Everything or Nothing

      Дазай даже не знает, когда перестаёт плакать. В какой-то момент он, должно быть, заснул вот так, сгорбившись на полу, сжимая в пальцах телефон Чуи, потому что, когда он снова открывает глаза, кто-то аккуратно трясёт его за плечо.       Он поднимает подбородок — голова болит, горло саднит, — и видит, что отец стоит перед ним на коленях, как делал всегда, когда он был маленьким... когда собирался сообщить Дазаю плохие новости.       И Дазай обнаружил, что издаёт тот же самый звук, который слышал по телефону несколько часов назад.       — Он—?       Мори мотает головой, нежно сжимая чужое плечо.       — Он справился.       Дазай прерывисто вздыхает, он абсолютно выжат.       — С ним... — его голос хриплый и грубый, — С ним всё будет в порядке?       Мори долго смотрит на него, обдумывая, как именно он должен это сказать.       — Нам удалось отключить его от системы жизнеобеспечения. Он дышит сам, — что, честно говоря, было очень сомнительно всего несколько часов назад, так что это заставляет Дазая почти рассыпаться от облегчения. — И у него сотрясение, но нет никаких признаков серьёзного повреждения мозга.       Дазай поймал себя на том, что тупо кивает.       — Так... с ним всё будет хорошо? — тихо спрашивает он, чувствуя себя совершенно опустошённым.       — ... — Мори делает глубокий вдох, — У него был обширный инфаркт, Осаму. Мы пытаемся отследить структурные повреждения, и это определит наши дальнейшие шаги.       — Я... — Дазай судорожно сглатывает, — типа пересадки?       Мори обдумывает это.       — Это был бы наихудший сценарий. Но в данный момент, хотя я не думаю, что его жизнь находится в непосредственной опасности, он не сможет вернуться к тому, что было раньше.       Дазай тяжело сглатывает, его брови хмурятся.       — Я не... я не понимаю...       — До тех пор, пока ему не сделают необходимые операции — а они будут отложены из-за этого... — Мори проводит пальцами по волосам. — Он должен находиться в такой среде, где за ним можно наблюдать круглосуточно.       — ...То есть?       — То есть, — Мори морщится, — он не вернётся в университет в этом семестре. Вероятно, не в этом году.       Дазай пытается осмыслить это, и оно намного лучше, чем смерть Чуи. Он чувствует, что теперь, когда не стоит лицом к лицу с этим, то сможет справиться с чем угодно, но он знает, что Чуя будет подавлен.       — И... — Мори вздыхает, потирая висок. — Тебе следует знать... Чуя уже был моим пациентом.       Дазай вскидывает голову, и прежде чем успевает огорчиться, Мори поднимает руку, чтобы остановить его.       — Я не знал, да и он, по-моему, тоже, — он мотает головой. — Это просто так расстраивает, ему всего нужно было продержаться ещё пару недель...       Дазай делает паузу, пытаясь собрать всё воедино.       — ...Что?       Мори останавливается, осознав свою ошибку.       — Я уже десятки раз нарушил его частную жизнь, потому что ты мой сын. Не думаю, что с моей стороны было бы справедливо продолжать в том же духе—       — Ты сказал, что ему нужны ещё две операции, — Дазай обрывает его, прищурившись, — он... он собирался сделать их через две недели?       Мори плотно поджимает губы, и он не подтверждает и не отрицает этого, но Дазай знает.       Чуя не собирался ему рассказывать. Или, может, и собирался, но...       Дазай не может припомнить попытки Чуи, которая была предпринята раньше, чем несколько недель назад, и... эта проблема существует гораздо дольше, чем это.       — ...Ты никогда не говорил мне, что так близок со своим соседом.       Дазай, возможно, сейчас имеет дело со всеми эмоциями на свете, но если есть что-то, на что у него больше нет времени, так это стыд. Он поднимает подбородок, глядя ему прямо в глаза, и говорит что-то, что Мори подозревал, но никогда не ожидал услышать вслух.       — Он не просто мой сосед.       Мори пристально смотрит на него, пытаясь осознать произошедшее, потому что он знал. Как только он увидел выражение лица Дазая, он знал. Дазай сглатывает и выдавливает из себя эти слова, и даже если поступок сам по себе пугающий — он говорит это.       — Па... я влюблён в него.       Мори сидит в потрясённом молчании, потому что он может сосчитать по пальцам двух рук, сколько раз они с Осаму говорили друг другу "я люблю тебя", ещё меньше между ним и его собственным отцом. И он совершенно уверен, что тот никогда раньше не говорил этого женщине.       Взгляд Дазая полон решимости, и он продолжает:       — Это не то, что я сделал, чтобы ранить тебя, и это никуда не денется. Я... — Дазай качает головой, его голос колеблется, — я был так чертовски счастлив в течение последних трёх месяцев, и я заставлял чувствовать себя хреново из-за этого, и больше я делать это не намерен.       Мори резко выдыхает через нос, пытаясь справиться со своей реакцией, потому что... он не знает, что чувствовать. Если бы это был любой другой мальчик, он, вероятно, сразу же бы отрёкся от него — и он этим не гордится.       Но...

// «Держу пари, он гордится вами.» //

      Мори вообще не верит, что многие вещи хорошие. Взрослея, имея всё, вы узнаёте, как на самом деле мало ценятся вещи — и как мало ценят люди друг в друге.       Но Чуя Накахара? В нём есть бесспорная человечность, и Мори...       — ...Он был тем мальчиком?       Дазай улыбается, каким-то образом, несмотря на всё это, ему удаётся приподнять уголки губ, потому что даже если это больно, даже если у него плохо это получается...

// «Насколько хорошо, по-вашему, я умею говорить о своих чувствах?» //

      ...даже если он сделает миллион ошибок, если он никогда не будет достаточно хорош — и, чёрт возьми, он, вероятно, не будет...

