Everything or Nothing

      Дазай поворачивается к блондинке, стоящей рядом с ним, и та улыбается.       — О-о, это было просто очаровательно... — она обрывается, когда Дазай хватает её за блузку, и на мгновение она почти уверена, что он собирается ударить её—       И на секунду ему кажется, что он так и сделает.       Но даже сейчас он не может заставить себя ударить женщину.       Вместо этого он наклоняется ближе, его глаза такие тёмные, угрожающе злые, что она даже выглядит немного испуганной.       — Дай мне свой телефон, — она колеблется мгновение, её глаза вызывающе сужаются, и он рычит, — Дай. Его. Сюда.       Она неохотно лезет в сумочку и достаёт его.       — Разблокируй.       — Эй—!       — Ты хочешь, чтобы я его разбил? Разблокируй. Сейчас же.       — ... — она закатывает глаза, использует свой Face ID, прежде чем провести пальцем вверх и разблокировать экран.       — И твой iCloud.       — Да ты не се—       — Похоже, что я шучу?       — ... — она подчиняется, прежде чем передать его, и в тот момент, когда вещь оказывается в руках Дазая, он начинает листать её галерею, удаляя фотографии его с Чуей в баре, особенно те, где они целуются—       И тут он начинает замечать, что там есть фотографии из парка. Аквариума. Ресторанов.       Фотографии, где они с Ацуши, и тут... в его голове просто что-то щёлкает.       — Какого хрена? — спрашивает Дазай, глядя на неё широко раскрытыми глазами, и у неё, по крайней мере, хватает наглости выглядеть немного смущённой, но не раскаивающейся.       — Кто-то должен научить тебя и твоего отца, что ты не можешь просто носиться вокруг, разрушая чужие жизни.       Пальцы Дазая дрожат там, где он держит телефон, его желудок сжимается от тошноты, и он не может понять, почему он так реагирует.       — Я не... — это шокирует его — их обоих, — когда он слышит, как слабо звучит его голос, но когда он откашливается, тот возвращается намного твёрже, — Я не разрушал ничью жизнь, — рявкает он, практически швыряя телефон ей обратно, когда заканчивает. — Но я охренеть как уверен, что знаю, как это сделать, и если ты хочешь, чтобы это произошло... — он наклоняется, его голос понижается до рычания, из-за чего она отшатывается. — Только подойди к моей семье. Подойди ко мне ещё раз, подойди к нему ещё раз, и я позабочусь, чтобы ты жалела об этом каждый божий день до конца своей жалкой маленькой дыры, которую ты называешь жизнью, поняла меня?       Её руки дрожат, когда она засовывает телефон обратно в сумочку.       — Тебе действительно... наплевать на то, через что прошла моя семья, так ведь? То, на что она идёт, пытаясь найти—       — Через что прошла твоя семья?! — Дазай качает головой, закатывая рукав, и когда её взгляд останавливается на бинтах, она делает паузу. — Они были у меня, когда ты в последний раз меня видела?!       Она не отвечает, и Дазай мотает головой, потому что у него нет на неё времени, не сейчас.       — Ты ничего обо мне не знаешь, — шипит он. — Или что случилось. Если я когда-нибудь увижу тебя снова, я предъявлю обвинение в преследовании.       Он поворачивается на пятках, направляясь к двери, потому что он уже на пару минут отстал от Чуи и потратил достаточно времени на эту женщину.       — Что мне сказать ей..?       Дазай даже не оборачивается, захлопывая за собой дверь с такой силой, что стена содрогается.       — Спрыгнуть с проклятого моста.       Преимущество их ситуации в том, что Чуя не может сделать что-то опрометчивое, например, улететь без него, потому что его паспорт всё ещё в отеле, а ключ от номера у Дазая.       Всё, что он должен сделать, это догнать и объяснить, но... Дазай не знает, сможет ли он вообще это объяснить.

| ЗА ТРИДЦАТЬ МИНУТ ДО ЭТОГО |

      Дазай не думает — он вообще не может думать, не тогда, когда губы Чуи находятся на его, когда всё, что он хочет сделать, это притянуть рыжего к себе на колени и просто забыть, где они находятся...       Но его мысли всё время возвращаются к тому, как ранее отреагировал его друг, когда Дазай упомянул о свидании. То, как зажато и нервно тот ведёт себя весь вечер, и Дазай...       Когда он сказал "я не могу быть твоим парнем" три месяца назад, он сделал это с чувством, что если бы он мог пригласить Чую на свидание, тот сказал бы "да".       Что даже если Чуя не влюблён в него, он определённо нравится ему, и что если Дазай когда-нибудь будет достаточно хорош, если его ситуация улучшится, у него может быть шанс ухаживать за ним.       Но эта реакция?       Это почти как... ну... Дазай никогда не спрашивал Чую, что тот чувствует, но теперь это звучит как...       Чуя тоже никогда не хотел быть его парнем. Это, или коммуникативные навыки Дазая находятся в таком серьёзном упадке, что рыжий и не подумал, что он был серьёзен, когда с самого начала предложил свидание.       И возможно... это то, о чём стоит спросить Чую, когда они одни.       Потому что после этой недели? Дазай не уверен, хочет ли он вернуться к тому, что было раньше.       Ему нравится быть с Чуей вот так. Он чувствует себя более расслабленным, ему уютно, он похож на самого себя больше, чем когда-либо.       И он не знает, как бы тот справился с тем, что находился бы в центре внимания. Или как его отец справится с этим, или как Дазаю удастся спрятать Чую от своей матери, но...       Он обнаружил, что наслаждается только той частью своей жизни, которую он делит с Чуей. Университет. Его друзья. Ацуши. И Дазай поймал себя на мысли, что чем больше своей жизни он будет делить с рыжим, тем счастливее он будет.       В такие моменты, как этот, когда губы Чуи преследуют его собственные, будто от этого зависит его дыхание — Дазай думает, что так и будет.       А теперь он просто пытается понять, как можно признаться тому, с кем спишь целый год?       По крайней мере, он об этом думал. До тех пор, пока краем глаза не замечает слабую вспышку.       Это необычно в таком месте, как это. Даже если там выступает знаменитость, обычно существует понимание, что вы не используете вспышку в таких местах, особенно когда можете просто поймать любую звезду, которая вас интересует, после окончания их выступления.       Итак, кто сделал фотографию?       Дазай отстраняется, поворачивает голову, следуя за источником вспышки, и когда он делает это, то находит лицо в дальнем углу комнаты, и это...       Дазай не готов к чувству, что земля уходит у него из-под ног.

