Everything or Nothing

Picture This — Everything Or Nothing

      Прошло три недели с тех пор, как они вернулись.       Три недели с того, что Чуя не мог назвать ссорой, но последствия, несомненно, казались похожими на неё. Дазай не целовал его. Не прикасался к нему, не делал ничего, кроме того, что пытался завязать небольшой разговор то тут, то там. И чем дольше это продолжается, тем больше Чуя начинает задаваться вопросом, это... Это он сделал что-то не так? Он знает, что уже облажался, не сказав Дазаю, что болен, но Дазай не мог знать об этом, значит... это что-то другое?       — Чуя, да ладно, ты что, серьёзно собираешься сидеть в своей комнате и хандрить весь день? — скулит Юан, падая на кровать Дазая.       Его соседа нет дома — его нет большую часть дня, и у Чуи не хватает духу написать ему и спросить, где он. Уровень знаний, который рос между ними, постепенно исчезает. До такой степени, что даже переписка с Дазаем — просто чтобы убедиться, что тот не мёртвый где-нибудь в канаве — кажется навязчивой и нежеланной.       — Я не хандрю, я расслабляюсь, у меня в понедельник большой проект, — перечит Чуя, скрестив руки на груди. Часть переноса его операции на два месяца означала то, что он должен будет сделать столько курсовой работы, сколько сможет до этого момента, и его преподы позволят ему сделать остальную работу в течение лета.       Конечно, это при условии, что он доживёт, а у Чуи нет никаких предположений.       — Ну, кажется, твой проект завершён, и по-моему, это означает, что мы должны пойти погулять сегодня вечером, — отвечает Юан, спрыгивая с кровати, чтобы взять его за руку. — Давай, в "Aoyama Tunnel" сегодня ночь открытых микрофонов, все идут!       — Тогда зачем я тебе понадобился? — ворчит Чуя, ещё глубже зарываясь в подушки, но Юан странно настойчива.       — Потому что мне нужно, чтобы ты сделал то, что делает друг-помощник, где ты притворяешься, что подкатываешь ко мне, из-за чего другим парням становится очень лестно, когда я отказываю тебе и иду вместо этого с ними...       — Я ненавижу это делать.       — И я заставляю Гин ревновать, но она никогда не расстраивается, когда я пристаю к девушкам, так что мне нужна твоя помощь, хорошо?       Чуя строит лицо.       — А ты не можешь просто сказать ей, что хочешь снова быть вместе, как нормальный человек?       — Примирительный секс всегда горячее, когда есть ревность. Так вот, ты будешь мне другом и поможешь или будешь сидеть дома всю ночь, как большой отстойный ребёнок?       Чуя утыкается лицом в подушку, желая сказать, что он не в настроении, но затем Юан лукаво выдвигает:       — И я слышала, что некоторые ребята с биологического собирались пойти, так что если ты появишься в горячем виде и к тебе будут приставать какие-то парни... — Юан пожимает плечами, а Чуя посылает ей предупреждающий взгляд, — это может заставить кое-кого ревновать.       — Во-первых, Дазай не ревнует, — бубнит Чуя, — во-вторых, ему будет наплевать, если он увидит, что какой-то пьяный парень клеится ко мне, потому что будет совершенно очевидно, что мне это не нравится, — ворчит он, а потом вспоминает добавить, — И мне всё равно, даже если он ревнует. С чего бы ему ревновать?!       Юан скрестила руки на груди, недоверчиво глядя на него.       — Чуя.       — Что?!       Она закатывает глаза.       — Я видела, как вы, ребята, спотыкаясь, выходили из кладовки в начале семестра, когда Дазай всё ещё застёгивал молнию на штанах, а ты вытирал рот.       У Чуи падает челюсть, а лицо краснеет.       — Это... это совершенно обоснованно—!       Юан поднимает руки:       — Разве я говорила, что осуждаю тебя? Кроме того, вы двое очень мило смотритесь вместе...       — Мы... мы не... — запинается Чуя, пытаясь собраться с мыслями, и Юан мотает головой, пристально глядя на него и кладя обе руки на его плечи.       — Посмотри на меня, тигр.       Чуя немного озадачен, потому что она выглядит очень серьёзной.       — Какого хрена ты—?       — Посмотри на меня.       ...Он смотрит.       — Ты знаешь, почему есть разница между влюблённостью и вступлением в отношения?       — ...Эм... — Чуя моргает, склонив голову набок. — Нет?       — Ты можешь влюбиться, не прилагая много усилий, но ты не можешь быть с человеком, пока не выйдешь и не заполучишь его, — Юан дёргает его за футболку, и внезапно Чуя, вываливаясь, поднимается с кровати. — Так ты собираешься разобраться с этим или нет?       — Юан, всё совсем не так...       — Так ты хочешь сказать, что Чуя Накахара слабак?       Чуя моргает, его глаза слегка сужаются.       — Я не—       — Значит, ты просто позволишь парню, который тебе нравится, уйти, даже не попытавшись?       — Кто сказал, что мне..? — Юан одаривает его взглядом, и Чуя тяжело вздыхает.       Это не сработает. Чуя активно пытается вернуть всё в нормальное русло с Дазаем большую часть месяца, потому что хочет объяснить, почему собирается исчезнуть с лица земли на несколько недель, и он не знает, как это сделать, если они почти не разговаривают.       Но Юан смотрит на него так, будто она определённо не собирается бросать эту тему в ближайшее время, поэтому он сдаётся, заходя так далеко, что натягивает джинсы, и когда он выходит за дверь в потрёпанной толстовке, его подруга заводит его обратно внутрь.       — Вот уж нет! Ты не выйдешь на улицу в толстовке для депрессии!       — Это не—       — Я даже не могу сказать, есть ли у тебя бицепсы, Чуя, это толстовка для депрессии.       Он ворчит, а она на самом деле не позволяет ему снова попытаться выйти за дверь, пока он не надевает тёмную майку, которая ему идёт, вместе с тёмной джинсовой курткой, заднюю часть которой он разрисовал пару лет назад, изображая фазы Луны на лопатках. И только после того, как Юан нашла время, чтобы заставить его причесаться, убрав половину волос с лица и высоко завязав их, она позволяет ему выйти за дверь.       — Ты заставила меня приодеться, потому что пытаешься исправить мои несуществующие отношения, или потому что хочешь облегчить мне задачу в помощи тебе в подкате к парням, чтобы заставить твою бывшую ревновать?       — Знаешь, Чуя... — Юан драматично вздыхает, сцепляя их руки вместе, когда тащит его к метро, — Я бы сказала, что, вероятно, и то, и другое.       Пока они едут в поезде, Чуя слушает её болтовню о какой-то ссоре, которую она затеяла со своей соседкой по комнате, прислонившись головой к одному из опорных поручней.       Он вообще не думал об этом, но последний раз, когда он был в "Aoyama Tunnel", ну... Это была ночь посвящения в студенты.       Ночь, когда он встретил Дазая.       Прошло уже больше девяти месяцев, и странно думать о том, как сильно изменилась жизнь Чуи за это время. Девять месяцев назад казалось, что всё начинается с чистого листа. Будто он наконец-то получит шанс жить по своим собственным правилам. Он собирался выяснить, как стать независимым, как начать свою собственную жизнь, а сейчас... Чуя пережил многое за последний год, но он не уверен, что сделал достаточно.       В конце концов, даже если он переживёт операцию, он не уверен, что его отец, которому он сообщил эту новость на прошлой неделе, позволит ему вернуться этой осенью. И легко сказать: "Ой, ты взрослый человек, принимай решения самостоятельно", но... Чуя — студент-искусствовед. Он был госпитализирован в течение большей части своих подростковых лет, и...       Прямо сейчас он вообще не в состоянии содержать себя без помощи отца, и если Рембо решит, что ему не нравится идея того, что Чуя вернётся в университет? Тогда Чуя не вернётся, пока не найдёт способ накопить деньги самостоятельно. Что займёт некоторое время.       Следовательно, эти следующие две недели? Это могут быть последние дни, которые Чуя проводит в университете. И он даже не уверен, что действительно сделал всё, что хотел.       И большинство этих вещей, длинные, разочаровывающие цепочки "Я хочу" и "Если бы только" в его голове — все они имеют то или иное отношение к Дазаю.       — Чуя? — он поднимает глаза и видит Юан, ожидающую его у двери, и понимает, что они уже добрались до своего пункта назначения. — Ты идёшь?       Это относительно небольшой бар, который в основном обслуживает студентов дешёвым алкоголем и живой музыкой. Обычно это местные группы, или иногда у них бывают вечера караоке — Юан запретили участвовать навечно, — и тогда есть подобные ночи с открытым микрофоном, где у каждого может быть шанс выйти на сцену и вести себя как пьяный идиот — даже если иногда кто-то очень хорош.       