Фукузавы замирает над блокнотом.       — Так.       — И я... — Дазай вздыхает, откидывая голову на спинку кресла. — Я очень завёлся.       Фукузава пожимает плечами, опуская ручку вниз.       — Это может быть связано с вашими трудностями с отцом, но это довольно распространённый фетиш.       Дазай пожимает плечами, теребя ткань на подлокотнике кресла.       — То есть, это не значит, что у меня есть какой-то странный подсознательный Эдипов комплекс?       — Нет, — фыркает Фукузава, мотая головой, — Я бы так не сказал, — он постукивает ручкой по бумаге и добавляет, — Вы что-нибудь знаете об отношениях Чуи с его отцом?       Дазай задумывается.       — Они близки. Он никогда не говорил о нём ничего плохого, но... — Дазай потирает подбородок, — Чуя намекал, что тот слишком уж опекает.       — Есть доля правды в том, что дети усваивают поведение своих родителей, особенно на тех этапах, когда они учатся межличностным, иногда интимным отношениям, — Дазай бросает на него вопросительный взгляд, и Фукузава продолжает, — Взросление со строгой фигурой отца иногда может привести к такого рода наклонностям.       — То есть... — Дазай наклоняет голову. — Это больше касается его, чем меня?       — Я думаю, это касается вас обоих, — Фукузава пожимает плечами, — Но если вы не ставите под сомнение душевное состояние Чуи за то, что он это сказал, то зачем ставить под сомнение своё собственное за то, что оно доставляет вам удовольствие?       Разумно.       Дазай кивает с тяжёлым вздохом, чувствуя огромное облегчение от этого, и его терапевт продолжает:       — Вы разговаривали со своим отцом в последнее время?       Дазай скорчил лицо, но кивнул.       — Не я связался с ним, он позвонил мне первым, устроив свидание с какой-то богатой наследницей.       — Похоже, вы не очень хотели идти.       — Конечно, я не хотел, — ворчит Дазай.       — Вы сказали ему об этом?       — В этом не было бы особого смысла, — Дазай постукивает ногой. — В последний раз, когда я пытался сказать ему, что я, возможно, заинтересован в парне, он по сути сказал мне, что я слишком потаскун, чтобы быть бисексуальным, и что я пытаюсь использовать каминг-аут как метод психологической пытки.       Фукузава записывает последнюю часть, хотя бы потому, что она очень уникальная.       — И с тех пор вы не пытались открыться ему?       — А какой в этом смысл? — Дазай вздыхает. — Он фактически сказал мне, что если я когда-нибудь захочу парня, то это должно быть в моей "личной жизни", так что я там Чую и держу, — он пожимает плечами.       — Даже если это означает, что вас будут заставлять ходить на эти свидания? У меня не сложилось впечатления, что они вам особо нравятся.       — Даже если бы он знал, — Дазай вскидывает руки, — я сомневаюсь, что это изменило бы его решение заставить меня ходить на них.       — Почему?       — Потому что у меня должен быть наследник или что-то там, — отмахивается Дазай, — и очевидно, я не смогу иметь его с Чуей, так что...       — Современная медицина сильно продвинулась, — замечает Фукузава. — Ваш отец врач. Он должен знать, что суррогатное материнство может быть вариантом.       — Может быть, но это не меняет того факта, что ему придётся иметь дело с общественностью, зная, что мне, так уж вышло, нравится трахаться с парнями, — пожимает плечами Дазай. — По-видимому, это современная медицина не может исправить для него.       — Вы думаете, ваш отец гомофоб?       — ...Нет, — признаёт Дазай. — Ему просто не нравится иметь дело с неудобствами.       Фукузава выгибает бровь.       — Неудобствами?       Дазай кивает.       — Самое важное для моего отца — это его работа и репутация семьи. Он уже достаточно сам навредил последнему, так что я уверен, что он просто не хочет, чтобы я продолжал тенденцию.       Что иронично, потому что до Чуи Дазай вроде как чувствовал, что в конечном итоге повторит тот же цикл, но... если и был кто-то, кому Дазай мог видеть себя верным, то это рыжий.       — Вы когда-нибудь задумывались о семейной консультации?       Дазай издаёт удивлённый смешок.       — Он никогда не пойдёт, даже через миллион лет.       — Почему вы так уверены?       — Потому что... без обид...       — Всё в порядке.       — ...он думает, что терапевты — это просто врачи, которые слишком некомпетентны, чтобы практиковать что-то полезное, — Дазай пожимает плечами. — Он никогда не пойдёт.       Очевидно, Фукузава не в первый раз слышит что-то подобное, поэтому он без особых проблем пожимает плечами.       — Но, скажем, что вы уговорили его прийти с вами, что бы вы сказали друг другу?       — ... — руки Дазая сжимаются на груди. — Не могу представить, чтобы мы хоть что-нибудь говорили.       Фукузава поднимает бровь.       — Вы вообще общаетесь?       — Не о чувствах, — Дазай пожимает плечами, — обычно, если что-то меня расстраивает, то я играю на публику. Вот как мы общаемся.       — Но вы показали себя весьма красноречивым в других вопросах.       — Это не одно и то же... — Дазай тяжело вздыхает. — Это как... я не могу говорить с ним о таких вещах. Или вообще с кем-либо.       — Как вы думаете, это было барьером между вами и кем-то ещё в вашей жизни?       — ...Я, наверное, не был так откровенен с Чуей, как мог бы быть, — признаёт Дазай.       — Есть ли у вас какая-нибудь форма выражения, чтобы попытаться рассмотреть это?       Дазай моргает, почёсывая в затылке.       — Я не понимаю, к чему вы клоните.       Фукузава наклоняет голову набок.       — Что-нибудь творческое. Это может быть хорошим выходом. Вы когда-нибудь пробовали записывать свои мысли?       Выражение лица Дазая искажается от дискомфорта.       — Вы имеете в виду любовное письмо или что-то такое?       Фукузава мотает головой.       — Иногда легче выразить что-то, когда можно спрятаться за метафорой. Как поэзия, или—       — ...Я раньше увлекался музыкой, — признаётся Дазай, и это удивляет его психотерапевта.       — Вы никогда прежде не упоминали об этом.       Дазай пожимает плечами, подтягивая одно колено к себе на кресло.       — Я бросил несколько лет назад.       — Почему?       — ... — Дазай снова пожимает плечами. — Я не придавал этому особого значения, но, похоже, у меня это плохо получалось.       — Когда это было? — мягко спрашивает Фукузава, и Дазай прикусывает себя за щёку.       — Мне было четырнадцать, — теперь это ощущается так глупо, что он никогда не видел этого таким образом. Оглядываясь назад, он полагает, что это несправедливо.       — Что заставило вас решить, что у вас плохо получалось?       — ...Я играл на публику, — натянуто отвечает Дазай.       — Играли на публику?       — ...Я резал себя, — Дазай чувствует, как сверхдраматично он сейчас звучит, произнося это вслух. Как один из тех подростков, над которыми смеются по телевизору. — Я прекратил, — быстро объясняет он, будто оно умаляет это до чего-то несущественного. — И я начал пить.       — Сколько?       — Пил или резал?       — И то, и другое.       Язык Дазая практически приклеен к нёбу, потому что они вторгаются на территорию, которая буквально запрещена в доме Дазая.       — Я пил почти каждый раз, когда у меня была такая возможность.       — А другое?       — Другое... — Дазай замолкает, медленно переводя дыхание. — Раз в две недели.       — Вы помните, что могло спровоцировать этот эпизод?       — Если я очень много выпил, — хмурится Дазай, вспоминая. — ...Или если я был зол.       У человека есть бесконечное множество причин для саморазрушения. Это не всегда "я сделал это, потому что мне нужно было что-то почувствовать", иногда... Дазай, оглядываясь назад, должен был что-нибудь уничтожить, просто чтобы знать, что он может, что он может установить контроль над чем-нибудь в своей жизни, даже если это была его собственная кожа.       — На кого вы были злы?       — Не знаю... — Дазай хмурится, — Мои родители были в разгаре битвы за опекунство, меня вытаскивали из школы, чтобы поговорить с судьями по семейным делам, и... — он пожимает плечами. — Наверное, я злился на них обоих.       — Вы перестали на них злиться?       — Нет... — Дазай потирает руку, до сих пор борясь с воспоминаниями о той ночи, когда он порезал слишком глубоко, и в конечном итоге его оперативно отвезли в больницу посреди ночи.       Они никогда не называли это попыткой самоубийства, несмотря на то, что врачи хотели обозначить это именно так.       Потому что это был несчастный случай. И это привлекло к нему внимание.       — Но вы сказали, что прекратили, — Фукузава выгибает бровь. — Куда делась вся эта злость?       Дазай тянется к бутылке с водой, стоящей на столе, и делает глоток.       — Наверное, я начал использовать свои слова.       — Только ваши слова?       Он тонко улыбается.       — Мне говорили, что они и сами могут быть весьма режущими.       Когда он вспоминает, как обошёлся с Чуей, когда они встретились... он знает, что гнев никуда не делся. Что он просто отполировал его, назвав "остроумным сарказмом", и использовал его как броскую маску, чтобы убедить людей, что всё в порядке.       Все бросаются на помощь людям, которым грустно очевидным и приемлемым образом. Разрушительные эмоции заканчиваются только тем, что люди обвиняют тебя, они никогда не спрашивают, как они там появились.       И Дазай понимает это, он знает, что он мудак. Что он не из тех, кто вызывает сочувствие.       — Как вы думаете, почему это заставило вас бросить музыку?       Дазаю сложно объяснить это.       — Когда я пел... я чувствовал себя слишком незащищённым.       — Незащищённым?       — ...Я не очень хорошо скрываю свои чувства, когда занимаюсь этим.       Фукузава поднимает глаза от блокнота.       — И это плохо?       Дазай делает глубокий вдох.       — В то время это чувствовалось именно так.       — А сейчас?       — ...Думаю, если бы это было только для меня, — Дазай заставляет себя перестать сжимать свою руку, поднимая глаза вверх, чтобы встретиться взглядом с мужчиной. — Я могу попробовать.       Терапевт кивает, впечатлённый тем, что Дазай предложил сделать это на добровольной основе.       — Возможно, вы даже обнаружите, что соскучились по этому.

______________________________

      Рабочий день Мори Огая с годами стал подчиняться определённому ритму. По утрам он встречается с советом директоров, чтобы спланировать их приёмы на следующие несколько недель. Он даёт консультации, когда должен обедать, все операции в его расписании почти всегда заканчиваются в середине дня.       Его ранние вечера — когда он должен ужинать — оставлены для работы с документацией, чтобы убедиться, чтобы всё было должным образом подписано к концу дня.       Это изнурительная рутина, которая почти не оставляет ему личного времени, но... Мори не очень хорош в личной жизни. Лучше придерживаться своей профессиональной, где он приносит не больше вреда, чем пользы.       Но существует перерыв в этой рутине, когда он слышит неожиданный стук в дверь своего кабинета. Он смотрит на часы и обнаруживает, что уже почти восемь — примерное время, когда он обычно собирался в спортзал, а потом домой. Он почти ожидает, что это будет Софи, проверяя, съел ли он что-нибудь во время своей смены... и это подкупает.       Обычно люди не спрашивают.       — Войдите.       Дверь со скрипом открывается, и, к его большому удивлению, это не тот, кого он сразу узнаёт.       — Мори-сэнсэй? — лечащий врач заглядывает в комнату с папкой в руке. — Вы не возражаете, если я на минутку поэксплуатирую ваш мозг?       О, он моложе... только недавно закончил ординатуру... как там его зовут, ещё раз..?       — ...Сакамото-сан, — Мори вежливо улыбается, указывая на кресло перед своим столом, — Пожалуйста. Чем я могу помочь?       Кардиолог тяжело вздыхает и опускается в кресло, у него ослаб каждый сантиметр его тела.       — У меня... тяжёлое время с пациентом.       — Не можете выставить диагноз?       — Нет, — качает головой тот, — он пришёл ко мне с ним. Это синдром удлинённого интервала QT.       — Можно взглянуть на карту? — спрашивает Мори, протягивая руку, и как только он берёт её в руки, то начинает рассматривать. — Ему всего восемнадцать? Это слишком рано для диагноза.       — Ему поставили диагноз в тринадцать лет, если вы можете в это поверить.       Брови Мори взлетают до линии волос.       — Они выставили его так рано?       — Его матери поставили посмертный диагноз, — объясняет Сакамото, — Отец начал регулярно обследовать обоих детей.       — Разумно, — отвечает Мори, рассматривая снимки. — Полагаю, он кандидат на операцию?       — Я порекомендовал кардиостимулятор и ИКД... — подтверждает Сакамото, — Парень атлетичен, в целом заботится о своём здоровье. Он, вероятно, полностью восстановится.       — Я не понимаю, — Мори поднимает глаза, склонив голову набок. — А в чём тут вопрос?       — ...Он хочет подождать с операцией, поэтому мы увеличили дозу бета-адреноблокаторов и использовали кардиоверсию, чтобы держать это под контролем.       Мори моргает и снова смотрит на карту.       — Это нерационально.       Сакамото тяжело вздыхает.       — Я знаю, я начал видеть ранние признаки сердечной недостаточности, и я пытался сказать ему, что он может быть слишком слаб для операции, если он зайдёт так далеко...       — В данный момент меня даже не беспокоит сердечная недостаточность, — говорит Мори, мотая головой. — У него нет шести месяцев.       Сакамото останавливается и поднимает глаза.       — ...Вы так не думаете?       Мори просматривает записи ЭКГ пациента, схему сердечных приступов и мотает головой.       — Эта зубчатая схема, а затем быстрые приступы низкого уровня... В следующий раз, — Мори пожимает плечами, — у него остановится сердце.       Сакамото смотрит на страницу, и он доверяет мнению Мори. Тот один из самых опытных кардиоторакальных хирургов в Японии, в мире, по правде говоря.       — То есть, вы не беспокоитесь о сердечной недостаточности, потому что...       — Скорее всего, он умрёт во сне, прежде чем это произойдёт, — прямо объясняет Мори. — Вы говорили ему об этом?       — ...Я говорил ему, что он идёт на риск... — признаёт Сакамото, — Хотя даже я не понимал, насколько это серьёзно.       Мори пожимает плечами, закрывает папку и возвращает её обратно.       — Хотите, я проконсультирую его? Мне говорили, что я отлично справляюсь с тем, чтобы убеждать.       Сакамото колеблется.       — Я не знаю, я понимаю, как долго люди ждут, чтобы попасть в ваш список консультаций... Разве это не было бы неэтично?       Мори задумывается, мотая головой.       — Восемнадцатилетний парень губит свою жизнь, когда у меня есть мужчины и женщины вдвое старше его, борющиеся не на жизнь, а на смерть, пока они не доберутся до верха списка на трансплантацию? Нет. Я был бы более чем счастлив вбить в него немного здравого смысла, — он смотрит на свой календарь, листая его до тех пор, пока не находит свободные тридцать минут, что легче сказать, чем сделать. — Через... четыре недели... у меня в пятницу в три, — он вписывает карандашом. — Если он ещё будет жив, то к тому времени, когда я с ним закончу, он будет петь совсем другую песню. Полагаю, у него есть медицинский браслет?       Сакамото неловко переминается, и Мори вздыхает.       — Вы издеваетесь.       — Послушайте, его домашняя обстановка была удушающей до такой степени, что мне посчастливилось установить с ним контакт, достаточный для того, чтобы он в принципе продолжал приходить на свои приёмы, — молодой врач разводит руками. — Ему восемнадцать, и он никогда не чувствовал себя обычным ребёнком, это был небольшой компромисс—       — Вы его врач, Сакамото, а не друг, — Мори вздыхает, щипля себя за переносицу. — У меня есть подросток, и поверьте мне, я знаю, как они защищают своё личное пространство, но с риском для его жизни? Это того не стоит.       — ...Я скажу ему, что он должен надеть его, во время нашего следующего приёма, — устало отвечает Сакамото, понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет.       — Могу я оставить себе копию его карты? — спрашивает Мори, барабаня по ней пальцами. — Я хотел бы рассмотреть её более подробно, прежде чем встречусь с ним.       — Да, конечно, это всё ваше.       Мори кладёт её в сумку вместе с другими папками, выключает свет и встаёт, готовый выйти за дверь вместе с Сакамото.       — Кстати, как поживает ваш сын?       Мори немного удивлённо поднимает глаза.       — Прошу прощения?       Сакамото по-совиному моргает в ответ.       — Осаму, верно? Вы говорили о нём на обеде у ординатора в прошлом году.       Мори задумывается, и... Он вспоминает. Это был день, когда Сакуноскэ отвёз его в Тодай. Мори не мог держать рот на замке весь день, что было ненормально для него на работе.       — У него всё хорошо, но он не особо говорит со мной о своей личной жизни, — отвечает Мори, не обращая внимания на тугую яму стыда, которая поднимается вслед за этим. — Он сдал всё на отлично в прошедшем семестре.       — Вы только что объяснили это лучше, чем я мог бы, — Сакамото отмахивается, — Я просто боюсь того дня, когда мой мальчик станет достаточно взрослым, чтобы начать игнорировать меня, — он тихо смеётся, — Ему четыре, и всё, что он хочет делать, когда я прихожу домой, это играть, а я всегда так устаю...       — Всё равно играйте с ним, — отвечает Мори, посылая сообщение водителю, чтобы тот встретил его у входа. — Позже вы ещё будете мечтать об этом.       Он ещё учился в меде, когда женился. Едва начал свою ординатуру, когда родился Осаму. И деньги... они могут помочь вам пройти через многое, но...       Не через это.       И когда отношения с женой стали портиться, работа стала для него безопасной гаванью. Но теперь он начинает задаваться вопросом, не стал ли он избегать своих проблем просто потому, что они были трудными, а не потому, что их нельзя было исправить.       И сейчас, конечно, он знает, что его жена была не единственной, кого он оставлял в том доме каждое утро.       Его телефон кажется тяжёлым в кармане.       За последние несколько месяцев он много раз разговаривал с собственным отцом. Слишком много. Слова, которые нужно сказать, прежде чем человек умрёт, даже если его сын не готов их услышать.       И была одна всеобъемлющая просьба, которую Мори вообще не знает, как выполнить.

// «Исправь это.» //

      Мори не уверен, что это можно исправить. Ты не можешь взять частичный кредит на воспитание детей, когда ты приходишь к концу и пытаешься исправить это. Тот не может исправить ошибки, которые ты совершил.       И даже если Мори оступился — а он знает, что оступился, он не слепой, — Осаму никоим образом не делает извинения лёгкими.       Каждый раз, когда Мори пытается, Дазай отталкивает его. Или досаждает ему, или злит Мори до тех пор, пока они не ругаются так сильно, что он забывает первоначальное намерение разговора, но...