// «Мы же веселимся, да?» //

      В её улыбке, когда она ловит его взгляд, есть что-то враждебное, будто она знает, что её поймали, и она быстро поворачивается, выходя через заднюю дверь в коридор.       Дазай не осознаёт, насколько он окоченел, пока руки Чуи не скользят вверх по его груди, успокаивающе поглаживая плечи.       — Эй, — рыжий наклоняется, пытаясь поймать взгляд Дазая, чтобы понять, что может быть не так, — всё в порядке?       Есть кое-что, что Фукузава однажды сказал на терапии. Что-то, что будет иметь гораздо больше смысла для Дазая после этого.       Дети из неблагополучных семей учатся языку минимизации своих проблем с раннего возраста.       Любой дополнительный стресс — это может быть тем, что подтолкнёт их семью к остальной части разрыва. Поэтому они никому не говорят, когда что-то не так.       Они просто пытаются исправить это, никому не сказав.       Именно это Дазай и делает сейчас, потому что он не хочет, чтобы она была рядом с Чуей, ни сейчас, ни когда-либо.       — ...Да, — он с улыбкой поворачивает к нему голову, — Да, всё в порядке, просто... — он делает глубокий вдох, пытаясь найти предлог, — хочешь ещё выпить?       Чуя долго смотрит на него, и Дазай почти думает, что ему это не сойдёт с рук, что тот собирается спросить, что случилось, но Чуя кивает.       — Да, — медленно соглашается тот, отстраняясь. — Звучит неплохо.       — Отлично, — Дазай прерывисто выдыхает, сжимая ногу Чуи, прежде чем выйти из-за дивана, — Сейчас вернусь.       И серьёзно, это его план, потому что быть не может, чтобы у неё было здесь членство, так что он просто должен убедиться, что она всё ещё здесь, и тогда с этим сможет разобраться охрана.       Вот что он говорит себе, пока не добирается до коридора.       Поначалу, когда они остаются одни, Дазай не чувствует себя почти девятнадцатилетним. Внезапно он чувствует себя намного моложе. Намного меньше.       До тех пор, пока не замечает небольшие различия в её носе, что она всего немного ниже... и её волосы немного слишком светлые. И в этот момент, его ужас — и он очень озадачен, почему он должен чувствовать себя так, но вот оно — исчезает во что-то более приемлемое.       В вину.       — ...Киёми, — он обрывается, глядя вниз, туда, где она запихивает свой телефон в сумочку. — Что ты здесь делаешь?       Кое-что в том, что случилось с Ямадой — то, что его семья вообще не любит поднимать, — это то, как они нашли её.       Её младшая сестра — Ямада Киёми — училась в классе Дазая, и они...       Оглядываясь назад, Дазай предположил бы, что она была первой девочкой, которая ему нравилась.       Во всяком случае, так.       И, когда всё произошло...

| ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД |

      Глаза Дазая распахиваются одновременно с дверью, проливая свет на тускло освещённую спальню, не особо благоприятную для учёбы, но это было не...       Его невидящие глаза медленно скользят к потолку.       Это было не то, чем они занимались.       — О боже... — раздаётся шокированный, испуганный голос, и Дазай — впервые за этот день — что-то чувствует.       Саяко отскакивает назад, оборачивается и вытирает рот.       — Что ты делаешь в моей комнате?!       — Что вы двое делаете?! — огрызается в ответ школьница, оглядываясь на своего друга, растянувшегося поперёк кровати её сестры, и...       У Дазая, по крайней мере, есть осознание того, чтобы быть немного смущённым, застёгивая свои штаны, и поначалу он молчит — он смотрит на Саяко, ожидая, что она собирается делать...       И она выглядит более оскорблённой вторжением младшей сестры в её личную жизнь, чем чем-либо ещё, так что Дазай расслабляется — совсем чуть-чуть.       Потому что если она злится, то это значит, что они не делали ничего плохого, верно?       — Это... — Киёми переводит взгляд с одного на другую, её глаза наполняются слезами, и Дазай действительно чувствует вину.       Правда.       Потому что она выглядит так же, как его мама, когда та говорит о его отце.       И Дазай... он не хочет, чтобы хоть кто-нибудь так на него смотрел. Никогда.       Не то чтобы она ему не нравилась. Она нравилась. Она нравится, он просто... так растерян, и он не мог пригласить её на свидание, потому что его отец сказал, что он слишком мал, чтобы встречаться, так что...       — Вы оба ужасны! — она срывается, слёзы текут по её щекам, и Дазай немедленно открывает рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, даже если не уверен, что именно, потому что он не знает, как это исправить—       Но Саяко поднимает руку, и он тут же останавливается.       — Киёми-чан, позволь мне кое-что тебе объяснить, — вздыхает девушка, мотая головой. — Мальчикам нравятся девочки, которые знают, что делают, а не плаксивые школьницы, которые не дают.       Дазай явно чувствует себя неловко, когда Киёми переводит взгляд на него, потому что это звучит так, будто он ожидал, что она сделает с ним что-то подобное, а это не так.       Честно говоря, ещё час назад Дазай даже не знал, что такое оральный секс, поэтому у него в принципе ожиданий никаких не было.       Но она так пристально смотрит на него, будто они были, и он не знает, как объяснить, что это неправда, чтобы не рассердить Саяко, и...       Дазай правда не знает, почему, но ему становится очень не по себе, когда он думает о том, что она разозлится. Это как необъяснимое чувство паники в глубине его нутра, и хотя он знает, что она ничего с ним не сделает, он просто...       Очень не хочет расстраивать её.       — Я... — Киёми качает головой и поворачивается, чтобы уйти. — Я расскажу маме и папе!       Саяко фыркает, протягивая руку, чтобы провести пальцами по волосам Дазая, и её бровь слегка дёргается от раздражения, когда он сидит неподвижно, не наклоняясь к её прикосновению.       — Ты думаешь, они поверят тебе, если мы оба скажем, что этого не было?       Лицо Киёми искажается, оно красное от обиды, и Дазай даже больше не может заставить себя смотреть на неё.       — Я ненавижу вас обоих! — она резко захлопывает за собой дверь и бежит по коридору, а Дазай уже встаёт, чтобы последовать за ней, но к его груди прижимается ухоженная рука, толкая его обратно на матрас, и когда дверь закрыта, а свет всё ещё приглушён, Дазай может отвернуться и притвориться, что его сердце не колотится.       Он просто нервничает.       Она сказала, что нервничать — это нормально.       — Осаму... ты ведь ещё не закончил, так?       Когда на следующий день он признаётся своим школьным друзьям в том, что случилось, когда те хотят узнать, почему Киёми больше не разговаривает с ним...       Они все стонут о том, какая она красивая, как они завидуют.       И они говорят ему, что он счастливчик.       Когда Киёми находит его после школы, она даёт ему пощёчину так сильно, что у него на минуту кружится голова, и когда она говорит ему, что он больной, извращённый мудак...       Он просто помнит, что он счастливчик.