// «Я бы сказал, что вы стали справляться лучше.» //

      Стараясь, говоря правду...       — Он единственный, — твёрдо отвечает Дазай, его пальцы крепко сжимают телефон Чуи. — Никогда не будет никого другого.       ...ощущается намного лучше, чем врать, и...       И скрывать.       Его отец смотрит прямо на него, и после стольких лет избегания этого, фактически разговаривая с ним... такое чувство, что он видит его... возможно, впервые.       Молчание затягивается, и решимость Дазая не исчезает, но его тревога растёт, потому что он не планировал сегодня признаваться в вечной любви к пациенту своего отца, но...       Жизнь серьёзно охуеть какая сложная. И Дазай так отчаянно нуждается в принятии, что отказывается признать, что хочет этого.       Мори не говорит этого. Он не знает, как это сделать, по крайней мере сегодня. Но...       Он протягивает руку, кладёт её на макушку Дазая, ероша его волосы, и его сын смотрит в пол широко раскрытыми глазами, потому что...       Он не делал этого с тех пор, как Дазаю было одиннадцать.       Мори пытается показать это.       — Хочешь увидеть его? — тихо спрашивает он, его рука всё ещё лежит на макушке головы Дазая, и глаза того горят напротив плитки под ним, когда он борется с внезапным натиском эмоций, потому что...       Он столько раз пытался заставить отца слушать, но... До этого момента ему и в голову не приходило, что Мори пытался его услышать.       Что родители не идеальны. Что они ошибаются. И временами тебя могут оставить, чтобы иметь дело с последствиями. Но иногда...       Это вообще не значит, что они любят тебя меньше.       Нет возрастных ограничений для саморазрушительных наклонностей. Ты не перерастаешь боль, ты просто показываешь её по-другому, и Дазай провёл так много лет, боясь стать своим отцом, потому что считал Мори губительным.       Но теперь Дазай оглядывается на все те хреновые вещи, которые говорил и делал за последние несколько лет, молча крича, чтобы кто-нибудь посмотрел, потому что ему было так больно, и он не знал, как сказать кому-нибудь...       Вот что Мори делал всё это время?       — ... — рука Дазая медленно тянется вверх, ложась поверх руки отца на макушке своей головы. Поначалу он не двигается, он просто держит её там, и это маленькая вещь, но огромное, болезненное расстояние между ними, такое огромное, что Дазай привык чувствовать, что оно было непреодолимым...       Оно больше не кажется таким большим.       — ...Да, — бормочет Дазай, сжимая чужую руку, прежде чем отпустить. — Если можно.       — Ну, — Мори выпрямляется, протягивая сыну руку, — обычно я не смог бы провернуть это, но кое-кто сказал парамедикам, что он его жених.       Дазай издаёт слабый, сдавленный смешок, идя вместе с ним.       — Если ты уже знал это, то почему ты..?       Мори пожимает плечами, глядя прямо перед собой.       — Мне показалось важным, чтобы ты сам мне это сказал.       — ... — Дазай тоже смотрит вперёд... но он улыбается.       Больничная палата Чуи находится в дальнем конце коридора, и когда Дазай заходит, он не готов к тому влиянию, которое это окажет, просто увидев, что Чуя дышит.       Неглубоко, будучи подсоединённым к десятку разных проводов, с кислородной трубкой под носом, но дышит.       — ...Ты знаешь, когда он проснётся? — медленно спрашивает Дазай, подходя к кровати, а Мори прислоняется к дверному косяку.       — Мы смогли выполнить операцию лапароскопически, — Мори комкает свою шапочку в руке. — Это было минимально инвазивно, так что он должен проснуться сегодня, но его тело прошло через многое. Нам просто нужно подождать и посмотреть.       Дазай кивает, не отводя взгляда от рыжего, и опускается в кресло рядом с кроватью, его ноги отяжелели под ним.       — Тебе пора идти, — полушёпотом говорит Дазай, поворачивая голову и глядя на отца. — Со мной всё будет в порядке, — Мори выглядит немного сопротивляющимся.       — Ты спал на больничном полу.       Дазай пожимает плечами.       — Я не засну, если пойду домой, — то есть, он абсолютно не намерен покидать Чую, пока тот не проснётся, и они оба это знают.       — ... — Мори вздыхает, потому что он чувствует усталость в самых костях и едва может стоять прямо. — Я попрошу Хироцу привезти тебе одежду.       Дазай рассеянно кивает, не поднимая глаз, когда отец выходит из палаты. Они оба достигли своего предела, когда дело доходит до разговора по душам, и, хотя Дазай собирается поблагодарить его — это может подождать.       Дверь за ним захлопывается, и Дазай смотрит на фигуру перед собой, молча удивляясь тому факту, что непрерывный писк пульсометра может быть таким успокаивающим.       Он тянется, находя руку Чуи под лабиринтом проводов, трубок и марли — и она всё ещё немного холодная в его руке, как и всегда, но Дазай поймал себя на том, что теперь ценит тепло этого. Он испытывает все возможные эмоции.       Страх, облегчение, гнев и...       Дазай подносит руку Чуи к своему лицу, прижимаясь губами к костяшкам пальцев. Он предпочёл бы почувствовать всё это тысячу раз, чем снова потерять его.       — ...Спасибо, что остался со мной, — шепчет он.