В настоящее время на сцене стоит какой-то тёмноволосый студент с юрфака, неловко покачиваясь в такт музыке, свет от сцены бросает блики на его большие круглые очки, в то время как он безэмоционально поёт строки из "Total Eclipse of the Heart".       (Толпа, как вы можете представить, не сходила с ума.)       — Итак, — Чуя тяжело вздыхает, обнимая Юан за талию. — Хочешь, я громко адресую тебе несколько подкатывающих фраз, или мне просто притвориться, что я пытаюсь поцеловать тебя, чтобы ты могла дать мне пощёчину и пошла склеила кого-нибудь другого?       — Ой, — Юан моргает, будто только сейчас вспомнила, что это была её первоначальная уловка. — Ну, да, я как бы солгала.       У Чуи падает челюсть.       — Чт—?       — Иначе ты бы не пошёл со мной! — она пожимает плечами, заказывает им два пива из бара и несёт обратно. — И ты уже несколько недель томишься в своей комнате, а Дазай ведёт себя так, словно готов прыгнуть с моста...       — Он в порядке—       — Гин сказала, что на прошлой неделе он сорвался на препода, — парирует она. — По-твоему, это похоже на Дазая?       Нет. Не похоже. Дазай не всегда самый уважающий, но обычно он всегда был довольно вежлив с преподавателями, если только не немного умничал.       — И как поможет то, что ты привела меня сюда?       — Потому что я знаю кое-что, чего не знаешь ты, — напевает Юан, потягивая свой напиток. — Итак, ты можешь либо закатить истерику, как большой ребёнок, и убежать домой, чтобы проплакать всю ночь... — Чуя открывает рот, к данному моменту уже начиная раздражаться из-за того, что его называют ребёнком, — ...или ты можешь просто заткнуться и подождать несколько минут.       — Ради чего?       — Потому что ты хочешь узнать то, что знаю я, потому что тогда ты узнаешь то, что должен был узнать ещё давно, что пока известно только мне и, возможно, ему—       — Какого хрена ты несёшь? — огрызается Чуя, потирая виски и стараясь не отставать от этой скороговорки.       — Я в душе не ебу, сладкий, — Юан фыркает, делая ещё один большой глоток пива, запрыгивая на барный стул и прислоняясь спиной к стойке. — Я просто хорошо провожу время. Такая херня случается только в кино.       — Херня вроде чего? — ворчит Чуя, он так устал быть в неведении.       — Ку-ку, — в этот момент появляется Гин, подходя, чтобы поцеловать свою девушку в губы, вставая между её коленями перед барным стулом, и Чуя закатывает глаза.       — Когда вы снова сошлись?       Юан обвивает руками шею Гин, поворачивая голову, чтобы дерзко улыбнуться Чуе.       — Где-то между тем, как ты в темноте марафоном смотрел все сиквелы "Блондинки в законе", в то же время игнорируя все мои звонки.       — Я никогда не говорил, что я—       — Ты твитил об этом в своём арт-аккаунте, Чуя, ты не самый хитрый.       Он глубоко сожалеет, что дал ей свой фэндомный акк в твиттере, потому что он никогда не стеснялся своего старого фанарта, но обычно именно туда он идёт, чтобы высказать большую часть своих более нелепых тирад, и... он забыл, что она их видит.       — Ну что ж, — ворчит он, жалея, что не может утопиться в стакане, — поздравляю, наверное.       Гин слегка улыбается, обнимая Юан за талию, позволяя своей девушке прислониться к ней.       — Спасибо, мой младший брат объявил голодовку, пока я не верну её.       Юан мягко улыбается, качая головой.       — Бля, Рю такой очаровательный, я не могу...       — Он шпана, — тяжело вздыхает Гин, уткнувшись подбородком в плечо Юан. — Но не важно.       — Ты просто злишься, что он милее тебя.       — Ты хочешь, чтобы я снова тебя бросила?       — Эй, я бросила тебя!       — Ну да-а-а.       Чуя ставит свой стакан на стойку бара, пытаясь не обращать внимания на их спор, потому что да, они похожи на старую супружескую пару, это мило, но иногда это просто чересчур. Он достаёт свой телефон, наблюдая, как загорается экран, показывая, что у него нет никаких новых уведомлений. Когда его взгляд скользит по помещению, он нигде не видит Дазая, хотя и замечает нескольких его одногруппников с биологического факультета. Может, ему стоит попробовать написать ем—?       Желудок Чуи сжимается, и он прикусывает губу.