| НАСТОЯЩЕЕ |

      — Дазай, — отвечает она ровным голосом, крепко прижимая к себе сумочку.       — Что ты здесь делаешь? — тихо спрашивает он.       Она отводит взгляд в сторону и наконец отвечает:       — Могу спросить тебя о том же. Разве ты сейчас не в Тодае?       — ... — Дазай кивает, засовывая руки в карманы. — У нас весенние каникулы. Я на отдыхе.       — С другом?       Дазай слегка напрягается, его взгляд скользит вниз к её сумочке, где, как он знает, находится её телефон.       — Да.       — ...Знаешь, — она качает головой, и Дазай видит это так же ясно, как и много лет назад — жгучую обиду, — это наверняка избавило бы нас всех от многих грёбаных неприятностей.       Дазай наклоняет голову в сторону, не понимая.       — Прошу прощения?       — Если бы ты только мог признаться всем, что просто баловался с моей сестрой, потому что был запутавшимся маленьким педиком, — она усмехается, и Дазай поначалу не реагирует, его глаза скользят в сторону, наблюдая за дверьми в основной зал, откуда любой мог войти сюда, — Ты избавил бы нас всех от многих душевных болей.       Выражение лица Дазая спокойное, даже если внутренне он переживает небольшой нервный срыв из-за того, что две части его жизни, которые он никогда не хотел пересекать, находятся на грани столкновения.       — Если ты хочешь поговорить об этом, может, нам стоит сделать это в приватной обстановке?       Киёми смотрит на него, и на одно ужасное мгновение ему кажется, что она собирается устроить сцену в коридоре, но она кивает.       — Ладно.       Вот так они оказываются в третьей приватной комнате, дверь захлопывается, и в тот же миг она протяжно произносит:       — Полагаю, твой отец не знает, да?       Дазай прислоняется спиной к закрытой двери, скрестив руки на груди.       — О чём?       Киёми пожимает плечами, её взгляд становится жёстче.       — Что ты гей.       Она произносит это так, словно это какое-то разрушительное откровение, какая-то ужасная тайна, которую Дазай хранил все эти годы с единственной целью — каким-то образом морочить ей голову.       — ...Я не гей, — отвечает Дазай, но в ответ получает закатывание глаз.       — Ну конечно же нет, — ворчит она, — Ты просто сосался с каким-то парнем посреди бара. Очень убедительно.       — ... — Дазай тяжело вздыхает, пощипывая себя за переносицу. — Что ты вообще здесь делаешь?       Киёми пожимает плечами.       — Наши семьи всё ещё вращаются в одних и тех же кругах. Твоя мать рассказала моей, что ты приедешь в Лондон в этом месяце. Я подумала, что ты, вероятно, появишься здесь в какой-то момент... — отвечает она. — Этот парень... как его зовут?       Вместо ответа, потому что Дазай не хочет давать ей больше информации о Чуе, чем должен, он спрашивает:       — Зачем ты хотела увидеть меня?       — ... — она в защитном жесте кладёт руку на сумочку, и подозрение Дазая — что она сфотографировала их вместе — постепенно оправдывается. — Я хочу, чтобы ты и твой отец прекратили это делать.       Дазай вскидывает руки, приподнимая бровь.       — Я не понимаю, о чём ты говоришь.       — Не прикидывайся дураком, — огрызается она, сжимая кулаки. — Твоя семья только и делала, что наказывала её последние шесть лет, и это гадко. Твой отец — взрослый человек, а ей едва исполнилось двадцать пять—       — Киёми... — Дазай обрывает её, нахмурив брови. — Я серьёзно понятия не имею, о чём ты говоришь.       — ... — её челюсть сжимается. — В прошлом месяце он прислал письмо на её работу. Её уволили.       — Откуда ты вообще знаешь, что это был он?       — Потому что это всегда он, — рявкает Киёми, — ни у кого больше нет чего-то, что могло бы—       — Чего-то? — Дазай не двигается, но его глаза слегка сужаются. — Что такого есть у моего отца на твою сестру, из-за чего её могли бы уволить? Он что-то придумал?       Киёми прожигает его взглядом, прежде чем выплюнуть:       — Наверное, то же самое, что он всегда говорил — что ты был каким-то бедным, невинным маленьким ребёнком, на которого охотилась Саяко.       — Я почти уверен, что он только сказал, что у нас был секс. И это правда, — Дазай решительно возражает ей, и Киёми тяжело вздыхает от разочарования.       — Я тоже злилась на неё, но ты не можешь просто переписать прошлое и притвориться, что всё было по-другому, будто ты уже не был хулиганом к тому времени, когда встретил её, или что ты не был выше половины мальчиков в её старшей школе, или что ты также не был умнее их всех. Ты не был какой-то жертвой, — отрезала она, — Тебе нравилось это.       Дазай проглатывает неприятный осадок, пытаясь убедить себя, что не стоит связываться с ней, но...       — Тогда кем же я был?       Киёми злостно смотрит на него, будто это так очевидно.       — Ты был её парнем, и это капец как хреново, то, как ты позволил всем остальным говорить чушь после того, как это вышло наружу—       — Погоди, погоди, погоди... — Дазай поднимает руку. — Извини? — он ждёт, что она отступит или признает, что преувеличила, но когда она этого не делает, он понимает — она действительно в это верит. — Я нахрен понятия не имею, что она тебе наговорила, но я не был её парнем.       Хотя сейчас, особенно когда он вынужден смотреть на Киёми, которая так похожа на неё, когда они почти одного возраста, сколько той было тогда...       Он вспоминает. Он вспоминает многое.       И что это было гораздо большее, чем он хотел признать.       Например, что если ему было почти четырнадцать, тогда всё было в порядке.       Или если это было всего дважды, тогда это были две маленькие неловкие вспышки, а не...       Ну, Дазай начинает понимать, что это было. Он не может этого сказать. Есть какой-то странный узел гордости, ядовитой мужественности и стыда, спутанных вокруг этого слова. Дазай не может им воспользоваться. Ещё нет.       — Мне было тринадцать лет, — наконец говорит он, уже измученный. — Я не был достаточно взрослым, чтобы быть чьим-то парнем, и я даже не знал, какого чёрта она просила меня делать половину времени.       Киёми не совсем идеальный человек, чтобы быть перед ним, когда он впервые осознаёт половину этой дури. Она не очень-то сочувственная слушательница, когда Дазай впервые признаёт, что он вообще этого не хотел.       Её губы кривятся в усмешке, и это слово, которое Дазай не может произнести, не может о нём думать, просто слетает с её языка.       — О, прости, ты хочешь сказать, что моя сестра изнасиловала тебя, Дазай? Она удерживала тебя и заставляла? — она мотает головой, и самое болезненное — она выглядит возмущённой. — Я не могу поверить, что ты даже пытаешься сказать это.       Дазай ощущает, что быстро приближается к пределу своих эмоциональных возможностей. И он может это чувствовать — он приближается к точке, где вот-вот перестанет быть разумным.       — Ты хочешь трахнуть тринадцатилетнего мальчика?       Что-то в этом заявлении заставляет её отшатнуться, и она открывает рот, чтобы сказать, что, конечно, не хочет, но...       Это уничтожит цель, ради которой она здесь.       — О-о, в таком случае, — она горько улыбается, — почему бы нам не вернуться туда, и ты сможешь рассказать всё это своему другу? Посмотреть, что он думает?       Внезапно Дазай перестаёт чувствовать себя таким самоуверенным.       — Неужели так трудно оставить его в стороне? — раздражённо спрашивает Дазай, его глаз дёргается. — Почему ты вообще так зациклилась на этой части? Всё ещё сохнешь по мне?       Она не клюёт на приманку, вместо этого она копает дальше.       — Прости, но если ты несчастная, травмированная жертва, то почему ты не хочешь поддержки от своих друзей? Особенно от тех, чей язык был у тебя по самые гланды? — она ехидно улыбается. — Ой, или если ты не хочешь этого делать, я буду счастлива сделать это за тебя. Полагаю, он тоже учится в Тодае?       Дазай стискивает зубы, потому что теперь он чувствует себя в тупике.       — Чего ты хочешь? — наконец спрашивает он, и она улыбается, потому что это по сути всё, ради чего она сюда приехала.       — Я хочу, чтобы ты написал письмо ей на работу, — она пожала плечами. — Это самое меньшее, что ты можешь сделать. Каждый раз, когда это происходит, ей приходится возвращаться домой. Это тяжкое бремя для всей семьи, особенно для моих родителей.       — Что именно ты хочешь, чтобы я сказал? — Дазай поднимает бровь. — Что мне было не тринадцать, когда я переспал с ней, или что ей было не девятнадцать? Что из этого сделает её более пригодной для работы?       — Я просто прошу тебя добавить контекст! — Киёми бросает на него злобный взгляд.       Дазай фыркает, мотая головой.       — В мире не хватит контекста, но я могу написать им письмо, если хочешь. Где она работает, кстати?       Когда она колеблется, внезапно это больше не кажется смешным.       — Что? Она учитель?       Тишина продолжается.       Он издаёт низкий свист.       — Вау.       — Всё совсем не так—       — Дай угадаю, — протягивает Дазай, засовывая руки в карманы. — Учительница средних классов? — она отводит взгляд, и его улыбка становится горькой. — Должно быть, она пользовалась популярностью.       — О, это низко—       — Не важно, какой контекст я приведу, я не смогу это исправить. Если только ты не хочешь, чтобы я солгал, — Дазай пожимает плечами.       — ...