_________________________

      Он ещё несколько часов спит у кровати Чуи, положив голову на руки на краю больничной койки, всё ещё слабо сжимая чужую руку, и просыпается, когда чувствует жужжание в кармане — не своего телефона, а рыжего.       Он подносит его к уху, протирая сонные глаза, его голос низкий:       — Алло?       — Дазай, это ты? — голос Рембо эхом отдаётся на другом конце линии. — Мой самолёт только что приземлился, я сейчас в аэропорту.       — Да, — отвечает он, рассеянно сжимая пальцы Чуи. — Операция закончилась.       — Ох, — отец Чуи вздохнул с огромным облегчением, — он проснулся?       — Пока нет, но... — Дазай прочищает горло, его позвоночник немного болит, когда он садится, — его врачи считают, что он должен встать в ближайшие несколько часов.       — Хорошо, ладно... — Рембо звучит немного нестабильно, но гораздо лучше, чем в прошлый раз, когда они разговаривали. — Я буду там через полчаса, мне только нужен номер палаты.       — Я пришлю его вам вместе с адресом больницы.       — Спасибо, Дазай, правда, — он говорил это бесчисленное количество раз по телефону, всегда в безумной манере, почти как запоздалой мыслью, так что Дазаю нетрудно принять это, несколько пассивно пожав плечами.       — Мне не сложно.       Он отправляет ему информацию о палате, со вздохом кладёт телефон Чуи и смотрит на рыжего.       Сейчас цвет его лица немного лучше, чем несколько часов назад. Его дыхание, кажется, проникает всё глубже в лёгкие, грудь поднимается и опускается всё более равномерно по мере того, как тянутся часы.       Дазай никогда не осознавал, насколько можно быть чутким к чужим движениям, но Чуя подобен песне, в которой он запомнил каждое слово, и даже самые незначительные изменения привлекают его внимание.       Даже если самые большие из них так долго ускользали от него.       Он встаёт с кресла, уверенный, что у него осталось совсем немного времени до прихода отца Чуи, а вскоре за ним и всей остальной его семьи. Он наклоняется, осторожно убирая чёлку со лба своего соседа по комнате, и прижимается к нему губами.       Но... ну, Чуя больше не его сосед по комнате. Нет, если он не вернётся. И после всего, через что они прошли... Дазай не хочет называть Чую своим другом. После стольких месяцев отказов называть его чем-то большим... Дазай начинает испытывать возмущение от этого слова. Даже если они не вместе. Даже если после последних двенадцати часов Дазай не уверен, что он хочет делать. Он просто знает, что хочет быть рядом с Чуей, любым доступным ему способом, так долго, как только сможет. Ему просто нужно понять, как это сделать.       Чуя не просыпается, пока ещё нет, но когда Дазай начинает отступать, тот чуть поворачивает голову, и его нос упирается в щёку Дазая. Он замирает на мгновение, закрыв глаза, и просто наслаждается ощущением вот такой близости к нему.       И боже, за последние несколько недель он соскучился по этому.       Но он не может задерживаться так надолго, поэтому отстраняется, в последний раз поглаживая лицо Чуи, прежде чем отойти, выходя в коридор. Его руки скользят в карманы, и он видит отца Чуи, спешащего из лифта, явно беспорядочно одетого и страдающего от смены часового пояса.       — Он..? — взгляд того проходится по больничной палате, и Дазай кивает.       Это всё, что ему нужно, прежде чем он бросится в палату к своему сыну, и Дазай оставляет их наедине, сам оставаясь в коридоре, садясь на скамью у стены.       Даже ему нужно было собственное время, чтобы поплакать над Чуей, он понимает, что его отцу это нужно.       Дазай откидывает голову назад, ударяется ею о стену и смотрит в потолок.       — На этот раз ты реально обманул нас, чиби, — бормочет он еле слышно.       У него вошло в привычку разговаривать с Чуей, даже когда того рядом нет. Это началось как форма практики, которую Фукузава предложил на одном из своих сеансов месяц назад, и хотя сначала это было абсурдно, и ему пришлось заставить себя делать это...       Сейчас это успокаивает.       И если бы Чуя не вернулся, Дазай, возможно, никогда бы не прекратил это делать.       Чуть больше получаса спустя двери лифта снова звякнули, и из него вышла высокая красивая рыжеволосая девушка, в которой Дазай узнал старшую сестру Чуи, Озаки Коё.       Она спешит по коридору с сумкой для вещей на плече и останавливается у самой двери... чтобы на мгновение задержать на нём взгляд.       Дазай смотрит на неё в ответ, медленно склонив голову набок, потому что не понимает, почему она выглядит такой озадаченной.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, слегка прищурившись, и Дазай пожимает плечами.       — Я был тем, кто приехал сюда в карете скорой помощи вместе с ним. Меня зовут Дазай, кстати.       — Я знаю, кто ты, — отвечает она, плотно поджимая губы, прежде чем, кажется, приходит к выводу, что задерживаться на нём того не стоит, и поворачивается, спеша в палату вслед за отцом.       Дазай смотрит ей вслед, поднимая бровь.       Они вообще никогда не виделись, так что... Почему она уже ненавидит его до глубины души?       Он снова садится, скрестив руки на груди, и через несколько минут выходит Рембо, устало потирая затылок.       — Я даже не могу выразить, как я благодарен тебе за то, что ты остался здесь, пока мы не приехали... — он вздыхает. — Но я уверен, что ты, должно быть, устал и готов идти домой, так что... — он замолкает, будто это своего рода освобождение, которого Дазай ждал, чтобы сбежать.       — ...Я был не против, — медленно отвечает Дазай, зная, что сейчас, вероятно, не лучшее время для объяснений, и что Чуя хотел бы сделать это сам, если тот вообще хочет, чтобы его отец знал. — Но я бы хотел задержаться ещё на немного, если вы не возражаете.       Рембо делает паузу, с любопытством глядя на него.       — ...Ну конечно же, я определённо не собираюсь заставлять тебя уходить.       Дазай выдавливает усталую, благодарную улыбку.       — Спасибо.       Рембо возвращается обратно, снимает пиджак и смотрит на дочь.       — Не знаю, почему ты так беспокоилась о том, что именно он был в больнице с Чуей. По-моему, он кажется совершенно приятным молодым человеком.       Коё поднимает взгляд со своего места рядом с кроватью брата, выражение её лица напряжённое.       — Это было самое меньшее, что он мог сделать, — возмущается она, снова переводя взгляд на Чую и гладя его по волосам.       Дазай отдаёт им личные вещи Чуи — его мобильный телефон, бумажник, ключи и одежду, которая на нём была, сложенную в сумку. А потом он просто... проводит следующие часы, сидя в коридоре в ожидании, будучи уверенным, что услышит какую-нибудь суету, когда Чуя проснётся.       В конечном итоге он дёргается, когда чувствует прикосновение к плечу, и поднимает глаза.       — Хироцу, — вздыхает он с облегчением, увидев знакомое лицо. — Здравствуй.       Его дворецкий детства улыбается ему, на нём не его обычная рабочая форма — вместо этого он одет в тёмные брюки цвета хаки и рубашку.       — У вас такой вид, будто вы провели длинную ночь.       — Ага, — соглашается Дазай, беря сумку, которую ему предлагает мужчина. — Если сегодня был твой выходной, тебе не стоило—       — Осаму, — тот качает головой, похлопывая мальчика по плечу. — Мне было совсем не в тягость.       Дазай кивает, слегка сжав челюсти.       — ...Спасибо, я попробую найти ванную комнату—       — Я уже нашёл для вас одну.       Когда Дазая уводят переодеваться и освежиться, в больничное крыло приходит ещё один посетитель, на этот раз встреченный чуть более тепло, чем Дазай.       — Здравствуйте, — Юан наклоняет голову, стучась в дверной косяк, обхватив руками гигантскую вазу с цветами, — если сейчас не самое подходящее время, я могу...       Семья Чуи немного знакома с ней, учитывая, что она часто занимает главную роль, когда Чуя звонит по фейстайму, поэтому Рембо улыбается, мотая головой.       — Нет, пожалуйста, заходи.       Она благодарно улыбается и ставит цветы на дальний столик.       — С ним всё хорошо?       — Он ещё не проснулся, — тихо объясняет Коё, откидывая волосы назад.       Рембо тянется к её руке, притягивая подругу своего сына в неистовые объятия.       — Я слышал, что это ты начала делать искусственное дыхание, я даже не знаю, как начать—       — Ох, — Юан мотает головой, её глаза полны вины, и она прикусывает губу. — Я была бы практически бесполезна, если бы это была только я... — её губы дрожат, когда она пытается обдумать это, и её следующие слова заставляют их обоих застыть от удивления, — честно говоря, единственная причина, по которой он всё ещё здесь... это благодаря Дазаю.       Коё недоверчиво смотрит на неё, а у Рембо просто упала челюсть.       — Но я уверена, что ты—       Юан мотает головой.       — Я плакала и едва справлялась с базовыми вещами, но... Дазай был потрясающим, он держал себя в руках, говорил всем остальным, что делать... и Чуя не возвращался, пока он не использовал АВД. Я даже не знала, что оно существует, так что... — Юан тяжело сглатывает, и она правда не пытается заставить Дазая казаться героем, даже если в результате так и получается, она просто пытается подчеркнуть, что она была совершенно бесполезна. — А когда Чуя снова начал терять сознание, он не давал ему заснуть, поэтому... — Юан делает глубокий вдох. — Вы должны благодарить его, а не меня.       Коё с трудом сглатывает, переводя взгляд на Чую, и её глаза наполняются слезами, когда она начинает осознавать реальность происходящего.       — ...Он... он настолько долго был без сознания?       Дазай был осторожен, чтобы не рассказывать им самое худшее. А когда они добрались сюда, Чуя уже почти был вне опасности, так что...       Оно на самом деле только сейчас начало поражать их.       — ...Да, — хрипло подтверждает Юан, впиваясь ногтями в ладони. — ...Честно говоря, я вообще думала...       Ей не обязательно говорить это, чтобы они поняли. Это было то, что думали все остальные, кроме Дазая.       Что Чуи больше нет.       Она уже ушла, когда Дазай вернулся, одетый в свежую одежду и с чуть влажными волосами, и когда он увидел Коё, ожидающую у двери, его плечи приняли оборонительную позицию.       — Я уже спросил, могу ли я подождать, — начинает он, готовый к тому, что она попросит его уйти, потому что ранее она, казалось, была готова сделать это.       Она долго смотрит на него, скрестив руки на груди, и он не может прочитать эмоции в её глазах, когда она отталкивается от стены, подходя к нему, и он почти ожидает, что она даст ему пощёчину, но...       Она тянет его в то, что можно описать только как самое беспощадное объятие, которое Дазай когда-либо получал, настолько крепкое, что кажется, будто его спина ломается.       — Я... — начинает Дазай, и Коё практически шипит на него, чтобы он заткнулся, крепко обхватив его руками за талию. Он закрывает рот, неловко поднимая руки, чтобы обнять её в ответ, и после долгого, удушающего момента — Дазай не уверен, что кто-то когда-либо обнимал его так, — она отпускает его.       — Тебе не обязательно ждать здесь, — еле слышно произносит она, а он моргает, всё ещё немного озадаченный... и, кажется, ему сломали позвоночник.       — Я уже сказал, я не против подождать...       Она отходит от него и не глядя тянет за рукав.       — Ты можешь подождать с нами, если хочешь.       Дазай смотрит на неё широко раскрытыми глазами. Есть лишь мгновение нерешительности, а затем:       — ...Да, — бормочет он, позволяя ей завести себя внутрь. — Хорошо.

