Everything or Nothing

      Как только они возвращаются в Токио, Чуя начинает стараться вести себя обычно, и от этого становится ещё хуже, потому что Дазай видит, что тому всё ещё больно.       — Эй, — рыжий поворачивается к нему, когда они возвращаются в комнату, и тянется, чтобы сжать его руку. — Ты голоден?       Дазай смотрит на это, и у него в животе всё сжимается.       Пожалуйста, не прощай меня.       Я правда не заслуживаю твоего прощения.       Он тяжело сглатывает и мотает головой.       — У меня появилось задание на доске объявлений, которое мне нужно сделать на пару по клеточной биологии, — бормочет он, — я, наверное, должен заняться им.       Улыбка Чуи немного померкла, но она с самого начала не доходила до его глаз.       — Хорошо, — кивает он, засовывая руки в карманы. — Я позову Юан. Хочешь, я принесу тебе что-нибудь?       Дазай мотает головой, потому что единственное, чего он хочет, это чтобы Чуя злился на него, потому что то, как тот справляется с этим, заставляет Дазая чувствовать себя ещё хуже.       — Не надо.       — Ладно.

___________________________

      Его следующий сеанс с Фукузавой, предсказуемо, крышесносный.       Он заканчивает рассказ, и его терапевт откидывается на спинку кресла, медленно выдыхая, а его ручка останавливается на странице.       — Это... тяжёлый опыт.       — Да, — бормочет Дазай, не поднимая головы. На данный момент, за последнюю неделю, ему кажется, что она стала постоянно опущенной. — Я не знаю, что делать.       — ...Как вы думаете, Чуя поймёт, если вы ему расскажете?       Дазай медленно кивает, крепко сжав руки перед собой.       — Он не стал бы винить меня в чём-то подобном.       — Тогда почему нет?       — ...Я не хочу, чтобы это изменило то, как он видит меня, — признаётся Дазай, зная, как глупо это звучит.       — Это изменило то, как вы видите себя?       Дазай кивает, уголки его губ плотно поджаты.       — Можно и так сказать.       — Что изменилось?       Дазай смотрит на свои руки.       — Раньше... я думал, что я собран, наверное.       Когда прекратил пить. Когда прекратил резать. Когда он обнаружил менее очевидно деструктивные защитные механизмы. Он думал, что это означает, что он нормальный, потому что у всех есть проблемы. Всем немного грустно. Всё было в порядке.       Но сейчас? Он чувствует себя просто неописуемо кошмарно. И он просто... Не хочет, чтобы Чуя знал об этом.       — ...Как вы думаете, это было бы легче, если бы Чуя знал, что вы к нему чувствуете?       Дазай прикусывает губу так сильно, что ему кажется, будто кожа вот-вот порвётся.       — Не знаю. Но я чертовски уверен, что теперь он мне не поверит.       Фукузава откладывает ручку.       — Вы не думали о том, чтобы пригласить его на сеанс?       Дазай пристально смотрит на него, наконец подняв взгляд.       — Что?       — Иногда это может быть проще в контролируемой среде.       Дазай тяжело сглатывает и мотает головой.       — Мне бы не хотелось говорить ему об этом так.       — Почему?       — Это не очень романтично, — он потирает шею сбоку.       — А вы обычно романтик?       — Нет, но он — да, и... — Дазай пожимает плечами. — Я просто не хочу делать это так.       — Но вы хотите ему рассказать?       — ...На данный момент я думаю, что должен, — тихо подтверждает Дазай.       — Тогда что вас останавливает? — Фукузава откидывается назад.       Губы Дазая устало кривятся.       — Вы занимаетесь этим со мной уже несколько месяцев. Насколько хорошо, по-вашему, я умею говорить о своих чувствах?       Губы Фукузавы складываются в лёгкую, слегка ласковую улыбку.       — Я бы сказал, что вы стали справляться лучше.       Дазай фыркает, немного не веря, и его терапевт наклоняет голову в сторону.       — Вы не думали о том, чтобы записать это?       Он делает паузу.       — Записать что?       — То, что вы хотите сказать ему.       Дазай на некоторое время задумывается над этой идеей, прежде чем признать:       — Нет.       — Может, вам стоит попробовать, — Фукузава пожимает плечами, — Даже если вы не используете это, оно может помочь вам организовать ваши мысли.       Дазай пишет гораздо больше в последнее время, даже если это не то, о чём он открыто говорил или кому-то показывал. Никогда ни о чём важном. Обычно это вымышленная небольшая история о ком-то другом с другими проблемами, и это всегда кажется немного более терапевтическим, чем творческим. Но это помогает.       Так почему бы ему не попробовать?       — ...Это опять домашнее задание? — тихо спрашивает он, и Фукузава улыбается чуть больше.       — Вы можете показать мне, что придумали, на следующей неделе.