// «Ты его отец, а теперь исправь это. Или ему придётся исправлять вещи ради тебя, когда ты будешь в моём возрасте, а это уже слишком поздно.» //

      Мори стискивает зубы.       Дазаю легко обожать своего дедушку. Точно так же легко отдавать всё ребёнку, когда ты уже прожил свою собственную жизнь. Но Мори никогда не был получателем поддержки от собственного отца.       Несмотря на это, из тех ошибок, которые были сделаны... сейчас это не меняет ситуацию.       Дазай отрывает взгляд от своих конспектов и поднимает бровь, когда видит имя звонящего.       — ...Па? — он откладывает карандаш, когда подносит телефон к уху. — Что случилось?       — Почему ты всегда думаешь, что что-то случилось, когда я звоню?       Дазай строит лицо, хмурится и откидывается на спинку кресла. Это потому, что он никогда не звонит, и Мори это знает.       — В чём дело?       — Что ты делаешь в субботу?       — ...Ещё одна? — Дазай устало вздыхает. — Я только встретился с последней—       — Я никогда не говорил, что это что-то подобное, — перебивает его Мори. — Ты мне кое в чём поможешь.       — ... — Дазай неловко ёрзает, подтягивая ногу к груди. — Как-то не звучит, чтобы ты спрашивал.       — А я и не спрашиваю, будь готов к восьми утра.       — Что?!       — Я пришлю за тобой машину.       Дазай смотрит на экран после того, как звонок обрывается, пытаясь осмыслить то, что только что произошло. Это должно иметь отношение к его дедушке, верно? Или ко всей семье в целом. Ничто другое не имеет смысла, это сжатые сроки.

______________________________

      — Ещё одно свидание? — спрашивает его Чуя, высовывая голову из-под одеяла, когда слышит, как Дазай ходит утром. Тот закатывает глаза и треплет себя по волосам, прежде чем начинает одеваться.       — Если я скажу "да", ты сделаешь мне снова сюрприз, когда я вернусь?       — Значит, не свидание, — зевает Чуя, откидываясь обратно на подушки.       — Ой, да ладно тебе, — тяжело вздыхает Дазай, натягивая джинсы. — Если я скажу, что она хорошенькая, ты нарядишься для меня?       — Ты уже испортил последнюю вещь, что я купил.       — Поверь мне, чиби, это было совместными усилиями, — отвечает он, вытаскивая рубашку, и Чуя открывает один глаз, чтобы оценить, как чужие плечи сгибаются, когда тот застегивает её, а волосы торчат во все стороны. — И я куплю тебе столько, сколько ты захочешь.       — М-м-м-м... — губы рыжего дёргаются. — Я так не думаю.       — Почему?       — Потому что я начну нуждаться в ходунках, чтобы ходить на пары, а Куникида пусть и не замечает ничего, но он не настолько глуп, — Чуя снова забирается под одеяло. — И ты бы наслаждался этим слишком сильно.       Он не может удержаться от улыбки, когда чувствует, что матрас проседает под коленом Дазая, и ещё чувствует, как тот склоняется над ним, даже если его глаза закрыты.       — Не включай капризы, когда я даже не могу ничего с этим сделать.       Улыбка Чуи становится шире.       — Я ненавижу включать их для тебя, правда.       Его смех поглощается губами Дазая, и когда Чуя целует его в ответ, поцелуй медленный, ленивый и тёплый—       И Дазай чуть не выбрасывает свой телефон в окно, когда чувствует, что тот гудит в кармане, потому что он знает, что это означает, что его ждёт водитель, а он предпочёл бы провести всё утро, занимаясь этим.       — Я вернусь позже, — шепчет он, поглаживая Чую по щеке, прежде чем отстраниться и взять ключи с тумбочки.       — Это на весь день?       — Понятия не имею, — пожимает плечами Дазай, — Это какое-то случайное семейное обязательство, возникшее в последнюю минуту.       Дверь тихо закрывается, и Чуя обнаруживает, что перекатывается на бок, прижимая пальцы к щеке, где всего несколько мгновений назад были пальцы Дазая.       Становится всё труднее. Намного труднее.

____________________________

      У Дазая был один и тот же водитель с тех пор, как ему исполнилось тринадцать, что делает вынужденные семейные поездки вроде этой немного менее неловкими.       Сама поездка занимает чуть больше получаса, и когда Дазай выходит, он слегка стонет, проводя рукой по лицу.       Больница его отца.       — Осаму, — отец машет ему со ступенек, — пойдём, мы уже почти начали.       — Па... — Дазай обрывается и подходит, засунув руки в карманы. — Я уже на биологическом, тебе не нужно заставлять меня разговаривать с твоими коллегами, чтобы убедить меня пойти на—       Мори закатывает глаза.       — Дело не в меде, я просто подумал, что было бы неплохо сделать что-нибудь продуктивное вместе, — Дазай выгибает бровь, следуя за отцом внутрь через раздвижные двери.       — Ещё одна женщина беременна или что-то такое?       Бровь Мори дёргается, но он изо всех сил старается, чтобы его голос звучал приятно:       — Нет, тут нет никакого подвоха, Осаму.       Дазаю трудно в это поверить, но когда они идут к одному из больших конференц-залов, он видит табличку на двери, и тут он чувствует, что его душа медленно покидает тело, и внезапно он снова неловкий двенадцатилетний мальчик, волочащий свои пятки.       — О господи, серьёзно?       — Ну не надо так, ты же знаешь, как нам повезло с тем, что у нас есть, — пожимает плечами Мори.       — Ты не смог запрячь Софи, чтобы она таскала для тебя манекены? — бубнит Дазай, испытывая вьетнамские флешбеки, потому что его отец, возможно, и был мудаком, который ужасен в своих личных отношениях, но ему всегда очень нравилось отдавать долг городу.       А когда ты врач, что может быть проще, чем семинары по оказанию первой медицинской помощи?       — В прошлом году я выдал тебе сертификат инструктора, — Дазай помнит. — Ты будешь помогать с детской группой.       Дазай еле слышно ворчит, откидывая волосы с лица, когда они входят внутрь.       — Ты грёбаный тиран.       — Разве не приятно быть благотворительным?       — Спрыгни в озеро.       — Надевай свой бейджик.       Дазай хватает ламинированный прямоугольник со своим именем и прикалывает его к рубашке.       — Можешь начинать с группой девяти-двенадцати лет, — Мори бросает взгляд на часы, — Полагаю, ты помнишь упражнения?       — ...Да, — тихо говорит Дазай, закатывая рукава, — появятся репортёры или кто-то из них?       — Я уже сказал тебе, — пожимает плечами его отец, беря планшет, прежде чем подойти к группе подростков, — здесь нет никакого подвоха.       — ... — Дазай раздражённо сдувает чёлку с глаз, хватает свой планшет и идёт в дальний угол комнаты, где его ждёт группа примерно из двадцати маленьких детей, изо всех сил пытаясь осознать тот факт, что именно этим он и занимается сегодня. — Приветик всем, — улыбается он, выглядя гораздо более радостным и счастливым, чем он есть на самом деле. — Меня зовут Дазай.       — Доброе утро, Дазай-сэнсэй! — кричит группа в унисон, и он начинает урок, узнавая их имена, то, для чего они здесь. Подавляющее большинство начальных школ начинают делать это обязательным классным факультативом — что-то, что становится всё более распространённым в наши дни.       Они проходят через базовые инструкции, когда Дазай рассказывает им про признаки лихорадки, как вызвать экстренные службы, что делать, если у кого-то случился ожог. А затем они переходят к более сложной части — искусственному дыханию.       — Итак, — Дазай оглядывает группу, — зачем нам делать кому-то искусственное дыхание?       — О! — одна маленькая девочка, Маю, поднимает руку, — Например, если они тонут! Как в кино!       Дазай кивает.       — Что-нибудь ещё?       Тихий маленький мальчик с лохматыми тёмными волосами и длинной чёлкой застенчиво поднимает руку, и Дазай указывает на него:       — Так-так?       — Если у кого-то случился сердечный приступ?       — Да, — улыбается Дазай, — это хороший пример. Кажется, ты не называл своё имя.       — Р-Рюноскэ, — нечётко произносит мальчик, и Дазай кивает.       — Молодец, Рюноскэ. Итак, — он окидывает взглядом других детей, — если кто-то начинает держаться за свою грудь, будто ему больно, что мы будем делать?       — Найдём взрослого?       — Да, но если поблизости его нет, что нам делать?       — Позвонить 119!       — Да, — кивает Дазай, — вот почему очень важно знать адрес, где вы находитесь, или обращать внимание на важные ориентиры, чтобы люди могли найти вас в случае крайней необходимости. Теперь, если человек теряет сознание, вам нужно посмотреть, можете ли вы разбудить его. Как мы это делаем?       — Мы кричим, чтобы он проснулся! — с нетерпением выдвигает один из самых младших мальчиков, повышая голос, и Дазай протягивает руку, чтобы дать ему пять.       — Отлично! А если он не проснётся, — он переворачивает страницу плана урока, — мы должны проверить его пульс. Кто знает, где у нас пульс?       — У нас на шеях! — отвечает девочка с косичками, и Дазай улыбается ей в ответ.       — Ага, видите, что я делаю? — он протягивает руку и кладёт два пальца на шею над артерией. — Все попробуйте.       Группа следует указанию, парочка совсем маленьких детей хихикает, когда они чувствуют биение своего сердца под кончиками пальцев.       — Дазай-сэнсэй, а почему у вас на шее бинты?       Дазай с улыбкой отмахивается от этого вопроса.       — Кое-кто оказал мне очень хорошую первую помощь. А теперь, если у него нет пульса, что делаем дальше?       — Искусственное дыхание! — отвечает вся группа хором, и Дазай кивает. В этот момент каждый ребёнок получает манекен для искусственного дыхания, и Дазай показывает им, как и где нажимать руками и сколько силы использовать.       — Мы делаем массаж сердца, надавливая тридцать раз, угу? Кто-нибудь знает песню "Stayin' Alive"?       Он получает круг недоумевающих взглядов.       — ..."I will survive"?       Ещё больше недоумевающих взглядов.       Он тяжело вздыхает, решая для себя, что это застрянет у него в голове на ближайшие несколько лет.       — ...Кто-нибудь знает "Baby Shark"?       — Я! Я! Я!       — Когда будете делать массаж сердца, пойте эту песню и просто следуйте тому же ритму, хорошо? Один... — он собирается с духом, — два... три!       А затем ему приходится терпеть невыносимый хор из двадцати детей, фальшиво поющих "Baby Shark" так громко, как только они могут.       Он ненавидит своего отца.       Когда они доходят до тридцати, он свистит им, чтобы они остановились.       — Хорошо, теперь вам нужно сделать два спасательных вдоха—       — Разве это не похоже на поцелуй?!       — Нет, это не похоже на поцелуй.       Им удаётся пройти через всё это всего с несколькими смешками, но большинство детей на самом деле пытаются принять это всерьёз.       — А теперь, вы довольно устали после этого, верно?       Дети кивают, немного удивлённые тем, как утомительно на самом деле искусственное дыхание.       — Я знаю, но мы должны пытаться продолжать, пока не прибудет помощь, хорошо? А когда придёт кто-нибудь взрослый, он возьмёт это на себя. Давайте попробуем ещё несколько раз, а затем обсудим, что делать, если кто-то задыхается.       Сам урок длится почти три часа, но к его концу Дазай вполне уверен, что все его дети всё поняли, и он прощается с ними, когда учитель забирает ребят.       — Ну-ка, все поблагодарили Дазая-сэнсэя.       — Спасибо, Дазай-сэнсэй! — кричат все дети, и Дазай слегка улыбается, потому что даже если это не идеальный способ провести субботнее утро, они были довольно милыми.       — Всегда пожалуйста.       К тому времени, как его находит отец, они складывают столы и убирают манекены для искусственного дыхания.       — Ну что, это было так ужасно, как ты думал?       Дазай пожимает плечами, его лицо немного мрачнеет.       — Это три часа моей жизни, которые я никогда не верну.       — ... — Мори слегка вздыхает, покачиваясь на пятках. — ...Хочешь чего-нибудь поесть?       Дазай долго смотрит на него, желая сказать, что он предпочёл бы смотреть, как высыхает краска, но на лице отца появляется странное, искреннее выражение, и он вздыхает.       — ...Да, давай.       — Мы можем пойти туда, куда ты захочешь, — предлагает Мори, когда они идут к машине. Это было всё, чего требовалось, чтобы обрадовать его, когда он был маленьким, нетерпеливо хватая отца за руку, умоляя того отвести его в свою любимую закусочную. Он мог получить всё, что хотел, деньги не были проблемой, и ему нравилось маленькое семейное заведение, где на десерт подавали пломбир с сиропом.       То, о чём он просит сейчас, немного отличается.       — Недалеко от Шибуи есть французский ресторан, — пожимает плечами Дазай. — Здесь близко.       Мори поднимает бровь, передавая пожелание водителю.       — С каких пор ты увлёкся французской кухней?       — Я ездил туда после Нового года.       — Когда?       — Заскочил после того, как отвёз Ацуши в школу, — отвечает Дазай, скрестив руки на груди и прислоняясь к окну.       — Зачем?       — Навещал друга.       — С каких пор у тебя появились друзья в Париже? — Мори морщит лоб. Ответы Дазая отрывочны и лаконичны.       — Уже как несколько месяцев.       Теперь он понимает, что имел в виду Фукузава, потому что он даже не произнёс имени Чуи, а уже чувствует, что защищает его.       — Осаму, у меня нет какой-то давней вражды с французами, ты не должен держать своих друзей в секрете.       — ... — Дазай стискивает зубы. — Мой сосед по комнате остановился там на Рождество, чтобы навестить семью, поэтому я заехал посмотреть достопримечательности во время моей пересадки.       Если, конечно, целовать Чую всю ночь на улицах Парижа считается достопримечательностью, но Дазай будет утверждать, что там были красивые виды, и они были замечены.       — Я и не подозревал, что вы с соседом так близки.       Дазай пожимает плечами, надеясь, что это прозвучит бесстрастно.       — Мы не совсем удачно начали, но он не так уж плох.       Мори кивает, отводя взгляд, и в основном разговор по дороге затихает на этом, но не то чтобы кто-то из них пытался поддерживать его.       Мори даже не пытается заговорить снова, пока они не усаживаются, рассматривая меню.       — Что ж, — он смотрит поверх него, осторожно разглядывая сына. — Как дела в университете?       — У меня хорошие оценки, — наотрез отвечает Дазай, и Мори даже не может винить того за то, что он предположил, что именно поэтому Мори и спросил, потому что, ну...       Обычно именно поэтому он и спрашивает.       — В твоей жизни происходит что-нибудь новое?       Теперь Дазай подозрительно смотрит на него поверх своего меню, слегка прищурив глаза.       — А что?       Мори делает глубокий вдох и медленно выдыхает.       — Смотри, я... — он старается держать себя в руках, потому что в ту минуту, когда он теряет терпение с сыном, его попытки всегда идут под откос. — Я стараюсь.       — ... — Дазай смотрит ещё мгновение. — Ты действительно хочешь знать? — Мори смотрит на него, ожидая продолжения, и Дазай вздыхает. — Я хожу к психотерапевту в течение последнего месяца или около того.       Его отец сначала ничего не говорит, но выражение его лица такое, что Дазай закатывает глаза и мотает головой.       — Я так и думал.       — Я ничего не сказал, — начинает Мори, но Дазай качает головой, потому что в этом не было необходимости. — ...Тебе нравится?       Дазай пожимает плечами и снова смотрит в меню.       — Не думаю, что дело в этом.       — ...Это помогает?       — Слушай, — его сын слегка съезжает по креслу, — это убьёт тебя, если ты не спросишь, так что давай решим сразу, чтобы я знал, нужно ли мне уйти, прежде чем я что-то закажу.       Мори откладывает меню, снова борясь со своим терпением. Имея дело с Осаму, можно почувствовать себя так, словно ступаешь по яичной скорлупе — в основном потому, что он никогда не находил времени, чтобы понять, почему его сын чувствует себя так, как он по сути себя и чувствует.       — Зачем начинать сейчас? Я думал, ты был... счастливее.       — ... — Дазай смотрит на него, зная, что они заходят в разговор, который никогда не заканчивается хорошо.       Чувства.       Каждый раз они следуют одному и тому же сценарию.       Дазай объясняет, что ему плохо. Его отец начинает защищаться, называет его сверхдраматичным, и тогда Дазай набрасывается на него в ответ. Оттуда начинается ругань.       — ...Нет, — наконец решительно отвечает Дазай. — Я узнал, что моему дедушке осталось жить около десяти месяцев. Я не был счастлив.       — ... — ладно, Мори нарвался. — Я имею в виду с тех пор, как ты поступил в университет.       Дазай откидывается на спинку кресла.       — Я никогда не хотел туда идти.       — Потому что я хотел, чтобы ты пошёл, — возражает Мори, — Ты правда хотел остаться в доме? Ты не был счастлив там.       Дазай чувствует себя ещё более подавленным, когда тот указывает на это, потому что это является правдой в утомительном, опустошительном смысле.       — У меня были вещи, с которыми нужно было разобраться, — в итоге спокойно отвечает Дазай, — Поговорить об этом с кем-то помогает.       Мори очень неудобно от ключа этого разговора, но он чувствует, что это как раз то, что относится к сфере отцовства.       — О чём вы разговариваете?       А сейчас они вот-вот поссорятся.       — Что я чувствую по поводу разных вещей, — отвечает Дазай ровным голосом, и Мори чувствует, что его терпение с немногословной тактикой достигает предела.       — Ну и что? Ты платишь какому-то незнакомцу бог знает сколько в час только за то, чтобы поговорить о том, что тебе грустно? — Мори не знает, какой реакции он ожидал от Дазая. Возможно, какой-то глумливой, саркастичной атаки на воспитание от Мори, но —       — Да, — глаза Дазая тёмные, непроницаемые даже для того, кто по идее должен его знать. — Вот об этом мы и говорим.       Даже не кажется, что он врёт или пытается шутить, и это... сбивает Мори с толку.       — Что-то случилось?       Дазай мотает головой, глядя в меню.       — Ничего нового.       — Тогда из-за чего ты—?       — Я очень не хочу говорить об этом, хорошо? — просит Дазай. — Я хожу не потому, что хочу позлить тебя, я хожу, потому что стараюсь, и я не хочу ругаться по этому поводу.       Это и шокирующе прямолинейно, и не... агрессивно. Это что-то новое.       Может, терапия была не самым худшим для него.       — ...Ладно, — Мори барабанит пальцами по меню. — ...Вы просто разговариваете?       — В основном, — отвечает Дазай. — Ещё мне иногда дают домашнее задание.       — ...Домашнее задание?       Дазай вздыхает, затихая на время, когда появляется официантка. Они оба проделывают превосходную работу, изображая радостных и нормальных, когда заказывают свою еду, но как только девушка уходит, напряжённая атмосфера возвращается.       — Вещи, которые я могу делать изо дня в день, чтобы помочь мне справиться с проблемами, — объясняет Дазай, ни разу не взглянув в чужие глаза.       — Как... защитный механизм?       — Вроде того, — Дазай не может решить, рад ли он, что они ведут этот разговор, или нет. Это самое большее, когда они говорили о чём-то хоть отдалённо значимом с тех пор, как Дазай был маленьким, и он понимает, что его отец прилагает усилия, но...       Этого недостаточно.       Не тогда, когда Дазай видит, что Мори этого не понимает.       — Например?       — ... — Дазай делает глоток воды. — Я снова начал играть на гитаре, — его глаза не отрываются от лица отца, и Мори понимает, что тот оценивает его реакцию, поэтому он заставляет себя выглядеть нейтральным.       — Для... снятия стресса?       — По-видимому, это должно быть хорошим выходом, — говорит Дазай, снова отводя взгляд. Как правило, он может использовать остроумие, чтобы проецировать эту непробиваемую маску неуязвимости, уверенности... но не с отцом. Только не так. — Для эмоций.       — ...Это помогает? — спрашивает Мори, и на этот раз его голос звучит более открыто, потому что он читал несколько исследований о пользе музыкальной терапии в лечении пациентов с повреждением мозга, и да, это не одно и то же, но...       У него есть некоторые основания понимать, что это может принести пользу.       — Я не осознавал, как сильно скучал по этому, — Дазай удивлён, что ему на самом деле было комфортно, признавая это. — Это расслабляет.       — ...Ну, — Мори прочищает горло, — Полагаю, это не пустая трата времени.       — Гитара?       — Терапия, — Дазай резко переводит на него взгляд, и они с опаской смотрят друг на друга.       Это не похоже на кино, где один крошечный шаг в правильном направлении приводит к некоторому эмоциональному воссоединению, объятиям, слезам, набирающей обороты эмоциональной музыке... Но Дазай провёл по меньшей мере пять лет, чувствуя себя так, словно он барахтается в воде. Едва держит голову над поверхностью, борясь с желанием утонуть, и каждый раз, когда он пытался помочь себе, протягивая руку за спасательным кругом — его родители всегда реагировали с озадаченной забавой, потому что...       Зачем он ему нужен? У него есть всё.       Так что этот крошечный акт признания — это мелочь, но... Это многое для него значит.       — Спасибо, — тихо произносит Дазай, сжимая пальцами стакан. И всего на секунду он задумывается над тем, что сказал Фукузава о семейной консультации, но... Они до этого ещё не дошли.       Но есть кое-что ещё.       — ...Была одна вещь, которая всплыла, и я хотел спросить тебя об этом.       Мори осторожничает, потому что он не может представить ничего, на что можно легко ответить, если это всплыло во время терапии Дазая и имеет непосредственное отношение к нему, но кивает.       — Что там?       — Помнишь Ямаду Саяко?       Лицо его отца сразу же мрачнеет, становится сердитым и непроницаемым.       — Твой репетитор? — Дазай кивает, и голос Мори строго контролируется. — Да, я помню её. И что?       Дазай почти решает пошутить вместо того, чтобы спросить, но он пытается.       — ...Ты злился на меня из-за этого?       Наступает пауза, и Мори озадаченно смотрит на него.       — Нет. Разве я когда-нибудь говорил, что злился на тебя?       Дазай моргает и мотает головой.       — Ты просто казался разозлённым.       — На неё, — уточняет Мори, прежде чем добавить, — ...И на себя.       Дазай моргает, его глаза расширяются.       — Почему?       Мори тяжело вздыхает.       — Я так обрадовался, что нашёл тебе репетитора, который тебе понравился, но не принял должных мер предосторожности.       — Не то чтобы она меня била или что-то в этом роде, — Дазай пожимает плечами, и Мори бросает на него странный взгляд.       — ...Я доверил ей твое благополучие, Осаму. И она воспользовалась ситуацией.       — Это было один раз, — Дазай мотает головой, — ты говоришь о ней как о педофилке.       Мори слегка наклоняется вперёд.       — Она была хищницей, а тебе было—       — Мне было четырнадцать.       — Нет, — строго обрывает его Мори, и Дазай немного поражён тем, как встревоженно тот выглядит даже сейчас, — тебе было тринадцать.       — ...Почти четырнадцать, — поправляет Дазай, и Мори снова мотает головой.       — Это был декабрь. Это было даже не близко, — оу.       Дазай этого не помнил.       Оу.       — Самым взрослым ребятам в группе, с которой ты сегодня работал, было двенадцать. На год меньше, чем было тебе.       У Дазая скрутило живот.       Что ж.       Когда Мори преподносит это так... Это на самом деле звучит... Вроде как плохо.       Особенно с тем, что сейчас вспоминает Дазай.       Почему он думал, что это было прямо перед его днём рождения.       Как он мог забыть это?       — ...Что? — медленно спрашивает Мори, и Дазай немного отстранённо моргает.       — А?       — У тебя был такой вид, будто ты о чём-то задумался.       — ...Неважно, — пытается съехать Дазай, и когда его отец пристально смотрит на него, он вздыхает, готовясь к любой негативной реакции, которую это вызовет. — Это было дважды.       — ...Прошу прощения? — ровным голосом спрашивает Мори.       Дазай потирает шею сбоку.       — Помнишь семью Достоевских?       — ...Да, — тихо отвечает Мори, сидя очень неподвижно.       — Она занималась с младшим братом Фёдора, помнишь, Сигма? — Дазай слегка щурится от воспоминаний. — И она была там на дне рождения Фёдора...       — И вы..?       Дазай кивает. Честно говоря, он забыл о "встрече" в декабре. Что странно, потому что... как он мог это забыть? Но он всегда думал, что это был май, тот случай, который привёл ко всему остальному, но... это было не так.       — Осаму... — Дазай не был готов к реакции своего отца. Тот звучит подавленно. — Почему ты не рассказал мне?       И Дазай не знает, чему он удивляется больше: тому, как глупо он себя чувствует, или тому факту, что его отцу настолько не всё равно.       — Я... — Дазай уставился на стол. — Я думал, ты будешь в бешенстве.       Но не совсем так. Дазай думал, что его мать рассердится. И он был так, так зол на своего отца тогда, что было легче винить его. Поэтому... он просто никому не рассказал.       Рука Дазая скользит вокруг его правого запястья.       Это тоже началось в декабре.       Как он этого не заметил?       Мори проводит рукой по лицу, пытаясь справиться с большим количеством сдерживаемой ярости по этому поводу.       