____________________________

// «Кто-нибудь... вызовите скорую!» // // «Чуя?! Чуя, ты меня слышишь?» // // «Вот ты где... Мне нужно, чтобы ты оставался со мной, дорогой.» //

      Образы тусклые, но пульсирующие за его веками, кружась туда-сюда.

// «Чуя, Чуя, милый...» //

      Чуя всегда думал, что будет холодно, но это не так.       Здесь тепло, удобно и легко. Словно плывёшь в бесконечном тёмном горизонте событий над бездной, ожидая, что тебя затянет под воду.

// «Чуя...» //

      Его веки дёргаются, губы поджимаются.

// «Останься со мной.» //

      Когда он приоткрывает один глаз, его встречает ослепительный свет флуоресцентных ламп над головой и слабый писк аппаратов.       Он моргает, даже когда его глаза напрягаются в знак протеста, взгляд метается из стороны в сторону, смутно отмечая окружение.       Он просыпался на больничной койке достаточно часто, чтобы знать, где он находится, но как он попал сюда, учитывая последнее, что он помнит...       Его взгляд натыкается на часы, висящие на дальней стене, и те показывают десять утра.       Он поднимает вверх одну руку, и пластырь, прижимающий капельницу к ней, потрескивает на коже, когда он тянется направо, пытаясь нащупать кнопку вызова, но ничего не находит.       И тогда он пытается поднять левую, и... у него не получается. Его взгляд скользит вниз, и он обнаруживает, что кто-то уже держит её.       Около его бедра лежит копна каштановых волос, и длинные, знакомые пальцы переплетаются с его собственными.       — ... — Чуя прикусывает губу, мягко сжимая пальцы, его пульс слегка подпрыгивает на мониторе аппарата. Он протягивает правую руку, проводя ею по волосам Дазая, нежно поглаживая их, его пальцы всё ещё немного дрожат, пока тело начинает просыпаться.       Тот слегка шевелится, наклоняя голову и льня к руке Чуи... а затем, когда он по-настоящему осознаёт это, его голова резко поворачивается в сторону.       И когда их глаза встречаются, губы Дазая растягиваются в усталой улыбке, он обхватывает пальцами запястье Чуи, поворачивая голову, чтобы поцеловать внутреннюю сторону чужой ладони.       — Приветик, спящая красавица, — полушёпотом произносит он, и у Чуи болит в груди — не по медицинским причинам.       — Привет, — тихо сипит он своим хриплым от долгого неиспользования голосом, в горле пересохло. — Я... — он слабо откашливается и мотает головой, — ненавижу это прозвище.       Улыбка Дазая слегка расширяется, и она однобокая — та, где только одна ямочка врезается в правую сторону его лица, и свет, который кажется таким резким и неприятным, идеально подсвечивает более светлые зелёные и золотые искорки в его радужках, и кажется, что они чуть ли не пляшут в его сторону...       Потому что Дазай из тех, кто улыбается глазами больше, чем когда-либо губами.       И боже, как же он красив, Чуе почти больно смотреть на него.       — Почему?       Чуя тихонько фыркает, едва в силах отвернуться, потому что каждое движение кажется ему нагрузкой.       — Никто не выглядит хорошо на больничной койке.       Его губы потрескались и пересохли, волосы спутаны, и он знает, что выглядит ужасно, но Дазай лишь слабо улыбается, мотая головой.       — Ну, не знаю, — он протягивает руку, обхватывая ладонью лицо Чуи, и проводит большим пальцем по его щеке. — Мне кажется, у тебя получилось.       Есть так много вещей, которые Чуя хочет сказать, так много вещей, которые он хочет спросить.       Но прежде чем он успевает что-то произнести, дверь распахивается, и они уже не одни. Внезапно на Чую набрасываются его отец и сестра, они обнимают его, со слезами на глазах заявляя, как сильно они волновались.       И после этого у них нет возможности поговорить об этом.       По сути дела, Чуя не получает ни минуты наедине с Дазаем, прежде чем он столкнётся лицом к лицу с человеком, который, не по своей вине, вызвал весь этот дурдом.       Мори Огай.       Как врач Чуи, он имеет право проконсультироваться с ним наедине, что он и делает, в то время как семья Чуи осмеливается выйти, чтобы чего-нибудь поесть и найти отель, потому что они оба устали после международных рейсов.       На некоторое время повисает тишина и, надо признать, неловкость.       — Я не знал, — тихо говорит Чуя, и Мори кивает.       — Я и не думал, что ты знал.       И Чуя знает, что сейчас беспокоиться об этом немного по-детски, но он не может перестать думать о том, что когда Мори спросил его, был ли он сексуально активен, Чуя ответил —