Это за гранью возможного? — медленно спрашивает она. — Я имею в виду... как это вообще сможет навредить тебе? Если ты сделаешь это, я забуду обо всем и никогда больше не буду тебя беспокоить—       — Что?! — шокированный, Дазай хмурится, — Нет!       — Почему?! — огрызается она, — Она не какая-то там грёбаная хищница, Дазай! Она не делала этого ни с кем другим, у неё просто были чувства к тебе, а тебе, очевидно, было наплевать на нас обеих—       — Ты тут ни при чём, — рычит Дазай, удивлённый собственной яростью, возникшей из ниоткуда. — Ты думаешь, ей было не наплевать на тебя, когда она это делала? Думаешь, я не сказал ей, что влюблён в тебя? Как ты думаешь, откуда всё это взялось?       Всё началось со слов: "Ой, ты нервничаешь? Просто скажи, что я тебе нравлюсь, и представь, что я — это она". И вскоре это стало: "О, просто поцелуй меня и представь, что я — это она... не смущайся, Осаму, это совершенно нормально. Я делала это очень много раз". А затем: "О, ну, она никогда не сделает таких вещей, но если ты хочешь...".       — Заткнись! — рявкает она, качая головой. — Я буквально только что сказала, что была зла на неё, но я пережила это, и ты тоже должен, — она проводит руками по лицу. — Это всё, о чём я прошу. Кроме того, не похоже, чтобы она преследовала мальчиков в той школе—       — О, я уверен, — шипит Дазай, он очень напряжён. — Потому что одного непроверенного письма было достаточно, чтобы её уволили? Да, это правдоподобно.       — Потому что ты ей всё ещё нравишься! — теперь Киёми практически кричит, — И каждый раз, когда это происходит, это снова затягивается, и она снова начинает зацикливаться, и мы все просто хотим, чтобы у неё был шанс преодолеть это и продолжить свою жизнь! Она была глупа, но она не заслуживает того, чтобы провести остаток своей жизни в наказании за то, что она сделала, когда была неуравновешенным подростком!       Дазай чувствует тошноту.       — Я нравлюсь ей? — он мотает головой. — Сомневаюсь.       — Ты правда думаешь, что у неё был шанс оставить в прошлом что-либо из этого?! — она качает головой, — Ты знал её два года, Дазай, ты знаешь, какая она чувствительная, как унизительно то, что сделал твой отец—       — Думаю, я слишком стар, чтобы быть в её вкусе, — Дазай решительно обрывает её.       Удар!       Его голова слегка наклоняется в сторону, но в остальном он не очень сильно реагирует на её пощёчину. Довольно слабо, по сравнению с чиби, честно говоря.       — Пошёл ты! — выплёвывает она, её плечи трясутся. — Не смей так о ней говорить!       — Как?       — Как будто она грёбаная педофилка, Дазай!       — А сколько лет мне должно было быть? — ровным голосом спрашивает он, повторяя слова, которым Фукузава учил его неделями. — Двенадцать? Одиннадцать? Было бы иначе, если бы я был низким тринадцатилетним ребёнком?       — Прекрати—       — Я также был умным, когда мне было десять. Было бы нормально, если бы она отсосала мне тогда? Или ей пришлось бы повременить с этим?       — Это отвратительно—       — Я просто пытаюсь пробить линию времени, которая стала бы последней каплей для тебя, потому что это довольно узкая, бля, брешь, чтобы перейти от отвратительного к приемлемому, чтобы у неё были ко мне чувства, а я был её парнем. Итак, сколько? Одиннадцать? Двенадцать? Или ей удалось выдавить это сразу после того, как мне исполнилось тринадцать?       — Это была сложная ситуация, и ты не был обычным ребёнком, ясно?       — Почему тебе так трудно признать, что это был проёб?! — Дазай мотает головой, — Я понимаю, что это хреново, когда твоя семья делает что-то подобное, но... если ты действительно так обеспокоена, почему бы тебе не попробовать поговорить с моим отцом? Ведь это он посылает письма?       — Потому что я сомневаюсь, что он сделал бы это, если бы ты не выдумал какую-нибудь историю о травме, — огрызается Киёми, — Твоя мать рассказала нам, что ты притворялся, будто резал себя?       Дазай чувствует себя совершенно потрясённым этим фактом.       — А потом я прихожу сюда, вижу тебя по уши в том парне, кем бы он, блять, ни был, и вижу более вероятный сценарий, — и затем она начинает вставать перед его лицом, поднимаясь во весь рост. — Ты сомневался в своей ориентации, появилась моя сестра, ты поэкспериментировал, понял, что тебе не нравятся девушки, запаниковал, и когда увидел, где можно притвориться травмированным, вместо того чтобы признать, что ты гей? Ты воспользовался этим, — она качает головой. — А все те девушки, с которыми ты спал в старших классах? Боже, это гиперкомпенсация, теперь это так очевидно...       Дазай мотает головой.       — Господи иисусе, я не гей... — ворчит он, вскидывая руки, — ты моя ровесница, я знаю, что ты в курсе, что такое бисексуальность...       — Я никогда не видела, чтобы ты так смотрел на девушку, — она пожимает плечами, — То есть... ты пытаешься сказать, что ты не какой-то закрытый маленький мудак, который позволил моей сестре взять вину на себя, потому что ты был слишком труслив, чтобы сделать каминг-аут?       Дазай фыркает.       — Если бы я волновался о том, чтобы сделать каминг-аут, зачем бы я целовался с парнем посреди бара?       — О, замечательно, — она наклоняет голову набок. — Потому что, честно говоря, в последнее время я умираю от желания заполнить свой шкаф, а эти фотографии... — она пожимает плечами, постукивая пальцами по сумочке. — Внук Нацумэ Сосэки целуется с парнем? Боже, я разбогатею...       Дазай делает паузу, и вы можете сказать что угодно о его наивности, но он вообще никогда не ожидал, что она остановится настолько низко. Думал ли он, что она может показать эти фотографии кому-то из его семьи? Да.       Но СМИ? Это намного дальше, чем он ожидал от неё.       — Ради какого хрена тебе это делать?       Она невинно смотрит на него.       — А какое это имеет значение? Ты ведь открытый, верно?       — Потому что мы с Чуей не встречаемся, и он ничего не сделал, не втягивай его в это, — рявкает Дазай, его беспокойство снова нарастает.       — Почему? Фотографы и раньше ловили тебя с девушками, ничего страшного не будет—       — Ты знаешь, что будет, — Дазай обрывает её.       И он может принять последствия, которые приходят с этим. Он вырос в центре внимания. Его социальные медиа управляются чёртовой пиар-фирмой, бога ж ради. У него бы всё было в порядке.       Но у Чуи — нет, да и семья Дазая вряд ли захочет предоставить тому какие-то ресурсы, чтобы защитить его от этого. Только не при таких обстоятельствах. Они не будут видеть Чую иначе, как любую из девушек, с которыми Дазай уже попадал в газеты — одноразовые, безликие отвлечения.       И возможность Чуи жить нормальной жизнью? С этим было бы покончено, но...       — ... — Дазай щиплет себя за переносицу. — Если ты не собираешься удалять их, пока я не отправлю это письмо, можешь идти и звонить репортёру, я этого не сделаю.       — Серьёзно? — огрызается она, мотая головой. — Ты так решительно настроен продолжать представление?       Дазай не отвечает ей, он просто пристально смотрит на неё, и она вздыхает, качая головой.       — Хорошо, — она скрещивает руки на груди. — Докажи мне это.       Дазай медленно поднимает бровь.       — ...Прошу прощения?       — Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты не просто использовал мою сестру в качестве козла отпущения, и что позже ты чудесным образом обнаружил, что ты на самом деле бисексуал? — она пожимает плечами. — Докажи это.       Дазай оглядывает комнату, как будто из воздуха вот-вот появится детектор лжи.       — Как именно я должен доказать что-то подобное?       Теперь она пристально смотрит на него, и Дазай не понимает, что он здесь упускает.       — Поцелуй меня.       Он практически отшатывается от этой идеи.       — Что?       Она пожимает плечами.       — Я симпатичная девушка. Ты якобы некая "бисексуальная шлюха" с большим аппетитом. Это не должно быть так уж трудно для тебя. И ты уже сказал, что тот парень просто друг, верно? Так что это не должно быть большой проблемой.       Дазай мотает головой, пытаясь понять, о чём она думает.       — После всего этого ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя?       — Я хочу, чтобы ты доказал, что не лжёшь, — она пожимает плечами. — Сделай это, и я удалю фотографии.       Дазай знает, что он в тупике. Даже если бы он мог вырвать телефон, не устраивая сцены, которая привлекла бы кого-то из охраны, просто разбить его не поможет. Только не с облачными сервисами хранения данных. Он мало что может сделать, кроме как прижать её к полу и заставить назвать пароль. И это, хотя и привлекательно в данный момент, вероятно, аукнется позже, чтобы преследовать его.       Так что самый простой и быстрый выход из этой ситуации, просто... сделать то, о чём она попросила.       Он стискивает зубы. Что это, всего лишь две секунды его жизни? Как это навредит?       Поэтому он наклоняется вперёд, прижимая их губы друг к другу, считает про себя до двух, а после отстраняется, и она фыркает.       — Так не пойдёт.       — Я сделал то, о чём ты попросила... — стонет Дазай, вскидывая руки.       Она не знает, насколько провокационно следующее предложение — или, возможно, знает, потому что она, очевидно, говорила со своей сестрой об их "отношениях" больше, чем первоначально предполагал Дазай.       — Поцелуй меня как следует, Дазай.