// «Тебе обязательно было целовать её так?» //

      Он убирает телефон обратно в карман.

// «Мне бы очень хотелось объяснить это, Чуя... но я не могу.» //

      Неужели "Просто ты мне не нравишься" так трудно сказать? Теперь он возмущён весом своего мобильного телефона, хочется просто поднять его и разбить о землю, не заморачиваться... потому что он всё равно не ответит.       — Привет, кажется, я тебя тут раньше не видел, — Чуя переводит взгляд со сцены, когда её начинают убирать, подготавливая к следующему выступлению, и видит рыжего парня примерно его возраста, одетого в футболку с V-образным вырезом и с пирсингом в ушах. — Меня зовут Танизаки.       Чуя некоторое время смотрит на его протянутую руку, прежде чем протянуть свою для рукопожатия.       — Накахара Чуя.       — Это, эм... — тот смущённо улыбается ему, явно нервничая, и это звучит почти мило, — очень красивое имя. Гм... могу я—?       Чуя не видит смысла в том, чтобы позволить ему дойти до конца этого предложения, потому что уже знает свой собственный ответ.       — У меня уже есть, что выпить, — он вежливо кивает в сторону своего пива, и второй парень выглядит немного удручённым.       — Ох...       — Но это было очень мило с твоей стороны, что ты хотел предложить, — говорит Чуя, делая ещё один глоток своего напитка, довольно быстро проглатывая его, даже если он ненавидит пиво.       — Я, эм... — Танизаки выглядит смущённым и нервным, — Я не пытался тебя подцепить или что-то такое...       Чуя слегка улыбается, хотя и очень неохотно.       — Я этого и не говорил.       Юан переводит взгляд на них, узнавая другого мальчика.       — Джуничиро, ты ли это?       Тот поворачивает голову, немного успокоенный возможностью спасения, учитывая, что его собственные шансы потерпели крах.       — Юан-чан? Привет, как поживаешь?       — Да не жалуюсь, как твоя сестра?       Чуя рассеянно слушает их, не обращая особого внимания на следующего выступающего, поднимающегося на сцену, просто... позволяя себе абстрагироваться.       Он не должен писать ему.       Боже, он хочет позвонить ему.       Но Чуя предпочёл бы страдать молча, чем рисковать унизительным переходом от того, чтобы быть человеком, засыпающим в объятиях Дазая каждую ночь, к тому, чтобы оставлять ему отчаянное голосовое сообщение только из-за того, что хочет поговорить с ним.       Он не поднимает глаз, когда слышит низкий звук включённого микрофона, несколько тренировочных струн гитары — всё это обычный фоновый шум. И когда начинаются вступительные аккорды, оптимистичные и затяжные, всё, что думает Чуя, это то, что звучит незнакомо, и что он точно не должен писать ему, потому что тогда он будет выглядеть как огромный—             "Значит ли это всё или ничего...".       Как только Чуя слышит этот голос, он останавливается. Тот низкий, грубый, мелодичный, но знакомый, и когда Чуя переводит взгляд—       Его желудок делает сальто назад. Кульбиты. Поднимается вверх по горлу, где практически взрывается, до такой степени, что Чуя издаёт один маленький, удивлённый писк.       (Унизительный.)       Потому что это Дазай.       Стоит на сцене с гитарой в руках, и боже, он выглядит потрясающе, там, наверху, такой уверенный, но не это та часть, которую улавливает Чуя.       Дело в тоске в его голосе.             "...Что я думаю о тебе и плачу?".       И он хорош, боже, он лучше, чем хорош, он—       Что ж.       Он невероятен, и Чуя не уверен, дышит ли он.             "Неужели я просто так привык к чему-то...".       