// «Довольно-таки.» //

      И сейчас он знает, что тот отец Дазая, а тот знает, с кем Чуя был сексуально активен, и это просто...       Это очень смущающе, особенно когда речь идёт о ком-то, чей отец называет мастурбацию "личным временем".       Но, учитывая, что это профессиональный случай, Мори не поднимает ничего подобного этому.       — ...Я полагаю, что это всё меняет, — глухо произносит Чуя, и Мори прислоняется спиной к стене, скрестив руки на груди.       — Ты имеешь в виду, что это меняет график или что я могу быть твоим врачом?       — ...И то, и другое, — тихо признаёт Чуя.       Мори долго смотрит на него.       — Это не совсем этично, учитывая, что я знаю о вас с Осаму, но... — он потирает один из своих висков. — Против этого нет закона. И на данный момент я уже один раз оперировал тебя.       — Мои внутренности выглядят нормально?       Мори моргает, сбитый с мысли этим комментарием.       — Что?       — Ну, — Чуя хмурится, — я столько раз видел сканы своих внутренних органов, но это не совсем то же самое, что фактически смотреть на них, и мне всегда было интересно, действительно ли моё сердце выглядит как нормальное, но...       — Мы не совсем вскрывали тебя, — Мори сдерживает смех, мотая головой. — Так что не сказать, что я знаю.       Чуя хмурится, откидываясь на подушки.       — Оу, — он почти кажется немного разочарованным. — Ну, вы можете рассказать мне об этом в следующий раз. Моя сестра пырнула меня карандашом, когда мне было шесть лет, и у меня есть теория, что вы всё ещё можете увидеть это в моём—       — Чуя, — он замолкает, услышав тон Мори. — Ты не сможешь этого избежать.       — ... — Чуя смотрит вниз на лабиринт проводов, подключённых к нему, на пищащие аппараты и капельницу в руке. — ...Да, — устало вздыхает он. — Я начинаю это осознавать.       — Это всё отодвигает.       — ...Насколько?       — Мы внимательно наблюдали за тобой в течение последних нескольких дней, и ты всё ещё пригоден для операции, но теперь мы работаем в довольно узком промежутке времени.       Чуя прикусывает губу.       — ...Насколько узком?       Мори барабанит ручкой по карте Чуи.       — Твоему телу потребуется по меньшей мере восемь недель, чтобы восстановиться, но чем дольше мы будем ждать... — Мори вздыхает. — За последние тридцать часов твоё сердце не испытало ни одного серьёзного приступа, но чем дольше мы ждём, тем больше мелкие приступы могут заставить стенки верхних камер напрягаться, и...       — У меня начнётся сердечная недостаточность?       Мори пожимает плечами.       — Сердечная недостаточность — это широко неверно понимаемый термин. Технически, у тебя уже есть сердечная недостаточность, но чем дольше это продолжается, тем слабее ты становишься, — объясняет он. — А это значит, что нам по сути придётся действовать в течение восьми-десяти недель, и не позже, — его ручка замирает. — Я уверен, что мы справимся, но... — он обрывается. — В это время ты будешь находиться в зоне повышенного риска, а это значит, что за тобой нужно будет следить.       — Типа как спать с кардиомонитором или что-то в этом роде? — Чуя хмурится.       Мори морщится.       — Это то, что ты должен был делать раньше, но это уже в прошлом, — он мотает головой. — Но я не могу со всей ответственностью заявить, что на любой данный момент ты можешь находиться в более чем километре от больницы.       Желудок Чуи сжимается, а пульсометр начинает пищать.       — ...Значит, я не смогу..?       — Мне жаль, Чуя, но ты не вернёшься, — отвечает Мори. Конечно, он хотел бы, чтобы это было не так, но... программа Чуи всё ещё будет там через год.       Если он этого не сделает, его не будет.       — ...Я не могу жить в больнице два месяца.       — Чуя, я знаю, что это накладывает ограничения, но это не на всю оставшуюся жизнь—       — Я не упрямлюсь, — тихо говорит Чуя, — государственная страховка не покроет этого, особенно после операции, которую я только что перенёс, и всего остального. И моя семья не живёт в Токио, за пределами общежития у меня вообще нет никаких вариантов—       — Мы что-нибудь придумаем, — Мори устало обрывает его — у него всего один выходной после трёх полных дней, и он уже не так молод, как раньше. — Но когда тебя выпишут отсюда, а это должно произойти где-то на следующий день, я направлю тебя в свою больницу.       — Но я—       — Я не собираюсь ставить тебя перед выбором между твоей жизнью и финансовым благополучием твоей семьи, — мягко заверяет его Мори. — Мы всё решим, хорошо?       — ...Ладно, — бормочет Чуя, не очень-то веря в это, но он, по крайней мере, готов подождать и посмотреть.