// «Давай же, Осаму, чего так стесняться? Поцелуй меня как следует». //

      Он пойман между столькими разными эмоциями, и он просто хочет, чтобы это закончилось, так что...       Он ничего не чувствует, когда прижимает её к стене, как делал это со многими другими девушками так много раз. Он не думает о ней, когда приподнимает её подбородок, и когда он целует её, их губы сливаются, а он прижимается к ней, это не приятно. Не только эмоционально, но и физически. Внутри него вообще ничего не шевелится, его тело не реагирует, он просто на автопилоте делает то, что, как он знает, ей понравится. Не потому, что он хочет, чтобы ей было хорошо, а потому, что он просто хочет покончить с этим.       Он чувствует её руки в своих волосах, осознаёт, как она прижимается к нему, и он обдумывает, когда будет подходящее время, чтобы отстраниться. Когда она будет убеждена, что он делает это как следует, но...       Он вряд ли до этого дойдёт. Не тогда, когда чувствует, как волосы встают дыбом у него на затылке, будто кто-то наблюдает за ним, и когда он поворачивает свою голову — этот кто-то наблюдает.       Он видит большие голубые глаза, расширенные от боли, и—       Нет. Нет, нет, нет, нет, нет.       Он инстинктивно отталкивает Киёми, будто это как-то улучшает ситуацию, но это не так. И ему плохо, будто он уже проходил через всё это раньше, но...       Но на этот раз всё хуже.       Потому что у человека, в которого влюблён Дазай, того, кто значит для него весь мир, у него...       У него такой же взгляд в глазах, как у матери Дазая, когда она узнала о, ну...       Ацуши.       Единственная вещь, которую Дазай пообещал себе никогда ни с кем не делать — и вот он здесь.       И боже, он чувствует себя самой большой мразью, которая когда-либо существовала, и он знает, что вина, должно быть, написана на его лице.       — Чуя, — начинает он, протягивая руку и отступая от неё, потому что боже, он хочет объяснить, он хочет исправить это, и он в ужасе, когда видит намёк на слёзы в чужих глазах. — Я могу объяснить... — хрипит он, но—       Но тут Чуя поворачивается на пятках, и... уходит.

| НАСТОЯЩЕЕ |

      Чуя, спотыкаясь, выходит на улицу, пытаясь отдышаться и прижимая руку к груди.       Больно.       Очень, очень больно, просто пиздец.       Какого хрена?       Он всегда знал, что Дазай может быть всяким, но никогда не думал, что тот лжив.       Так какого хрена он сказал всю эту чушь в самолёте, а потом взял и сделал это?       В этом нет никакого смысла—       Но сейчас Чую это беспокоит меньше всего.       У него кружится голова, и он не уверен, то ли это сердечный приступ, то ли просто разбитое сердце.       Он садится на бордюр, прижимая пальцы к пульсирующей точке на шее, пытаясь выровнять дыхание.       Оно быстрое, но... не кажется неровным.       Чуя крепко зажмуривает глаза, прежде чем из них могут выпасть слёзы.       Он такой грёбаный ид—       — Эй, ты в порядке? — Чуя делает паузу. — Похоже, свидание прошло не очень хорошо, а?       Это тот тип постарше, что лез к нему, откинулся назад, засунув руки в карманы, и улыбается так, словно наткнулся на какую-то девицу в беде.       И у Чуи правда, правда нет энергии для этого, не сейчас, но...       Ему приходит в голову кое-что другое.       Он поднимает подбородок, и его сердцебиение всего чуть-чуть замедляется, достаточно, чтобы он мог думать немного яснее.       — ... — он поворачивается к мужчине и делает расчёты. — ...Хочешь поднять мне настроение?       Три минуты спустя Дазай выбегает на тротуар, тяжело дыша, и оглядывается вокруг, пытаясь найти его, но... Чуи там нет.       Внутри его тоже нигде нет.       Когда Дазай звонит — тот не отвечает, звонок сразу переводится на голосовую почту.       И его единственный вариант после этого, как бы он ни ненавидел это, — пойти в отель. Потому что Чуя должен вернуться туда за своим паспортом, а Дазай точно не сможет выследить его в таком городе, как Лондон, так что...       Он в тупике.       И он говорит себе, что, возможно, только возможно, Чуя просто вернулся назад, и когда он доберётся туда, то сможет объяснить—       Но когда он приходит, номер пуст.       И в ту же минуту, как он остался один, его поражает.       Всё это. Сильно.       И он не знает, почему так нервничает, почему у него трясутся руки, почему через несколько минут его рвёт в ванной. В конечном итоге он сгорбился над раковиной, прополоскав рот, его плечи дрожат.

// «Поцелуй меня как следует.» //

      Он прикрывает рот ладонью, чувствуя тошноту, даже если ему уже нечем — он просто хотел бы продолжать. Пока внутри него не останется только эта пустая дыра, и он будет существовать всего лишь по краям той.       Он больше не хочет что-либо чувствовать.       Но он помнит, к чему это привело.       Он сползает вниз, садится на пол в ванной, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками.

// «Что ты с собой сделал?» //

      Его пальцы сжимаются вокруг голеней, ногти впиваются в них до тех пор, пока не начинает щипать, и это успокаивает его. Это не чувство. Он ни с кем и ни с чем не связан. Он не собирается уходить или выходить из-под контроля.       Его пальцы сжимают ещё сильнее, и он чувствует, как кожа покрывается синяками.       Он не плачет.       Он не тянется к телефону.       Он просто сидит в этом всём.       Он утыкается лицом в колени, его губы скривились в болезненном выражении, а глаза смотрят на кафель в ванной.