_____________________________

      Настроение Чуи определённо горькое.       Он не может сосредоточиться, и это начинает сказываться на его работах, а следовательно, и на его оценках, и его преподаватели продолжают пытаться облегчить ему жизнь, а от этого ему становится только хуже. Не то чтобы он пытался сказать, что это не имеет ничего общего с болезнью. Имеет. Но это не преобладающий фактор. Более важно то, что он вообще не может прожить больше двух часов, не впав в гневный, депрессивный припадок из-за своего соседа по комнате, врага, превратившегося в друга, затем друга с привилегиями, затем парня, в которого он был отчаянно влюблён, а теперь?       Теперь Чуя не знает, что они, потому что Дазай не прикасается к нему, не разговаривает с ним, даже не смотрит на него, и это сводит Чую с ума, потому что не он тот, кто целовался с какой-то девушкой в баре.       И ничто из этого, абсолютно ничто, не улучшается тем фактом, что сейчас он проводит свою пятницу в больнице на консультации с каким-то потрясающим хирургом, которого Чуя вообще не просил об операции, которую он даже не хочет.       Это даже не обычная приёмная. Это больше похоже на этаж начальства какой-то компании на пятьсот человек, в комплекте с изящными окнами от пола до потолка, мраморными полами и фонтанчиком. То есть, кем бы ни был этот доктор, тот, вероятно, слишком дорогой для государственной страховки Чуи, так что он, скорее всего, даже не может позволить себе это, и он определённо не может попросить своего отца, тот уже влез в долги за лечение Чуи в прошлом, и он только-только смог избавиться от второй ипотеки на их дом.       — Накахара-сан? — секретарь поднимает глаза, — Доктор Мори ожидает вас.       Он встаёт, берёт с собой рюкзак и идёт в комнату, и это даже не смотровая — это угловой кабинет с большими окнами от пола до потолка, плотными коврами и тяжёлым дубовым столом, где сидит знаменитый "Мори Огай", перед которым лежит открытая карта Чуи, и... Тот моложе, чем думал Чуя, для кого-то столь уважаемого в этой области. Он определённо среднего возраста, но не морщинистый и не седеющий — более того, он красив. И он выглядит знакомо, в каком-то смысле, который Чуя не может точно определить.       Мужчина поднимается на ноги, протягивая руку над столом, чтобы предложить рукопожатие.       — Накахара-сан, я рад наконец-то познакомиться с вами, хотя и хотел бы, чтобы это произошло при других обстоятельствах.       — Можно просто Чуя... — бубнит рыжий, протягивая ему руку. — А на своей работе вы когда-нибудь знакомитесь с людьми при хороших обстоятельствах?       Мори слегка удивлён такой прямотой, но улыбается, немного симпатизируя ей.       — Полагаю, что нет. Присаживайся.       Чуя делает это, хотя и неохотно, тяжело опускаясь на кресло по другую сторону стола Мори.       Доктор смотрит на его рюкзак и пытается завязать непринуждённый разговор, прежде чем они погрузятся в суть.       — Сакамото упоминал, что ты учишься в университете.       Чуя кивает, подтягивая под себя одну ногу в кресле, и Мори слегка ошеломлён тем, как непринужденно ведёт себя рыжий.       — Да, в Тодае.       Мужчина поднимает бровь.       — Это впечатляет... мой сын тоже там учится, — неудивительно, Чуя может представить, что он, вероятно, из тех людей, которые толкают своего ребёнка на тот же карьерный путь. — Что ты изучаешь?       Чуя не расслабляется, даже под непринуждённым тоном.       — Смешанные медиаискусства.       — Я не знаком с этим определением...       — Я художник, — Чуя пожимает плечами. — Я изучаю всё понемногу, но предпочитаю цифровое искусство.       Мори выгибает бровь.       — Я и не подозревал, что ради этого люди поступают в университет, — тем более не самый элитный университет в стране. Он не может себе представить, чтобы отец мальчика был в особом восторге от этого.       — Поступают, если хотят быть лучшими, — Чуя отвечает спокойно, ничуть не испугавшись заявления Мори.       Доктор поднимает бровь.       — И ты лучший?       Чуя вздёргивает подбородок, более чем привыкший к осуждающим замечаниям людей, которые узнают о его специальности.       — Моя программа имеет четырёхпроцентный коэффициент зачисления, так что я бы сказал, что да, — он пожимает плечами, — И я ценю своё время. Я не собираюсь тратить его на то, что мне не нравится.       Особенно в ситуации Чуи — это меняет ваши приоритеты. Чуя никогда по-настоящему не волновался о том, чтобы зарабатывать много денег: пока у него есть достаточно, чтобы жить, и он может делать то, что делает его счастливым — его всё устраивает.       — Это впечатляющее достижение, — уступает Мори, не желая его обидеть. — Я бы с удовольствием посмотрел.       Чуя смотрит на него, не совсем доверяя.       — Зачем? Это не имеет никакого отношения к моей—       — Мне нравится немного узнавать своих пациентов, — не слишком много, учитывая специфику его работы, но достаточно, чтобы они не были просто именем на карте.       — ... — Чуя расстёгивает молнию на рюкзаке, достаёт планшет и включает его. — Законченные работы или скетчи?       — ...Любое из твоего любимого, — Мори пожимает плечами, и Чуя кивает, открывая нужную папку, чтобы пролистать свою галерею. Когда он находит, то поворачивает планшет, и брови Мори взлетают, потому что...       Это хорошо. Лучше, чем хорошо. Это...       На самом деле, это довольно красиво, не говоря уже о деталях, и цвета удивительно яркие.       — Это Йокогама?       Чуя кивает на горизонт, который составляет фон.       — Моя мама выросла там.       Мори кивает, и его взгляд скользит по всему остальному.       — Я провёл там много времени, когда был моложе, — и, честно говоря, даже если стиль не реалистичен, город очень узнаваем. — Тигр... — он удивителен, то, как его глаза, кажется, почти горят в темноте, синие, серебряные и оттенки золота составляют блеск его глаз, пряди его меха, и то, как он бросает блестящий свет на городские улицы. — Что он делает в центре города?       — Это концепт-арт, — объясняет Чуя, поигрывая одной из своих прядей. — Это так-то оборотень.       Мори наклоняет голову.       — Оборотень?       Чуя кивает, и Мори переводит взгляд на единственную человеческую фигуру на рисунке — тёмноволосого мужчину, стоящего спиной к экрану с руками в карманах, одетого в длинный бежевый плащ. Его голова слегка повёрнута в сторону, достаточно, чтобы Мори увидел намёк на улыбку, и есть что-то в этом лице... оно такое знакомое...       Но это может быть просто потому, что тот шатен с бинтами на шее, и Мори, вероятно, просто мерещится.       — Концепт-арт для чего?       Чуя пожимает плечами, забирая планшет обратно.       — Я пытаюсь создать свою собственную мангу, поэтому разрабатываю некоторые концептуальные части.       — Ну, — Мори пожимает плечами, — Теперь я понимаю, что ты имел в виду, желая быть лучшим, — он возвращается к карте Чуи. — Итак, прежде чем мы начнём, есть ли какие-нибудь заметные изменения в твоих симптомах с тех пор, как ты в последний раз видел доктора Сакамото?       Чуя пожимает плечами, мотая головой.       — Не очень. На прошлой неделе или около того всё было по большей части так же, но кардиоверсия немного облегчила некоторые вещи.       — Какого рода вещи?       — Физические упражнения, организация учебной работы.       Мори кивает, просматривая информацию.       — Ты сексуально активен?       Чуя неловко переминается, потому что Сакамото никогда не утруждал себя расспросом, пока подросток сам не поднял эту тему. Раньше он просто излучал девственность.       — Довольно-таки.       — С несколькими партнёрами, или..?       — Только один, — Чуя мотает головой. — Какое это имеет отношение к тому, буду я оперироваться или нет?       Мори поднимает бровь.       — Будешь или нет?       — Я ещё не решил, хочу ли я этого, — глаза Чуи слегка сузились.       — Ну, — Мори кладёт папку на стол. — Я бы сказал, что ты определённо не в том состоянии, когда можешь безопасно заниматься сексом.       — Что, хотите, чтобы я дал обет безбрачия?       — Я не уверен, твой партнёр — некрофил? — ровным голосом спрашивает Мори, приподнимая бровь. — Потому что в противном случае этому человеку вряд ли понравится, чем это может закончиться.       — ... — Чуя злобно смотрит на него, потому что никто, особенно врач, никогда не говорил с ним так. — Это что, способ убедить меня в необходимости операции?       — Это способ сохранить тебе жизнь, но "да", если ты хочешь видеть это так, — Мори пожимает плечами. — Но доктор Сакамото уже сказал мне, что ты сопротивляешься лечению, так что, если мне нужно быть резким в твоей ситуации, — он протягивает руку в свой стол, вытаскивая два листа бумаги, — я не имею ничего против.       Он кладёт оба листа перед Чуей, и тот более чем знаком с изображением.       Это ЭКГ. Длинные строки из них, выстроенные в течение трёх месяцев, и, судя по тому, что он может сказать, два этих листа идентичны.       — Я понимаю, мои анализы были не очень хорошие, — говорит Чуя. — Не то чтобы я думаю, что—       — Это твои, — Мори постукивает пальцем по листу слева, — это другого пациента.       Чуя хмурится.       — Это похоже на нарушение врачебной тайны—       — Она умерла три месяца назад, — резко обрывает его Мори. — Не думаю, что она будет против.       Чуя вдруг затихает, и доктор продолжает:       — Она была слишком слаба для операции. Ей было не восемнадцать. У неё уже было несколько сердечных приступов. Но если бы она могла? Она бы её сделала. Она оставила двух маленьких мальчиков и мужа, — Мори качает головой. — Она умерла в очереди на пересадку.       Чуя не может оторвать взгляд от этих двух листов, потому что они выглядят совершенно одинаково. Он видит, что имена в углах разные, но сами линии... Чуя видит это. Узор зубцов. Тот самый, который его кардиологи во Франции радостно называли "Пиком смерти".       — Сколько раз вы это делали?       Мори закатывает глаза.       — Устанавливал кардиостимулятор? Я могу сделать это с завязанными глазами.       — А ИКД?       — Не так много, — Мори пожимает плечами, — но это похожая операция.       — А сколько раз вы делали это на людях с удлинённым интервалом QT?       — ... — и вот в чём загвоздка.       Болезнь Чуи редкая, даже среди других наследственных аритмий, которые изначально не часто встречаются. Так что экспертов немного. Нет даже большого количества данных, чтобы доказать, помогает ли операция в долгосрочной перспективе в ситуации кого-то вроде Чуи, потому что в большинстве случаев она не диагностируется до тех пор, пока пациент уже не умер.       — У меня было около двадцати пациентов с этим заболеванием, — медленно объясняет Мори, — Двенадцать из них попали в операционную.       От "я могу сделать это с завязанными глазами" до "не так много, но в основном одно и то же" до двенадцати.       Чуя делает глубокий вдох.       — Сколько из них пережили операцию?       — ...Шесть, — признаёт Мори, немного удивлённый тем, что Сакамото на самом деле не шутил — Чуя грозный. Большинство пациентов сразу же сгибаются под давлением или вскоре после этого, но по рыжему не скажешь, что тот готов сдвинуться с места.       — Значит, даже если я обращусь к лучшему хирургу Японии — и я уверен, что Сакамото сказал вам, что я не могу себе этого позволить, — мои шансы на успех будут примерно 50 на 50?       — Ты также намного моложе большинства из них, и у тебя не было серьёзного сердечного приступа на данный момент, что означает, что ты гораздо более вероятно избежишь сильной реакции на анестезию, — указывает Мори.       — Но мои шансы, вероятно, ещё хуже с хирургом, которого я могу позволить, верно? Или я могу просто упасть замертво в вашем списке бесплатных операций, — Чуя закатывает глаза. — Если хотите, можете меня туда записать.       Этот список расписан на два года вперёд, так что Чуя, вероятно, так и сделает.       — Послушай, — Мори качает головой, — у тебя есть стопроцентный шанс умереть, если ты её не сделаешь, почему ты не хочешь дать себе самый лучший шанс, какой только можешь?       — Потому что я не хочу видеть, как это приближается, ясно?! — огрызается Чуя, готовый вскочить и выбежать отсюда. — Вы хоть представляете, каково это? Ты отмечаешь дату на определённый день и просто смотришь, как она приближается, а потом последнее, что ты когда-либо увидишь, — это то, как кто-то вводит тебе анестезию? — он мотает головой, его руки дрожат на коленях. — Я не хочу этого.       — Значит, ты хочешь умереть во сне? — прямо спрашивает Мори. — Или посреди улицы? Ты хочешь, чтобы твоя семья прошла через это?       Чуя стискивает зубы.       — Я более чем осознаю тот факт, что являюсь ходячим источником травмы для всех, кто меня любит, — возражает он, его глаза блестят от подступивших слёз.       И в этот момент Чуя понимает, что именно по этой причине он не мог рассказать Дазаю. Другие его страхи тоже были реальны. Он не просто выдумывал причины, но... Он отчаянно не хочет быть ещё одной вещью в жизни Дазая, которая сделает того грустным. Чуя уже сделал это со своим отцом. Своей сестрой. Своими бабушками и дедушками. Он не единственный, кому приходится жить с разочарованием, когда лечение не помогает. Он не единственный, кто возлагал надежды только для того, чтобы они снова рухнули.       Но знаете что? Его мать не была напугана, когда в последний раз ложилась спать. Накануне вечером она сидела на краю его кровати, читала вместе с ним "Похитителя молний", пока его веки не начали тяжелеть, смеялась вместе с ним над смешными моментами, расположившись в его постели рядом с ним.       И он уже не так хорошо помнит её лицо, но он помнит её волосы. Мягкие, тёплые, такого же цвета, как у него — они прижимались к его щеке. Он помнит запах её мыла, мягкий и цветочный, который можно было определить только как запах дома.       Он помнит последние слова, которые она ему сказала.

// «Ты хоть представляешь, как сильно я тебя люблю, малыш?» //

      И он помнит, что сказал в ответ — что всегда говорил в ответ.

// «Больше, чем я когда-либо узнаю?» //

      Её губы прижались к его лбу, тёплые и безоговорочно любящие, когда она выключила ночник.