___________________________

      В течение следующих двадцати четырёх часов происходит много разговоров. Работа его отца не позволит ему в одночасье вырваться и переехать в Токио, и это ещё не учитывая стоимость проживания и содержания двух домов. По крайней мере, Коё хочет вернуться на лето и остаться с Чуей, пока ей не придётся улететь обратно в Нью-Йорк, чтобы начать свой дипломный год...       Но всё это сложно и дорого, и Чуя чувствует себя ужасно виноватым, потому что именно из-за такого сценария его отец с самого начала не хотел, чтобы он поступал в университет так далеко от дома, но у Чуи тогда всё было хорошо, и он хотел доказать, что справится.       И на данном этапе его врачи единогласно согласились, что стресс его программы, с которым Чуя клялся, что может справиться, вероятно, был тем, что побудило его состояние ухудшиться так быстро.       Был ли его отец удушающим, ограничивающим и параноиком? Да. Всё это позволяло управлять состоянием Чуи?       Да.       И теперь он чувствует, что отступает от всего, ради чего так усердно трудился последние несколько лет, возвращаясь к результату, которого отчаянно избегал.       И, наконец, три дня спустя, после многочасовых телефонных переговоров, планирования логистики и споров со страховыми агентами, Чую переводят в больницу Мори, расположенную в центре Токио.       Формально его страховка покрывает только первые две недели, но Мори настаивает, что к тому времени у них уже будет план, так что...       Так что всё в порядке.       И, наконец, после того, что кажется вечностью, постоянно находясь в палате с семьёй Чуи, или с Мори, или с друзьями Чуи, навещающими его, чтобы убедиться, что с ним всё хорошо...       — Знаешь, мне интересно, так ли это ощущается, когда навещаешь кого-то под домашним арестом.       Он и Дазай наконец-то остались наедине.       Чуя закатывает глаза.       — Что это должно значить?       — Ну, — Дазай протягивает руку, тыкая в кардиомонитор, прикреплённый к шее Чуи — Мори даже дал Чуе что-то модное и незаметное, что можно было принять за чокер. — У тебя есть личный маленький браслет отслеживания и всё такое.       Чуя фыркает, слегка отодвигаясь от него, а тот откидывается на спинку скамьи.       Они сидят прямо за больницей, на заднем тротуаре, который выходит в городской парк. Это был бы прекрасный вид, если бы не было так пасмурно, но прошло так много времени с тех пор, как Чуя мог просто посидеть снаружи, что он не боится немного промокнуть, если небо решит "порадовать" дождём.       — Разве ты не должен готовиться к сессии? — бубнит Чуя, подтягивая одну ногу к груди. — Или... сегодня же вторник? У тебя пары...       — Вообще-то нет, — пожимает плечами Дазай, положив руку на спинку скамьи. Последние несколько дней он почти постоянно был рядом, даже если они не оставались наедине, и Чуя задавался вопросом... — Знаешь эту штуку, когда твой сосед по комнате умирает и ты автоматически получаешь отлично по всем предметам? — Дазай пожимает плечами, — Видимо, это считается.       У Чуи внутри всё сжимается. Что ж. Тогда логично, что он болтался поблизости, потому что ему по сути не нужно было возвращаться на пары.       — ...Мне очень жаль.       — Что мне не надо сдавать экзамен по органической химии? — Дазай фыркает. — Всё в порядке.       — Нет, не только за это, за... — Чуя обхватывает себя руками, сгорбившись. — За всё это, Дазай, — тихо говорит он, глядя на тротуар. — Мне правда жаль.       — ... — Дазай долго молчит. Не то чтобы он сам Чуе всё рассказывал. И честно говоря, есть некоторые вещи, которые он должен ему рассказать, но это и близко не такое страшное или с таким же ограничением по времени. — ...Ты собирался сказать мне, что тебе предстоит операция, или я бы просто узнал, когда ты бы исчез?       — ...Я пытался тебе сказать, — голос Чуи нехарактерно тихий. — В баре. И в тот день, в Лондоне...       Именно поэтому он отреагировал так, как он это сделал. Не потому, что Дазай предложил свидание, а потому, что Чуя не может водить машину. Точка. Сейчас всё это имеет гораздо больше смысла.       — ... — Дазай откидывает голову назад, глядя на облака. — Мы занимались сексом три месяца.       Чуя морщится.       — Я спрашивал своего врача, и он сказал, что мне можно быть сексуально активным, — отвечает он, зная, что это не совсем так. Потому что на самом деле тот сказал ничего слишком интенсивного и...       Они были более чем интенсивны в прошлом.       — Ты не думаешь, мне следовало знать? — давит Дазай, и он не так рассержен, как мог бы быть. Только не после того, что случилось. Он не может заставить себя злиться на Чую, не сейчас.       Но расстроен ли он? Напуган? Задет?       Всё вышеперечисленное.       — ...Я не думал, что ты захочешь спать со мной, если узнаешь, — признаётся Чуя. Дазай одаривает его взглядом, и он резко вздыхает. — Послушай, есть больше одной причины, по которым я был полным девственником раньше, и не только потому, что я не выходил из дома, или потому, что мой отец слишком опекал меня. Каждый раз, когда парень узнаёт обо мне, я просто... — Чуя прикусывает губу. — Это не сексуально, когда ты знаешь, что кто-то ходячая бомба замедленного действия, — он мотает головой. — И я знаю, что это не улучшает ситуацию и что это было глупо, но...       Он просто хотел быть обычным.       — ...Я бы всё равно спал с тобой, Чуя. Я просто был бы более осторожен—       — Я не хотел, чтобы ты был осторожен, — препирается тот, мотая головой. — Я не хотел, чтобы ты относился ко мне по-другому. И мне нравилось, как ты прикасался ко мне... — он обнимает себя ещё крепче. — И я боялся.       Дазай поражён последней частью. Отчасти потому, что он никогда не слышал, чтобы Чуя добровольно признавался, что боится чего-либо — даже когда тот довольно очевидно боится многих вещей, — но также и потому, что...       — Меня?       — Не самого тебя, — Чуя делает судорожный вздох, и признаться в следующей части очень трудно. — ...Потерять тебя.       Дазай долго осмысливает эту фразу, стараясь услышать её, не будучи задетым ею, потому что он не может винить Чую за то, что тот волновался. Особенно не...       Не тогда, когда речь идёт о ком-то вроде Дазая.       — ...Я всё ещё здесь, разве нет? — тихо возражает он, и Чуя кивает, прерывисто дыша.       И в его мыслях, говоря это, он пытается быть зрелым. Даже если это абсолютная противоположность тому, как это выходит.       — Ты не обязан, — нечётко произносит он.       — ... — Дазай наклоняется, поворачиваясь, чтобы получше посмотреть на него. — Я не обязан что?       Рёбра Чуи болят там, где в них впиваются его пальцы.       — Ты не обязан оставаться, — бормочет он. — Тебе не нужно ничего доказывать. Я не буду... думать о тебе хуже.       Дазай пристально смотрит на него, открыв рот.       — Чуя, я уже—       — Раньше ты не знал. Это... это всё меняет.       Тишина, повиснувшая между ними, как натянутая верёвка, и каждый из них тянет её, ожидая, когда другой её разорвёт.       В конце концов, она лопается.       — Ты... — Чуя готовится к этому, когда слышит, как откровенно разозлён Дазай, но... — невозможен!       Это было не то, что он ожидал услышать.       — ...И что это должно означать?!       — Если бы у меня были проблемы с тем, чтобы быть с тобой, это было бы из-за того, что ты чертовски тупоголовый, а не из-за какого-то сердечного заболевания, которое ты, блять, не можешь контролировать!       — Эй! — начинает Чуя, заводясь, — Ты кого тупоголовым назвал?!       Дазай вскидывает руки, вставая со скамейки.       — Зачем снова утруждать себя объяснениями тебе?! Господи, Ацуши был прав насчёт того, чтобы на небе написать—       — Чего?!       — Нет, я больше не буду этого делать...       — Не будешь что?! — это странно, потому что Дазай всегда сохраняет хладнокровие. Даже когда он расстроен, то начинает огрызаться, но не просто теряет терпение вот так.       — Если мне придётся выслушать, как ты найдёшь ещё одну причину не слышать, что я тебе говорю, я придушу тебя! — говорит он, идя по направлению к парку, и когда Чуя начинает идти за ним, Дазай поднимает руку, — Даже не начинай, тебе нельзя отходить больше чем на триста метров от—       — Тогда не уходи, ничего не объяснив?! Какого чёрта ты от меня ждёшь? — огрызается на него Чуя, даже не заботясь о том, что теперь дождь начинается — большие, тяжёлые капли падают на бетон, когда он следует за Дазаем в парк, их голоса эхом отдаются среди деревьев.       — Возвращайся в Шир, как ни на что не обращающий внимания маленький хоббит, которым ты и являешься!       — Сколько дурацких шуточек ты собираешься выкинуть про мой рост, прежде чем поймёшь, что это устаревает?!       — Христа ради, Чуя, — стонет Дазай, проводя по лицу руками, — Просто скажи "ебаных"!       — Я понимаю злиться на меня за всё остальное, но почему, чёрт тебя дери, ты злишься на меня за то, что я даю тебе выбор?! — возникает Чуя. — Не похоже, чтобы ты подписывался на это, и оно, вероятно, изменило бы ситуацию, если бы ты знал, поэтому я—       Теперь дождь идёт быстрее, внезапно переходя в ливень — такой, какой бывает только тогда, когда приближается летняя жара.       Дазай оборачивается, его чёлка начинает прилипать ко лбу, выражение его лица откровенно раздражённое, и просто... он слишком расстроен и напуган, чтобы быть гордым. Больше нет.       — Я не хочу выбора, Чуя, и никогда не хотел!       Чуя делает паузу, его глаза немного расширяются.       — Ты не знаешь, на что это будет похоже, ясно?! Это нелегко, и я... — Чуя с трудом сглатывает, заставляя себя сказать это, — я просто не хочу быть ещё одной вещью, которая тебя расстроит, хорошо? Я не хочу, чтобы ты запомнил меня таким...       Дазай готов рвать на себе волосы.       — Я знаю, что ты жив, Чуя, и тебе нужно начать вести себя так же.       Рыжий фыркает, вытирая капли дождя, падающие перед глазами.       — Я не—!       Но тогда Дазай, он просто...       Он никогда не умел говорить о своих чувствах. Их легче запереть внутри. Или выписать на бумагу. Но теперь, исчерпав свои силы, слова просто вылетают из него, быстрее, чем он может их остановить.       — Я здесь не потому, что чувствую вину, или потому, что хочу доказать, что я тот, кем не являюсь, — огрызается он, повышая голос и перекрывая шум дождя, стоя в метре от него. — Я здесь, потому что я люблю тебя!       Чуя смотрит на него, его глаза похожи на блюдца, пока Дазай продолжает свою тираду.       — Даже когда ты ведешь себя как идиот, даже когда ты сводишь меня с ума, я не могу остановиться, а я пытался, — взгляд Дазая уязвим, и его голос отчаянный. — Потому что я не храбрый, ясно?! Я, блять, был в ужасе от того, что это значило. Я успешно разрушил все другие отношения в своей жизни, и я... — его голос дрожит. — ...Я не мог сделать этого с тобой.       — Даз—       — Но каждый раз, когда я пытался подавить это, становилось хуже, и я не был хорошим, когда пытался сказать тебе, что Ширасэ — мудак, я ревновал, а когда ты был с Тачихарой? Мне было хреново, потому что я знал, что он лучше для тебя, но боже, я хотел, чтобы это был я, а не он, — Дазай дико жестикулирует, пытаясь передать силу этого и одновременно держать себя в руках. — И я пытался убедить себя, что если ничего не скажу, то это пройдёт. А потом я говорил себе, что если не поцелую тебя, то это пройдёт. И... — он с трудом сглатывает. — Я пытался заставить себя думать, что раз я не был твоим парнем, то это было ничего такого, когда как первое, что я делал, когда просыпался, это смотрел на тебя, или что ты — последнее, о чём я думал, когда засыпал, но это ничего не меняло!       Желудок Чуи скрутило в узел, и если бы он не дрожал от дождя, он знает, что его лицо было бы красным, потому что...