// «Она говорила, что есть сходство.» //

      Он говорит себе: что бы вот это ни было — это не считается.

// «Она говорила, что вы выглядите похоже?» //

      Это не то же самое, что он делал раньше.

// «Что у нас схожие пороки.» //

      Царапать себя, даже если царапины разрывают кожу — это не настолько же плохо. Это не то же самое.       Всё в порядке.       Он в порядке.

// «Что вы двое делаете?!» //

      Настолько, чтобы никогда не иметь отношений. Никогда не жениться. Никогда не заводить детей.       Весь смысл этого в том, чтобы избежать подобных чувств.       Когда он вспоминает выражение лица Чуи — всё это кажется таким чертовски бессмысленным.       Это была его попытка. Он уже дал Чуе всё, что мог.       И этого было недостаточно.       Он не может это исправить. Он не может вернуть своего брата. Он не может остановить смерть своего дедушки. Он не может сказать парню, в которого влюблён, что просто хочет, чтобы тот остался.       Он даже не может подняться с пола. Это слишком тяжело.

________________________________

      Чуя, тем временем, ничего не держит в себе.       — А-а потом, — он задыхается, сгорбившись над воистину огромным мороженым и запихивая в рот очередную ложку, — о-он просто целуется с к-какой-то девушкой, с-сразу после того, как был со мной—       Фицджеральд ожидал, что ночь пройдёт совсем не так.       Но его одурачили. Надурили. Обманули.       Потому что всю дорогу до отеля рыжий кокетничал, улыбался ему, вёл себя настолько злопамятно и радостно, насколько мог... и как только они добрались до его номера, парень начал заказывать обслуживание номеров и рыдать о каком-то парне по имени Дазай, и...       Люди всегда задаются этим вопросом, когда видят мужчин среднего возраста, спящих с моделями и знаменитостями, достаточно молодыми, чтобы быть их детьми. "Тебе это не кажется странным?".       Нет. Не тогда, когда ты можешь свести их к объектам чисто сексуального влечения.       Но когда те начинают вести себя как эмоциональные существа с мыслями и чувствами, выходящими за рамки того, хотят ли они сосать твой член в эту ночь или нет? Тогда он начинает чувствовать себя странно, и он начинает вспоминать тот факт, что парень, которого он привёл сюда для секса, близок к возрасту его дочери.       — Эм... — он почёсывает затылок, неловко сидя рядом с ним в гостиничном халате, потому что он пошёл в ванную "освежиться" для ночи веселья, а затем вернулся, чтобы увидеть, что тут проливают слёзы. — Это может быть недоразумение?       — Ч-что за недоразумение могло привести к тому, что он засунул свой язык ей в рот? — Чуя всхлипывает, пытаясь вытереть глаза, но слёзы текут слишком быстро.       — Я не... — Фиц потирает виски. — Скотч может заставить человека делать ужасные вещи?       — Он даже не был п-пьян! — Чуя съедает очередную ложку мороженого, запивая бокалом шампанского, глотая то, пытаясь одновременно есть и выплакивать свои чувства.       — Тогда я не... — Фиц качает головой, — Ты просто пытался получить бесплатное обслуживание в номере?       — Я мог бы с-сделать это в нашем номере, но тогда мне пришлось бы у-увидеться с ним, а я д-даже не х-хочу видеть е-его снова... — Чуя заикается, и Фиц тяжело вздыхает, осторожно отодвигая от него бутылку шампанского.       — Что, значит, теперь ты его ненавидишь? — у него это плохо получается, что особенно заметно, когда полупьяный, очень расстроенный подросток рыдает в его постели.       — Нет! — невнятно восклицает тот, отодвигая мороженое и подтягивая ноги к груди. — Я люблю его... — бормочет он, и Фиц предполагает, что это просто подростковая мелодрама, вызванная алкоголем, но потом он видит выражение чужих глаз. — Я его очень л-люблю...       О боже...       — А он это знает? Мне показалось, ты сказал, что вы двое друзья с... — одно лишь напоминание об этом вызывает рыдания с новой силой, и Фиц сотрясает воздух, — Послушай, мне очень жаль, что у тебя выдалась тяжёлая ночь, но я не подписывался на—       — Ой, ты хочешь заняться сексом, да? — Чуя шмыгает носом, вытирая глаза, и Фиц думает, что, может быть, только может быть, он сумеет сделать из этого секс после расставания, потому что он счастлив быть плечом, на котором можно поплакать, а рыжий ну не так уж и пьян, верно? — Я имею в виду, хорошо, но ты правда не хочешь...       — А?       Чуя ничего не может с собой поделать, потому что теперь он смеётся.       — П-потому что я могу упасть замертво в любую минуту, и это, вероятно, плохо для тебя закончится, верно? Какой-то мёртвый восемнадцатилетний подросток, обнаруженный в номере американского миллиардера?       И теперь Чуя смеётся в голос, не потому что это смешно, а просто хреново, это очень, очень хреново, и когда слёзы не делают лучше, иногда смех может просто вытащить всё это наружу.       — Какого хрена ты...?       — У меня есть эта штука, — невнятно говорит Чуя, постукивая себя по груди, — когда она просто может... — он пожимает плечами, вскидывая руки, — остановиться в любую секунду. Возможно, когда я буду спать. Но я всегда боюсь спать. Но когда я начинаю много волноваться, то сплю больше, и тогда я с большей вероятностью умру, когда сплю, просто... — Чуя хлопает себя по ноге, сгорбившись от смеха. — Заебись, скажи?       Фицджеральд официально объявляет, что отказывается от любых планов перепихнуться, потому что Чуя прав — даже в этом состоянии, — произойди что-то подобное, и это было бы катастрофой.       — Твой друг знает?       — Нет, — Чуя мотает головой, — Я... я не сказал ему, потому что думал, что он... — он подавился чем-то средним между смехом и рыданием, — я думал, что он не захочет меня, если узнает. Но, кажется... это была глупая вещь, о которой стоило беспокоиться, а? — смех Чуи начинает затихать, снова переходя в истерические пьяные слёзы. — П-потому что о-он не знает, и всё равно захотел кого-то другого... П-потому что я не... — Чуя сворачивается, и следующий всхлип, который вырывается из него, может быть пьяным и неприятным, но это выворачивает наизнанку, и даже если он раздражён, озадачен и чувствует дискомфорт...       Фиц сочувствует ему.       — ...Я недостаточно хорош.       — Боже, малыш... — он вздыхает, протягивая руку, чтобы похлопать его по плечу, — Я сомневаюсь, что хоть кто-то так думает.       — Т-ты просто подумал, что я г-горячая задница в баре, т-ты даже не знаешь меня...       — И я уверен, что когда ты не пьян и не убит разбитым сердцем, ты великолепен. Послушай... — Фиц вздыхает, — Тебе правда не всё равно на него?       Чуя кивает, слёзы текут по его щекам.       — Н-настолько, что я... даже иногда не знаю, что с этим д-делать.       — Тогда я уверен, что он считает тебя особенным.       Чуя мотает головой, хватая одну из салфеток, которые принесли во время обслуживания номера, чтобы вытереть лицо.       — О-откуда ты это знаешь?       — Это ведь у него была членская карта, верно? — Чуя неуверенно кивает, и Фицджеральд вздыхает. — Люди, которые растут так, как мы... не получают много искренней привязанности, — он пожимает плечами. — А ты кажешься довольно приземлённым.       