// «На веки вечные.» //

      И знаете что? После долгого летнего дня, проведённого с семьёй, ей нужно было лечь спать. Она поцеловала обоих своих детей на ночь. Она засыпала в объятиях мужчины, которого любила. Чуя провёл так много лет, скучая по ней, что никогда не задумывался о том, что на самом деле это был довольно хороший способ уйти, даже если это было слишком рано.       Всё лучше, чем если бы последнее, что ты увидишь, был незнакомец в больничной маске. Это лучше, чем провести последние дни в ужасе от того, что тебя ждёт.       Когда оно настигнет меня?       И если бы кто-то ещё в жизни Чуи знал — это не было бы разговором. Он бы лёг на операцию, и этот выбор был бы у него отнят. Так, как его всегда у него отнимали.       Никто не спрашивал его до того, как они забрали его из спорта. Никто не спрашивал его до того, как он был вынужден остаться на домашнем обучении. У него никогда не было выбора в том, позволено ли ему иметь детство или нет.       — ...Ладно, — голос Мори звучит смиренно, — тогда тебе нужно самому разрешить то, что будет дальше.       Руки Чуи сжимаются на коленях.       — Я уже—       — Ты слишком молод, чтобы беспокоиться о завещании, но, учитывая, что ты художник, тебе, вероятно, следует начать думать о том, что ты хочешь, чтобы люди делали с твоей работой, когда тебя не станет, — Чуя вздрагивает от того, как прямо Мори говорит о будущем. — У меня прежде были смертельно больные, которые писали письма своим близким. Это помогает с тем, чтобы поставить точку. Ты должен попробовать это, потому что там наверняка будет довольно много обид из-за этого.       Это кажется слишком далёким, но Чуя молчит.       — И, если каким-то чудом ты переживёшь следующие несколько месяцев, что крайне маловероятно, у тебя начнётся сердечная недостаточность, — решительно объясняет Мори. — Ты начнёшь терять подвижность. Ты будешь спать большую часть дня. Ты не сможешь самостоятельно выполнять базовые функции. И в конце концов, когда твои органы начнут отказывать, тебя или отправят в хоспис, или члены твоей семьи будут заботиться о тебе круглосуточно, пока ты не умрёшь медленной, удивительно болезненной смертью, — хладнокровно объясняет он. — А в лучшем случае, учитывая путь, по которому ты идёшь, скорее всего, ты умрёшь во сне. Со дня на день. И когда твой отец позвонит мне и спросит, почему я не посоветовал тебе попытаться спасти свою собственную жизнь, я скажу ему, что сделал всё возможное, чтобы переубедить тебя, и что ты отказался, потому что уже поставил на себе крест.       Чуя отшатывается от этой формулировки.       — Я не говорил, что я—       — Ты подписываешь себе смертный приговор, потому что хочешь умереть комфортно, — Мори качает головой. — А что, если ты не будешь спать?       Желудок Чуи сжимается от ужаса, и он понимает, что принимал этот исход как должное, что это не само собой разумеющееся.       — Что, если ты не спишь и испытываешь боль, и в эти последние мгновения понимаешь, что мог бы избежать её? — сурово спрашивает Мори. — А ты знаешь, что может начаться, когда ты делаешь кардиоверсию на постоянной основе? Припадки.       Чуя чувствует, что давление начинает действовать на него, и всё это начинает казаться перебором.       — Может, ты получишь повреждение мозга. Может, нет. Эй, по крайней мере, если это случится, тебя больше не будут таскать на приём к врачу с людьми, пытающимися спасти твою жизнь. Тогда это уже не будет иметь значения.       Голова Чуи падает ему на руки, и он начинает дрожать.       — Я понял, ладно... просто... прекратите—       — Разве? — Мори поднимает бровь, — Потому что ты, кажется, активно саботируешь любой шанс на будущее, потому что ты не хочешь обнадёживать себя на то, что у тебя оно может быть, что не просто трусливо — это несправедливо по отношению к себе.       — Я не... — Чуя протягивает руку, чтобы схватить свой рюкзак, готовый сбежать, — Я не боюсь, ясно? Я... просто... — он чувствует себя в отчаянии, и его сердце колотится в груди, и всё, о чём он думает, это —       Это сейчас?       Завтра?       Я буду один?       — Чушь собачья, — огрызается доктор, и Чуя встаёт, крепче прижимая к себе рюкзак. — Ты в ужасе, даже не начинай.       — Может, потому что вы говорите мне, что у меня будет грёбаный припадок?! И это не похоже на профессионализм—       — Если непрофессионализм спасёт чью-то жизнь? Меня устраивает, — Мори качает головой. — Знаешь что? Я знаю, каково это, когда кто-то ставит временную шкалу на твою жизнь. У моего отца есть четыре месяца. И если бы он мог что-нибудь сделать, я знаю, он бы это сделал. Потому что он никогда бы не отказался от шанса провести с нами больше времени.       Чуя останавливается, его глаза расширяются, и Мори морщится, потому что делиться такой личной информацией о себе... Это точно непрофессионально, и он не должен был этого делать. Но реакция Чуи оказалась совсем не такой, какой он ожидал.       — ...Мне очень жаль.       Мори моргает, вырываясь из своих мыслей.       — Что?       Чуя больше не выглядит сердитым — несмотря на то, что Мори, надо признать, резок, — или испуганным. Он выглядит сочувствующим.       — Очень тяжело видеть, как твой родитель так болеет, — он смотрит на свой рюкзак, его пальцы сжимают ручку. — И я уверен, что из-за того, что я не хочу этого делать, я кажусь настоящим ничтожеством.       — ...Это расстраивает, — признаёт Мори, — но я уже взрослый, уверяю тебя, я могу справиться с этим—       — Я не думаю, что имеет значение, сколько вам лет, — тихо возражает Чуя, и он просто... — Вы в порядке?       Он просто сбивает с толку Мори. Но...       Это также первый раз, когда кто-то спросил Мори, в порядке ли он. Все в семье обращались к нему за ответами, потому что он врач. Ему пришлось провести последние несколько месяцев, пытаясь присматривать за сыном, даже если Дазай ему этого не позволяет, потому что он его отец. Никто никогда не смотрел на Мори как на человека, который вот-вот потеряет своего отца.       По крайней мере, до сих пор.       — Я... — Мори прочищает горло. — Я в порядке.       — ...Вы уверены? — возражает Чуя, глядя в угол чужого стола, где видит стопку меню с едой на вынос. И когда он думает, насколько длинный лист ожидания Мори... — Вы не похожи на человека, который тратит много времени на себя.       — ...Я действительно много работаю, — подтверждает Мори, даже если обсуждать это с потенциальным пациентом не очень хорошая идея, — Это всегда было источником конфликта между нами.       Чуя делает глубокий вдох, и он знает, что правильно сказать. Потому что он уже прошёл через то, что чувствует Мори.       — Держу пари, он очень гордится вами, даже если и не всегда с вами согласен.       Мори замирает, уставившись на молодого человека, будто тот какое-то помрачение ума, потому что...       Кто говорит это тому, с кем он только что познакомился? Кому-то, кто буквально кричал на него и называл трусом за несколько минут до этого?       — ...Я не знаю, — говорит Мори, настолько поражённый, что даже не может больше сохранять невозмутимое выражение лица, — Я сделал... очень много ошибок.       И в результате разрушил почти все отношения в своей жизни.       — ...Я уверен, что вы спасли достаточно жизней за эти годы, чтобы компенсировать это, — Чуя пожимает плечами, — Ничто и никогда не сможет изменить этого.       Мори делает паузу, удивляясь тому, как... потрясённо он себя чувствует, и наконец ему удаётся откашляться.       — Спасибо.       Чуя смотрит вниз на свою обувь.       — Если я... Если бы ваш сын... если бы он был на моём месте, и он бы этого не сделал, вы бы сердились на него, когда бы его не стало?       — ...Да, — честно признаёт доктор. — Я бы сердился.       Чуя кивает, потому что... Он так и думал.       — И вы... думаете, что я достаточно силён для операции?       — ...Я думаю, у тебя больше шансов, чем у кого-либо, — мягко заверяет его Мори.       Чуя так устал.       — Я... — он прикусывает губу. — Думаю, я узнаю, к какому хирургу Сакамото хочет меня направить.       Не то чтобы его погонят завтра. Ему всё ещё нужно поговорить со своими преподавателями о том, как он будет учиться до конца семестра. Он должен позвонить своей семье. Ему фактически нужно попасть в график к хирургу. Всё это, вероятно, займёт по меньшей мере несколько недель, но...       — Просто... — Мори вздыхает, потому что знает, что это определённо неэтично, но... Чуя, каким бы безумно упрямым он ни был, совершенно очевидно, особенный ребёнок. — Поговори с ним, но я постараюсь сделать несколько звонков на следующей неделе и посмотрю, что могу сделать.       Глаза Чуи слегка расширяются, пребывая в шоке от того, что незнакомец был готов пойти вот так на всё ради него, но...       — Спасибо, доктор Мори, — бормочет он, наклоняя голову, прежде чем повернуться и выйти из кабинета, пытаясь решить, что ему делать в первую очередь. Сегодня пятница, так что пока он ещё не может поговорить со своими преподавателями, но...       Есть кое-кто, кого он слишком долго держал в неведении. Кто-то, с кем он действительно мог бы поговорить давным-давно.       И, вероятно, должен был.       Чуя выходит на тротуар, пробираясь сквозь плотный городской пешеходный поток, и достаёт телефон, находя один из немногих контактов, которые у него есть в списке избранных. Дважды звучит гудок, а потом —       — Чуя?       — Анэ-сан, привет... — он делает глубокий вдох. — Извини, я знаю, что уже поздно...       — Нет, всё в порядке, — отвечает она рассеянно, — что-то случилось?       — Да, — отвечает Чуя, чувствуя себя немного неуверенно. — Много чего, и... честно говоря, я должен был сказать кое-что ещё давно, но...       — Всё в порядке, — мягко успокаивает его сестра. — Ты рассказываешь мне сейчас, — Чуя проглатывает большой комок в горле.       — ...Ладно.       И он начинает рассказывать.

_______________________________

      Дазай прислонился спиной к дереву на лужайке кампуса, глядя на облака.       По правде говоря, он сегодня не учился, но он не может заставить себя чувствовать вину из-за этого.       Некоторые чувства могут казаться большими, слишком неописуемыми, чтобы поместить их на лист бумаги. Он пытается сузить постоянно меняющийся, уклончивый калейдоскоп эмоций до существительных, прилагательных. И это... Почти невозможно сделать.       Но Дазай чувствует, как эти слова стучат по задней стенке его зубов, покалывают кончик языка. Это ощущается почти так, что он должен их произнести, будто если он этого не сделает, они пустят корни и будут терзать его, пока он не потеряет рассудок.       Я люблю тебя.       Они тут как тут, каждый раз, когда он смотрит на Чую. Каждый раз, когда слышит его голос. Каждый раз, когда видит его улыбку. И сказать их — это совсем не трудно. Всё то время, когда они вместе, Дазай изо всех сил старается не проболтаться.       Заставить Чую поверить в них? Это намного сложнее.       Вот почему Дазай сидит здесь, готовый рвать на себе волосы, пытаясь подобрать правильные слова, а не самые остроумные.       Пока что у него есть три, набросанные в верхней части страницы:

"Всё или Ничего".