Тот наклоняется к микрофону, наигрывая аккорды, будто это даётся ему так легко. Руки Чуи хватаются за барный стул позади него, потому что он почти уверен, что был бы готов свалиться, если бы прямо сейчас не держался за что-нибудь, и когда он переводит взгляд на Юан, то умудряется прошипеть:       — Ты знала об этом?       Юан пожимает плечами, прижимая пальцы к губам, шикая на него.             "...Что это запечатлелось в моём сознании?".       Чуя открывает рот, готовый поругаться с ней, что это было нечестно устраивать ему такую засаду, но затем—       Но затем следующая строчка лишает мозг Чуи всех мыслей на долгие пять секунд.             "И точно ли я чертовски люблю тебя?".       Подождите.       Подождите.       Это—       Что это за песня?       Чуя с трудом сглатывает, пытаясь убедить себя, что Дазай, вероятно, просто осмелился выйти на сцену и спеть кавер на что-то для своих друзей. И что ну просто так получилось, что у него под рукой оказались гитара и барабанщик. Верно.             "...Или просто образ в моей голове?             Тот, что я нарисовал с тебя...".       Чуя роется в кармане в поисках телефона, вводит пароль и открывает поисковую строку, потому что это просто. Он загуглит текст песни. Найдёт, что это за песня, и всё. А потом, что Дазай — просто очень талантливый кавер-исполнитель, и он определённо не написал ему песню—       Его руки немного дрожат, когда он вводит начальные строчки, нажимая кнопку поиска, но...       Ничего не выскакивает.       Оу.       Оу.       Дазай написал это? И если да, то было ли это о..?       В этот момент он переводит взгляд обратно на сцену, и каким-то образом, даже если Дазай, наверное, не может видеть его из-под огней сцены, Чуя чувствует его взгляд, и он не просто слышит следующие слова, он чувствует их, всеми своими костями, и они заставляют мир остановиться.             "...Я буду любить тебя, пока не умру".       Чуя не может думать.       Чуя не может дышать.       Это обо мне?             "Это то, что ты хочешь услышать?".       Погодите, так он действительно любит его или думает, что Чуя хочет, чтобы—?             "Я не могу потерять впустую ещё один год...".       Что ж.       Чуя обхватывает себя руками, пытаясь подавить бешеное сердцебиение, его лицо пылает, когда он смотрит на сцену.       Прошёл почти год с тех пор, как они встретились.             "Не зная, что я чувствую...             Просто надеясь, что это реально...".       Чуя прикусывает губу, его горло сжимается.       Пожалуйста, будь обо мне.       Это облекает в слова то, о чём Чуя думал так долго, каждый раз, когда Дазай смотрел на него, каждый раз, когда тот прикасался к нему, просто отчаянно надеясь, что это значило что-то большее, чем было на самом деле.       Но... был ли он единственным?             "Я вложил эмоции... и снова оказался разбит".       Сердце Чуи болит за него, потому что он знает. Даже если Дазай не хочет говорить об этом, каждый раз, когда он видит, как Дазай ведёт себя со своим братом, выражение его глаз, когда тот говорит о своих родителях, дедушке... Чуя знает.             "Не знаю, заинтересован ли ты... в начале конца".       Но есть кое-что, чего Дазай не знает.       Начало для них... это действительно может быть и конец. У Чуи, возможно, всего две недели. Несколько дней. Может, у него даже не будет сегодняшнего вечера.       Его глаза медленно начинают щипать.             "И точно ли я чертовски люблю тебя? — на этот раз, когда он произносит эти слова, в них столько эмоций, что голос Дазая почти ломается, — Или это было просто помутнение в моей голове?".       Чуя чувствует, что он тоже ломается.