Это было не нормально. Да, Дазай был выше большинства тринадцатилеток, и он был умён, поэтому, конечно, ему нравилось получать внимание от подростков постарше. Мори стыдно признаться, что он был бы более обеспокоен, если бы Дазай был его дочерью, но... Какая девятнадцатилетняя девушка захочет спать с тринадцатилетним мальчиком? Просто... этого не бывает.       Или, ну, это было то, о чём Мори думал.       А до этого она была с ними уже год, так что она по сути знала Дазая с двенадцати лет. Невероятно одинокого двенадцатилетнего мальчика, чья мать только что ушла.       И когда Мори вспоминает об этом, он хочет выследить эту женщину и бросить её в камеру гнить.       — Я не сержусь на тебя, — медленно объясняет Мори. — Но я жалею, что не настаивал на судебном запрете.       Дазай пристально смотрит на него.       — На чём?       — ... — тогда Мори решил кое-что скрыть от него, и он не жалеет об этом. И судя по уязвимому выражению лица Дазая, он вообще не чувствует, что может рассказать ему об этом сейчас.       Избавиться от неё было нелегко. Частые звонки на стационарный телефон. Она несколько раз появлялась у главных ворот. Она пришла на работу к Мори. Она даже пыталась выдать себя за выпускницу его университета.       — Твоя мать считала, что это было бы чересчур и что она уже достаточно наказана.       Но Мори не думает, что это было простым совпадением, ведь она работала в семье, с которой они были близки.       Дазай тяжело сглатывает, молча наблюдая, как официантка ставит на стол их еду, и когда она уходит, он делает ещё одну попытку — не зная, кого из них он пытается успокоить.       — Она никогда ничего не заставляла меня делать.       Мори почти согнул свою вилку, так сильно он её сжал.       — Оно не делает этот поступок простительным.       Дазай смотрит на свою еду, с трудом сглатывая.       Нет. Вообще не делает.       Это не совсем примирение. Дазай не перестал волшебным образом злиться, как только Мори начал слушать. А Мори определённо не знал, что сказать.       — Ты никогда по-настоящему не говорил со мной об этом, — указывает Дазай, и его отец... выглядит усталым.       — Они всегда говорят о том, как стабильны дети... — это звучит как чушь собачья, и отчасти так оно и есть. — И казалось, что ты в порядке, а наши жизни снова стали загруженными, и...       Семья коллективно позволила этому вопросу отпасть.       Дазай бросает взгляд на бинты на своих руках.       По нему можно было сказать, что он в порядке?       Он прикусывает кончик языка. Потому что его отец старается, он знает, что тому не всё равно. Но тот не совсем понимает, и Дазай не может объяснить это без того, чтобы не рассердиться.       Итак, они в тупике.       — Я не был.       Мори морщится.       — Это стало ясно позже.       Тишина тяжёлая. Дазаю больше нечего добавить, но он благодарен отцу за то, что тот, хотя бы, согласился принять участие в разговоре, потому что это, по крайней мере, больше, чем обычно.       — На самом деле, я хотел кое-что у тебя спросить, — добавляет Мори, выглядя... настороженным.       Дазай пробует салат, и у него на лице мелькает небольшое отвращение, но в последнее время он пытается справляться с едой немного лучше.       — Что?       — Когда ты был дома, во время каникул... — Мори проводит пальцами по волосам, откидывая их назад. — Очевидно, я не очень хорошо с этим справился.       — Очевидно, — ровным голосом отвечает Дазай, поднимая бровь. Появление матери не было его виной. Они оба это знают. И реакция Мори была... неудачной.       — Ты был серьёзен?       Дазай закатывает глаза.       — Насчёт чего?       — Когда сказал, что можешь быть заинтересован в мальчике?       Дазай становится абсолютно неподвижным.       Ему всё ещё нелегко говорить об этом, даже во время терапии. Открыться Чуе? Это было легко, оно было похоже на признание того, что вода мокрая. Открыться своему дедушке? Страшно пиздец.       Открыться своему отцу?       Дазай неуверенно смотрит на него.       — Это важно?       Мори выглядит так, будто с трудом подыскивает правильные слова — если правильные вообще есть на данный момент, он не уверен.       — Думаю, да.       — Меня... — начинает Дазай, прикусывая внутреннюю сторону щеки, — Меня всё ещё привлекают женщины, это никогда не изменится, — он постоянно чувствует, что должен добавить это первым, будто это каким-то образом делает часть, которая идёт дальше, нормальной, будто он всё ещё может быть тем же человеком, если вы захотите проигнорировать вторую часть этого заявления, и что вещи не должны меняться. — Но мне... — Дазай тяжело сглатывает, его затылок нагревается. — На самом деле... есть один... парень, который мне—       Звон!       Они оба замирают, когда у Мори звонит телефон, и когда он протягивает руку, чтобы переключить его на беззвучный, потому что это немного важнее, то видит, что это не его личный телефон. Это работа.       Он виновато смотрит на сына, и Дазай отводит взгляд, отмахиваясь.       — Бери.       Его отец не из тех, кто может просто поставить свой рабочий телефон на беззвучный и ждать до понедельника. Когда он это делает, люди умирают.       Мори кивает, поднося его к уху, и по выражению его лица Дазай понимает, что их обед вот-вот закончится.       — Как он держится? — следует короткая пауза. — Я рядом с Шибуей, я смогу быть там через десять минут, пусть доктор Сакакибара попробует стабилизировать его состояние, и мы сможем перейти в предоперационную, когда я приеду, — он виновато поворачивается к Дазаю. — Мне очень жаль, — Мори бросает взгляд на сына, и Дазай качает головой, кивая.       — Это важно, иди, я оплачу счёт, когда официантка вернётся.       Мори кивает, не отрываясь от телефона, когда встаёт, берёт пальто, говоря одними губами Дазаю: "Мы позже ещё поговорим", и быстро идёт к двери, оставив Дазая смотреть на свою тарелку, пытаясь решить, что он думает на этот счёт.       Он открылся, верно? Типа... это считается?       И его отец был слишком отвлечён звонком, чтобы Дазай смог по-настоящему оценить чужую реакцию, но он не казался сердитым в тот короткий момент, что... многообещающе. Так ведь?       Он даже не может злиться на своего отца за то, что тот ответил на звонок. Из всего, что делал его отец, Дазай никогда не винил того за то, что он серьёзно относился к своей работе.       Если уж на то пошло, Дазай гордится работой, которой занимается его отец.