Как минимум, он хорош в том, чтобы динамить, потому что ему удалось потратить одиннадцать тысяч долларов на обслуживание номеров, не делая ничего сексуального, что, по мнению Фица, могло бы быть рекордом.       — Т-тогда п-почему он сделал это?       Фиц пожимает плечами, мотая головой.       — Этого я не могу тебе сказать. Но если тебе настолько не всё равно на него, чтобы так сильно из-за него плакать, не думаешь ли ты, что должен дать ему шанс? Или, по крайней мере, — он протягивает руку, убирая с чужого лица рыжую чёлку, чтобы та не промокла от слёз, — ты не должен быть в таком месте, как это, с таким типом, как я.       Чуя шмыгает носом, кивая, его глаза опухшие и покрасневшие, когда он поднимает взгляд, протягивая руку, чтобы вытереть свои щёки.       — Ч-что мне д-делать?       — ... — боже, он сейчас так сильно напоминает Фицу его дочь, и он чувствует, что ему понадобится много поездок на терапию, чтобы справиться с этим, потому что, может, вдовец он или нет, но он не должен делать такие прогулки с самого начала.       Он, вероятно — определённо, — становится слишком стар для этого.       — Мы тебя протрезвим, — начинает Фиц, хватая телефон со стола, — а потом отвезём в твой номер в отеле.       Чуя мотает головой, вытирая глаза.       — Я н-не думаю, что с-смогу справиться...       — Нет, ты сможешь, — успокаивает его Фиц, заказывая ещё еды в номер — на этот раз настоящей еды, кофе и большое количество воды. — Поверь мне, ты не сможешь решить свои проблемы, убегая от них, хорошо? А теперь давай-ка...       Требуется около двух часов, чтобы превратить Чую из рыдающего, бессвязного маленького пьяницы в усталого, сытого, слегка с похмелья, очень смущённого подростка.       — Спасибо, что так заморочился с этим...       Фиц пожимает плечами, отмахиваясь.       — Я считаю, что это какая-то давно просроченная карма, не беспокойся об этом.       Чуя кивает, переводя взгляд на часы.       Сейчас чуть больше трёх часов ночи, значит, прошло около четырёх часов с тех пор, как он покинул клуб, и он считает, что Дазай уже должен вернуться в номер, если только тот не ушёл куда-то с ней.       — Пошли, — Фиц выпрямляется, протягивая руку, чтобы взять своё пальто, — давай вернём тебя обратно, машина ждёт снаружи.       — Я могу просто сесть на метро—       — Что? Нет, не смеши меня, — Фиц мотает головой, — Ты же почти труп на ногах.       Чуя кивает, слегка онемев, и заставляет себя встать, даже если он устал и у него развивается небольшая мигрень, потому что Фиц прав.       От того, что ты убегаешь от своих проблем, они не исчезают. Это разрешает им накапливаться.       Он слышит это. И он пытается это усвоить.       — Хорошо.       К счастью, их отель находится не так уж далеко от того места, где остановился Фиц, — всего в десяти кварталах. И когда Чуя собирается выйти из лимузина, американец останавливает его, положив руку на плечо.       — Эй, вот... — тот достаёт из кармана визитную карточку. — ...Я правда мало чем могу помочь с проблемами мальчиков, но... — он кладёт её в руку Чуи. — Если ты окажешься в затруднительном положении, позвони мне.       Чуя смотрит на неё, потом снова на мужчину.       — Слушай, ты был очень добр, но я правда никогда обычно не—       — Это не для секса, — качает головой Фицджеральд, откидываясь на спинку сиденья. — Просто... если тебе понадобится рука помощи.       Чуя кивает, пряча карточку в карман.       — Да, я... — он протягивает руку вперёд, пожимая чужую. — Спасибо.       — Не стоит об этом, парень. А теперь иди.       Чуя кивает, улыбаясь ему на прощание, когда выходит из машины, идя в вестибюль. Он боится возвращаться туда. Может, не по тем причинам, по которым действительно должен, но он понятия не имеет...       Серьёзно, в тот момент он беспокоился только о том, будет ли там Дазай или нет, или будет ли тот один—       Но когда он открывает дверь, Дазай прямо там, сидит на краю кровати. Он поднимает глаза на звук входящего Чуи, и рыжего сразу же поражает тот факт, что...       Тот выглядит ужасно.       Он бледен, бледнее, чем Чуя когда-либо его видел. У него тёмные круги под глазами, волосы мокрые — скорее всего, после душа, потому что сейчас на нём только боксеры и футболка. Знакомое зрелище, если не считать...       Взгляд Чуи опускается, и вместо всего остального, что он должен был спросить, вместо речи, которую он репетировал в своей голове в лифте, он выпаливает:       — Что случилось с твоими ногами?       Дазай опускает подбородок, глядя на свежие бинты, и вздыхает. Может, сам Чуя не очень хороший лжец, но ему это всегда давалось легко.       — Я споткнулся о бордюр, выходя из бара, — он пожимает плечами. — Просто немного ободрался.       Чуя делает шаг вперёд, потому что даже если он сердится на него, даже если он обижен, зол и запутан — он чувствует, что что-то не так.       — Ты уверен, что тебе не нужно поехать в—?       — Я в порядке, Чуя.       Последовала долгая пауза, и Чуя ждал, что Дазай добавит что-нибудь ещё, но тот этого не сделал. Поэтому, он пытается сделать то, что пообещал — поговорить с ним.       — Девушка из бара... — Дазай отводит от него взгляд, и тот выглядит таким сгорающим со стыда, что Чуе трудно представить, что это совсем не то, о чём он изначально думал. — Кто она?       — ...Ямада Киёми, — тихо отвечает Дазай, понимая, что для любого другого, кто его знает, это мгновенным было бы красным флагом, но...       Он был очень осторожен, чтобы держать Чую в стороне от всего, что касалось его жизни до того, как он поступил в университет. Не потому, что он ему не доверяет, и не потому, что он стыдится его, а...       Потому что Дазай глубоко, глубоко стыдится самого себя. Почти всё время.       — Я ходил с ней в школу до Тодая.       Это похоже на удар. Что она была не просто кем-то, с кем Дазай столкнулся случайно, а что она была кем-то, кого он знал. Даже если это имеет больше смысла, это определённо не то, что хотел услышать Чуя.       Он делает глубокий вдох, и наконец заставляет себя просто спросить.       — Дазай, что случилось?       Если есть что-то в его друге, что всегда было неизменным, так это то, что Дазай всегда был способен смотреть ему в глаза и быть честным, даже когда это было нелегко. Даже когда это действительно больно слышать.       Но прямо сейчас?       Дазай даже не может заставить себя взглянуть на него.       — Я не хотел целовать её.       Чуя не может себе этого представить. Не тогда, когда Дазай практически прижимал её к стене. Это кажется немного трудным вообразить.       Но он старается выслушать.       — Тогда зачем ты это сделал?       Дазай собирается с духом, зная, что всё это не пройдёт гладко.       — ...У неё были фотографии. Нас.       Чуя изо всех сил пытается осмыслить это. С одной стороны, он понимает, почему это было бы проблемой. Он правда понимает. Прежде Дазай был довольно прямолинеен, и Чуя не может сердиться на него, не тогда, когда Дазай сказал с самого начала —