// «Я более чем осознаю тот факт, что являюсь ходячим источником травм для всех, кто меня любит.» //

            "Не думаю, что я достаточно насмотрелся на тебя... лежащим голым в моей постели".       Глаза Чуи наполняются слезами, и внезапно, как кирпичная стена, всё это начинает обрушиваться на него.       Он больше никогда не поцелует Дазая. Больше никогда не займётся с ним любовью. У них недостаточно времени.       Слёзы начинают скатываться по его щекам, и выражение лица Юан переходит от романтического блаженства к беспокойству, когда она видит, что это не слёзы счастья.       В каком-то смысле это они и были. Потому что он слышит слова, которые так отчаянно месяцами представлял, что Дазай их скажет, но... Дазай не стал бы петь это, если бы знал. Он не захотел бы отдать своё сердце Чуе, если бы знал, как опасно нечто подобное в его ущербных, невыносимо слабых руках.       "О боже, — думает Чуя, и его руки трясутся, когда звучит припев. Он наполняет его, заставляет чувствовать так много всего: хорошее, плохое, муки — но всё, о чём он может думать, это —       Я сделаю ему так больно".       И все эти месяцы он был лицемером, боясь, что Дазай уйдёт, если узнает, но теперь...       Теперь Чуя тот, кто хочет убежать.       Он должен был рассказать ему.       — Чуя, ты..? — начинает Юан, но Чуя просто быстро вытирает лицо, делая дрожащие вдохи, и пытается взять себя в руки, болтаясь на лезвии ножа между счастьем, потому что боже, он так ужасно хочет его—       И абсолютно душераздирающей потерей.       Проблема нехватки времени заключается в том, что никто не расскажет вам, каково это — оплакивать будущее, которого никогда не будет. Никто не может написать по этому свод правил. Есть группы поддержки, но они не очень помогают. Нет никакой десятишаговой программы, чтобы справиться с тем, насколько это несправедливо.       Чуя по большей части успокаивается к концу песни, тихо шмыгая носом, когда вытирает последние слёзы со своего лица. Дазай уходит со сцены под громовые аплодисменты, передавая гитару одному из своих друзей, когда люди подходят к нему, похлопывая его по спине и говоря ему, как он был хорош, и Чуя обнаруживает, что ноги несут его вперёд, хочет он того или нет. И в ту же минуту, когда он достаточно близко, и глаза Дазая находят его сквозь толпу...       Он тоже начинает идти к Чуе.       И это странно, после стольких месяцев, что они наконец встретились в центре.       Чуя останавливается перед ним, не зная, что сказать, борясь с желанием броситься на него или убежать, далеко и быстро, но ему всё-таки удаётся выпалить:       — Не знал, что ты умеешь играть на гитаре.       Дазай моргает, немного удивляясь, прежде чем выражение его лица смягчается.       — Я возвращаюсь к этому в последнее время.       Чуя тяжело сглатывает, пойманный в ловушку из взгляда Дазая, и он изо всех сил пытается найти правильные слова, что-то, что включает в себя всё, что ему нужно сказать Дазаю, и он не может придумать ничего.       — Эта песня... — Чуя прочищает горло, пытаясь говорить ровно, хотя он явно больше, чем просто слегка разбит. — Ты... ты сам её написал, да?       Дазай кивает, делая ещё один шаг вперёд, пока они не становятся так близко, что их тела почти соприкасаются, и Чуе приходится запрокинуть голову, чтобы сохранить зрительный контакт с ним.       — Фукузава сказал, что мне будет легче говорить о таких вещах, если я их запишу.       Одна из его рук протягивается, находит руку Чуи, переплетая их пальцы, и грудь рыжего сжимается.       — Ты игнорируешь меня уже несколько недель... — начинает Чуя, его брови хмурятся, и Дазай кивает, выглядя соответственно раскаивающимся.       — Я не знал, как сказать то, что мне нужно.       Чуя смотрит на него с открытым ртом и благоговением.       — Поэтому ты просто..?       Написал мне вместо этого песню о любви?       Дазай смущённо кивает.       — Ну да.       Сердце Чуи щемит, голова кружится, но боже, он не может не улыбаться.       — Ты... сумасшедший, ты в курсе, да?       Дазай улыбается в ответ, и это так мягко, так тепло, и это заставляет Чую хотеть верить, что всё будет хорошо.       — Да, — он обхватывает одной рукой его талию, и они уже стоят так близко, что ему не нужно много усилий, чтобы притянуть Чую к себе, — В курсе.       И только тогда, когда он наклоняется, сердце Чуи подпрыгивает от осознания, что Дазай собирается поцеловать его.       Здесь.       В переполненном баре, где все могут увидеть, будто ему всё равно, кто узнает. И наконец Чуя поймал себя на том, что верит в то, что сказал Дазай по ощущениям миллион лет назад —