// «Ты не заслуживаешь быть чьим-то секретом.» //

      — Если бы она их продала, я бы с этим справился, но... — Дазай с трудом сглатывает. — Мне не хотелось думать о том, что случилось бы с тобой.       Чуя немного удивлённо моргает, потому что раньше это никогда не приходило ему в голову.       — А что бы со мной случилось?       — Чуя... — Дазай мотает головой. — За тобой всё время будут следить репортёры. Вся твоя семья может оказаться в новостях. Это... — он качает головой. — Это не ерунда.       И это Чуя может стерпеть. Вроде как. Он не знает, как к этому отнеслись бы его отец или сестра, но... и тут ему приходит в голову кое-что другое.       Истории болезни конфиденциальны, разумеется, но... могут ли они откопать что-то подобное?       Но... это даже не самый важный вопрос, который сейчас занимает голову Чуи.       — И она собиралась удалить их, только если ты поцелуешь её?       Дазай морщится, потому что знает, как это звучит.       — Я знаю, это... странно, но именно это и произошло.       Чуя смотрит на него, как Дазай опускает голову, как он не хочет смотреть на него, как его плечи сгорблены, и он просто... не понимает этого.       — Но ты не хотел этого делать?       Дазай решительно мотает головой, крепко сцепив руки перед собой, и Чуя в какой-то степени верит ему.       — Нет, я правда не хотел.       Но есть один барьер между Чуей, полностью принимающим его историю, и чувством того ужасного, грызущего веса, который давит на него прямо сейчас.       И когда он говорит снова, его голос такой тихий, такой печальный, что Дазаю просто хочется забраться в мусороуборочную машину. Оно ощущалось бы лучше, чем это.       — Тебе обязательно было целовать её так?       Он не может опустить свою голову от стыда ещё ниже, чем сейчас.       — Мне... — хрипит он, желая, чтобы было объяснение, которое он мог бы дать, и которое не причинило бы боли, чтобы были слова, которые он был бы готов сказать, чтобы он мог всё исправить, не заставляя чувствовать себя хуже. — Мне бы очень хотелось объяснить это, но я...

// «Поцелуй меня как следует, Дазай.» //

      Он не может это сказать. Он не готов это сказать. Он даже не думает, что услышав это, Чуе станет лучше, и... Чёрт, захочет ли Чуя вообще снова касаться его, если узнает?       Помимо реакции его отца, был один, единственный ответ от всех, кто знал.       Что Дазай был просто извращенцем для своего возраста. Это было впечатляюще, то, как он смог поймать старшеклассницу в свои сети. Даже Одасаку, который был примерно её ровесником — его реакция?

// «Оу, ничего себе, это... гм, было хорошо?» // // «...Да, наверное?» // // «Ну, рад за тебя.» //

      Чуя крепко обхватывает себя руками и ждёт. Объяснения. Чтобы Дазай сказал хоть что-нибудь, но... Он молчит.       — Ты можешь попробовать? — тихо умоляет Чуя, делая ещё один шаг вперёд, пока не оказывается прямо перед ним. — Потому что я просто... я правда не понимаю, и... после всего, что ты сказал в самолёте, — Чуя делает один ужасающий скачок вперёд, и то, как Дазай вздрагивает, когда он поднимает эту тему, режет, как нож, — Я просто думал—       — Я знаю, — бормочет Дазай, его голос тихий, очень тихий, потому что он знает, что если поднимет его — тот надломится. — И мне очень... — голос немного углубляется на этом слове, горя искренностью, — жаль, Чуя, но я не могу.       Он не имеет в виду, что никогда не сможет. Он просто не может сейчас. Не тогда, когда он за пределами своих возможностей.       Чуя отпрянул. Дазай протягивает руку, едва касаясь пальцев Чуи, когда тот отступает назад, и это... это просто неудивительно.       Чуя провёл так много времени, обижаясь — в буквальном смысле — на своё собственное сердце. За то, что оно могло в любую секунду отнять у него всё, что угодно.       Но на самом деле он ничего не знал.       Оно никогда не причиняло ему такой боли. До сих пор.       И он даже не может злиться на Дазая. Он не может кричать на него, не может пытаться чувствовать что-либо, кроме этой боли, потому что...       Как он может злиться, когда Дазай выглядит таким чертовски несчастным?       И когда Дазай не хочет говорить с ним, не хочет рассказать ему, что случилось, Чуя даже не знает, как может попытаться помочь ему, кроме как заставить того выглядеть немного менее виноватым, так что...       Он пытается отмахнуться, основываясь на том, что говорит Дазай, а этого не так уж и много.       — Всё... — Чуя прерывисто вздыхает, — всё в порядке, правда.       Дазай поднимает подбородок, уже мотая головой:       — Ты не—       — Нет, Дазай... — Чуя тяжело сглатывает, подходит к своему чемодану и достаёт то, что ему нужно, чтобы принять душ. — Всё нормально. Это моя вина, честно, так что перестань корить себя из-за этого.       Дазай почти открывает рот, чтобы сказать Чуе, чтобы он не говорил такого, но —       — Я был несправедлив, — объясняет Чуя, торопливо направляясь в ванную, — я не должен был ничего ожидать.       Он имеет в виду, что они не были вместе, что даже если бы Дазай хотел поцеловать её, это было бы не его делом. Что он не обязан ничего объяснять Чуе.       Что он вообще ничего не должен Чуе.       Дазай слышит — то, что он неизбежно слышит, — это что Чуя не должен был возлагать больших ожиданий.       Потому что, очевидно, Дазай всё испортит.       Дверь в ванную захлопывается, и голова Дазая снова опускается в его руки.       Он всегда всё портит.       И он не знает, что Чуе требуется тридцать минут, чтобы принять душ, потому что тот хочет дать себе достаточно времени, чтобы перестать плакать.       Лёжа на краю кровати, отвернувшись, когда Чуя возвращается, Дазай не знает, что тот так крепко держит себя, потому что ему хочется, чтобы это были его руки.       И он знает, что это всё его вина. Что если он расскажет Чуе правду, его друг выслушает. Что тот не будет злиться. Но он не может заставить себя произнести эти слова вслух, не тогда, когда всё, что он слышит, это —

// «Что, ты хочешь сказать, что моя сестра изнасиловала тебя?» //

      Он хочет прикоснуться к нему. Хочет прижаться лицом к шее Чуи и просто утонуть, потому что объятия того — единственное место, где Дазай когда-либо чувствовал себя в безопасности.       — ...Раньше, — Дазай делает глубокий вдох, пытаясь найти что-нибудь, чтобы преодолеть пропасть между ними, потому что Чуя ощущается очень далеко, и это так...       Так чертовски одиноко.       — Что ты хотел мне рассказать?       Чуя долго молчит, уставившись на противоположную стену.       Он сейчас не совсем в правильном состоянии, чтобы рассказать Дазаю. Вообще. И, честно говоря, причина, по которой он чувствовал, что должен рассказать ему, заключалась в том, что он думал, что они могли бы продвинуться к чему-то, но сейчас...       Он не знает, о чём вообще Дазай думает. Что тот чувствует. Он не может примирить всё, что произошло за последнюю неделю, за последние три месяца, со всем, что произошло сегодня.       — Знаешь что? — тихо произносит Чуя, обнимая себя чуть крепче и натягивая на себя одеяло. — Тебе правда не стоит беспокоиться об этом.       Потому что они не доверяют друг другу, видимо.       Даже в ситуациях, которые действительно требуют этого.       На другой стороне кровати пусто и холодно, и Дазаю приходится отвернуться, чтобы не сдаться и просто обнять его, потому что он знает, что сейчас этого не хотят.       Это тоже его вина.       Они не говорят об этом утром.       Поездка в аэропорт и следующий за ней перелёт проходят мучительно тихо. Чуя не сердится, он просто отстранён, и на этот раз Дазай понятия не имеет, что сказать.