// «Если бы я встречался с тобой... Я бы хотел, чтобы все знали.» //

      Это самый длинный, самый запутанный их способ пройти полный круг—       Пока Чуя не останавливает его, прижав ладонь к чужой груди.       — Подожди...       Дазай останавливается, их лица всего в нескольких сантиметрах друг от друга, и он выглядит неуверенным.       — Ты не хочешь, чтобы я—?       — Хочу, — немного нервно успокаивает его Чуя, — Я просто... мне нужно тебе кое-что рассказать.       Потому что Чуя больше не может таскаться с этим. И даже если Дазай возненавидит его за это, даже если не захочет его после того, как узнает, что Чуя скрывал это от него — Чуя не заслуживает держать его, не рассказав об этом.       Дазай отстраняется, приподнимая бровь.       — ...Ладно, — он наклоняет голову, его чёлка падает ему на глаза, из-за чего Чуя хочет просто, блять, расплакаться. — В чём дело?       — ... — Чуя делает глубокий вдох и уже собирается предложить поговорить об этом на улице, как вдруг—       Дазай подскакивает, чувствуя, как в кармане начинает жужжать телефон, и вытаскивает его, чтобы поставить на беззвучный, но видит, что это его отец, а это... не обычно. Он извиняющимся взглядом смотрит на Чую:       — Ты можешь дать мне две секунды?       По какой-то причине Чуя выглядит странно бледным, но кивает.       — Иди.       Дазай хочет спросить об этом, но оборачивается, отвечая:       — Я тут вроде как посреди кое-чего—       — Речь о твоём младшем брате, — голос отца обрывает его, и внезапно Дазай становится совершенно серьёзным.       — Что с Ацуши?       — Есть проблема с одним из—       Чуя не слышит, о чём они говорят, но в ту же минуту, как Дазай отворачивается, он направляется прямиком к бару, его сердце готово выскочить из груди. Потому что он увидел фото контакта.       Мори Огай... отец Дазая?       Человек, который только-только перекроил весь свой график за последние три недели, чтобы помочь Чуе найти хирурга, которого покроет страховка того, только чтобы просто решить сделать это бесплатно, хотя его список ожидания составляет два года?       Этот Мори Огай?       Отец Дазая?       Тот самый отец, с которым он отчаянно пытался наладить отношения последние несколько месяцев?       Как, твою мать, это получится, если Чуя умрёт во время операции? И, с замирающим чувством в глубине своего нутра, Чуя понимает, что это не получится.       Что это испортит всё.       Он выходит на тротуар, отчаянно нуждаясь в глотке свежего воздуха, надеясь, что это поможет ему справиться с нарастающей паникой, гипервентиляцией, но это не помогает.       Он облажался. Господи, как же он облажался.       Он уже провёл так много времени, чувствуя себя живой гранатой с выдернутой чекой, готовой взорваться в любой момент, и что любой, кому достаточно не всё равно, чтобы быть в радиусе взрыва, будет ранен. Но теперь он оказался прямо, блять, посреди семьи Дазая, которая уже вот-вот потеряет его дедушку, и он...       Что-то в голове Чуи, эта длинная, хрупкая нить самообладания, уже столько лет находящаяся в напряжении, обрывается.       И он просто больше не думает.       — Чуя? — он слышит голос Юан позади себя, отдалённо, будто тот доносится до него через толщу воды, когда она выходит из бара. — Ты..? Куда ты—? Эй!       Чуе больше вообще нельзя бегать. В последнее время ему даже не разрешают делать ничего, кроме быстрой ходьбы.       Раньше ему разрешали бегать трусцой, но спринт? С тех пор как ему исполнилось четырнадцать, ему категорически запретили это делать.       И сейчас он просто...       Он бежит.       — Чуя... подожди! — Юан встревоженно кричит ему вслед, пытаясь догнать его, но... — Господи, да куда ты так быстро?!       Трудно угнаться за парнем в кроссовках, когда на тебе сапоги на высоких каблуках.       Всю свою взрослую жизнь Чую обвиняли в том, что он пытается избежать чего-то, от чего не может убежать.       Но теперь, отталкиваясь ногами от тротуара, это ощущается лучше, чем быть в тупике. Даже если он не знает, к чему бежит, это не имеет значения, потому что оно прямо там, под его кожей, впивается в него, и Чуя не может вырвать это, потому что оно внутри, его собственное тело оборачивается против него, и он ничего не может сделать. Он не может это исправить. Каждый раз, когда он начинает думать, что всё будет хорошо, что-нибудь происходит, и он устал, взбешён и, бляха, побеждён, и—       Он ненавидит то, что это заставляет его чувствовать, но он не может вспомнить, когда в последний раз он чувствовал что-либо ещё.       Когда оно меня настигнет?       Глаза Чуи заполнены слезами злости, разочарования и страха.

// «Ты хоть представляешь, как сильно я тебя люблю, малыш?» //

      Он так долго убеждал себя, что не переживёт это, что так оно и будет, что Чуя убедил себя, что не боится.

// «Мне придётся объяснить ему, что ты отказался бороться за свою собственную жизнь...» //

      Чуя уворачивается от пешеходного движения, сворачивая за угол.

// «...потому что ты уже поставил на себе крест.» //

      И сейчас это действительно поражает его.       Он поставил.       Он ставит.       Когда, ёб твою мать, он сдался? Когда это превратилось в того, кем он был?       Наконец он останавливается, сгорбившись, упираясь руками в колени, пытаясь отдышаться, его зрение затуманивается, но он не может понять, от слёз это или от изнеможения.       Какого хрена он делает.       Он проводит руками по лицу, пытаясь унять дрожь в них, но она не проходит, и—       — Чуя, господи, какого чёрта ты делаешь?!       Он стонет, едва в силах поднять голову.       — Юан, п-пожалуйста, просто оставь меня одного—       — Дазай, блять, перепугается, когда увидит, что ты сбежал в ту же секунду, как он отвернулся, — огрызается его подруга, ковыляя за ним, её ноги очень натёрлись из-за бега в этих сапогах. — Что происходит?       — Он перепугается, что бы я сейчас ни сделал, нет никакой нахрен разницы... — стонет Чуя, закрывая лицо руками.       — О чём ты говоришь?! — Юан тяжело дышит, вытирая пот со лба, — Господи, ты чуть не довёл меня до сердечного приступа... эй... — она вздрагивает, когда Чуя, залезши в карман, швыряет в неё что-то, что она едва ловит, и когда она смотрит вниз на это, то видит...       Стальной браслет... со знаком медицинской тревоги.       — Что... — она тяжело сглатывает. — Чуя, что это такое..?       — Я... — Чуя оборачивается к ней, бледный, вспотевший, шатающийся, но помимо этого, она видит это по выражению его глаз —       Чуя в истерике.       — Я болен, ясно?! — рявкает он, будто говорить это — равносильно признанию в преступлении. — Моё сердце... оно... — он тяжело дышит, схватившись за виски, — оно нихрена не работает, понятно?!       — Чуя—       — И я перепробовал всё, и единственный вариант, который у меня остался — это операция, которая, возможно, всё равно убьёт меня, но это должно быть лучше, чем просто упасть замертво в любую минуту, и... — он борется с приступом паники, но ему просто не хватает воздуха.       Юан медленно начинает осознавать серьёзность ситуации.       — Чуя, я... я понимаю, почему ты волнуешься, но тебе нужно успокоиться—       — И... — губы Чуи дрожат, — я никогда не говорил ему, и... я потерял столько времени, и... я такой... — его голос срывается. — Я даже тебе не сказал, и мне жаль, это не... это не так, как я хотел это сделать...       Так ли Юан хотела узнать, что её лучший друг умирает? Нет.       Волнует ли её это сейчас больше всего? Нет.       — Чуя, пожалуйста... — она пытается говорить спокойно, делая шаг к нему. — Я не сержусь, но тебе нужно присесть... или выпить воды...       — Я в порядке, — Чуя даже не верит самому себе, говорить эту фразу просто привычка.       — Нет, Чуя, ты выглядишь так, будто ты... — внезапно её голос становится каким-то странным, отдающимся эхом. И тут Чуя ощущает эту непонятную, внезапную слабость в животе, быстро ускоряющуюся, пока он не чувствует, что падает, и он больше не может видеть её лица, он вообще ничего не видит, только расплывчатые очертания по краям поля зрения, а затем—       Боль.       Жгучая, колющая боль, исходящая из самого сердца, затем вниз по рукам и ногам, каждый удар сердца ощущается как горящая верёвка, сжимающаяся вокруг груди, пока он не достигает агонии, словно находится в огне.       А потом, когда он ощущает, что у него подкашиваются ноги, и вдалеке, так далеко, слышит, как Юан выкрикивает его имя, он чувствует, что это прекратилось.       Он не чувствует, как падает на землю. Он вообще ничего не чувствует. Он ничего не видит. Это не больно. Больше нет.       Он не может произнести его имя, даже когда пытается — губы не двигаются.       Оно настигло меня.       — Кто-нибудь... вызовите скорую!