// «И точно ли я чертовски люблю тебя?» //

      У Чуи не было достаточно времени, чтобы осознать это, прежде чем всё остальное произошло, но теперь это по-настоящему начало поражать его, всё сразу.       — Потому что даже когда ты псих, даже когда ты пытаешься использовать Бейонсе как стоп-слово в постели, или когда ты делаешь себе больно, карабкаясь наверх, чтобы достать что-то, потому что ты не хочешь признать, что не можешь дотянуться—       — Это было один раз... — слабо протестует Чуя.       — ...ты охренеть как раздражаешь, но я также люблю все эти вещи в тебе, — Дазай прижимает руку к груди, глядя на него почти отчаянно. — А ты продолжаешь говорить так, будто проблема в тебе, и Чуя, я... — Чуя не может вспомнить, как дышать. — Я, блять, ужасен—       — Ты не—       — Знаешь, что я подумал, когда увидел тебя в первый раз? — Дазай мотает головой, горько улыбаясь, потому что он так долго притворялся, что не может вспомнить, — Что ты выглядел как самое худшее, что когда-либо могло случиться со мной, потому что я не мог перестать смотреть на тебя. И эта чушь, которую я сказал об экспериментах? — Дазай прерывисто смеётся, — Я думал, что смогу всё испортить, прежде чем что-то даже начнётся, потому что я... — его голос ломается, и он раздражённо вытирает руками лицо, не уверенный, то ли он отталкивает дождь, то ли у него нервный срыв, — Чуя, я был так чертовски одинок.       Чуя не знает, почему слыша это у него внутри что-то болит, и он не может этого вынести.       — Почему ты мне не рассказал?       — А то ты мне что-то рассказываешь? — парирует Дазай, качая головой, — Потому что я не знаю, как сделать это, а ты заслуживаешь лучшего, чем—       — Ты думаешь, я знаю?! — Чуя огрызается в ответ, и ему не нужно винить в этом погоду, он знает, что плачет. — Ты думаешь, у меня есть хоть какое-то долб— ебаное представление о том, что я делаю?!       Лицо Дазая искажается.       — По-моему, у тебя есть мысли получше, чем у меня—       — Ты был первым парнем, с которым я когда-либо целовался! — кричит Чуя, и сейчас он жестикулирует прямо на него в ответ, крича ещё громче, заглушая грохот грома над головой. — Ты хочешь отодвинуть занавес и узнать, какой была моя жизнь на самом деле?! Я учился не дома, я был в больнице, и моё самое близкое к романтическому переживанию было то, когда парень из нашего района принёс мне открытку "выздоравливай", окей?! И всё, что могло рассказать мне хоть что-то об этом — это фильмы, и я знаю, что люди на самом деле не влюбляются с первого взгляда, и что парень не появляется со стереосистемой под твоим окном, чтобы вернуть тебя, и что не всегда все складывается так, как должно... но потом я увидел тебя, и ты думаешь, что ты был растерян?! — Чуя практически трясёт кулаком от досады. — Ты ведёшь себя так, будто ты весь такой незаслуживающий любви, хладнокровный придурок, но ты был прямо из фильма, Дазай! И ты ревновал?! — он мотает головой. — Ты знаешь, о чём я думал, когда Ширасэ впервые поцеловал меня?! Что я был зол, потому что это было не так хорошо, как когда это был ты!       Теперь Дазай тот, кто стоит там с упавшей челюстью.       — Ничего из этого никогда не было так хорошо, чёрт возьми, это даже близко не было так хорошо, как то, как ты смотришь на меня! — рявкает Чуя. — И у тебя был мой телефон в течение двадцати четырёх часов, заметил ли ты кое-что?!       — Что?!       — Ты увидел там хоть одно приложение для свиданий?!       Что ж... вообще-то... теперь, когда Дазай думает об этом... ни одного. Что значит, что Чуя удалил их все в какой-то момент после Тачихары.       — Я не хочу никого другого, я никогда не хотел, я просто боялся, потому что... — Чуя прижимает руку к груди, — Я никогда ни к кому не испытывал таких чувств, и я не знаю, как с этим справиться, и это пугает меня! — он качает головой. — Ты думаешь, что ты боишься, но я... — он судорожно сглатывает, — Я в ужасе, ясно?! Потому что я знаю, что я идиот, и что я, по сути, ходячая ответственность, а ты такой охренительно умный, весёлый, и... Я не знаю, почему ты хочешь меня, когда у тебя может быть кто угодно—       — Почему?! — Дазай очень раздражён, — Ты хоть представляешь—?!       — Нет! — Чуя перекрикивает его, — Не представляю! Я не знаю ничего, кроме того, что не хочу причинять тебе боль, и я просто... — он давится словами, слёзы смешиваются с дождём, — Я знаю, как тебе иногда грустно, и я не знаю, как помочь, и я никогда не хотел сделать только хуже, и... — он хочет убежать от этого, кричать в подушку, пока его желудок не перестанет вырываться из горла, но его ноги твёрдо стоят на земле, — Я так скучаю по тебе, когда тебя нет рядом, и я просто постоянно смотрю на свой телефон в надежде, что ты позвонишь мне, потому что я просто хочу знать, что ты тоже думаешь обо мне, когда меня нет, и... — Чуя мотает головой. — Ты единственный парень, которого я когда-либо хотел, но Дазай, меня может не быть здесь через десять недель—       — Знаешь, о чём я думал, когда не мог заставить тебя проснуться? — Дазай обрывает его. — Не о том, что хотел бы никогда не встречать тебя, или влюбиться в кого-то другого. Я просто жалел, что не сказал тебе, потому что... Чуя, я чувствовал, будто я тоже умер, — пререкается с ним он, его глаза блестят, — Мне всё равно, будет ли это завтра, или через неделю, или через тридцать лет. Ты это значишь для меня, понимаешь?!       Чуя смотрит на него, его губы дрожат.       — Я не... — он задыхается, с трудом подбирая нужные слова, — ...ты не...       Но они оба так устали, и теперь всё, что сдерживало их раньше, кажется таким мелким и глупым.       Поэтому, когда Дазай хватает его за плечи, притягивая к себе, Чуя не останавливает его, он практически сам бросается в объятия Дазая, его ноги буквально болтаются над землёй, когда он подпрыгивает, обхватывая руками чужую шею.       Их первый поцелуй был чем-то вроде абсолютной катастрофы.       Каждый поцелуй с тех пор был пронизан каким-то мучительным отрицанием.       Но в этом объятии всё меняется.       Губы Дазая холодные, они оба промокли, Чуя практически не видит из-за того, что чёлка прилипла к его лицу... но никого из них это не волнует.       Дазай целует его так, словно это последнее, что он когда-либо сделает, а Чуя цепляется за него, будто если отпустит, то никогда не перестанет падать. Они не останавливаются, они просто отрываются, чтобы глотнуть воздуха, и Дазай поддерживает их, пока спина Чуи не прижимается к стволу дерева, а затем они продолжают.       — Я... — Чуя тяжело дышит между поцелуями, капли воды прилипают к его ресницам, пока он запускает пальцы в чужие волосы, — Дазай, я... — его обрывают ещё одним поцелуем, потом ещё и ещё одним, потому что Дазай держит его в своих объятиях, дрожащего, живого и настоящего, и он не может заставить себя оторваться на больше, чем требуется их лёгким, но где-то в середине всего этого он слышит, как Чуя говорит это. — Я... Я тоже люблю тебя.       И Дазай не может точно описать, что это значит — слышать эти слова.       Потому что так мало людей вообще делали это, и никто никогда не говорил их так отчаянно, так искренне, и...       Звук, который он издаёт в глубине своего горла, даже не человеческий.       К тому времени, как они оба успокаиваются, они промокли до нитки, их дыхание затруднено, а носы соприкасаются. Чуя не хочет говорить это вслух, но он делает это, бормоча слова у губ Дазая:       — Я хочу, чтобы ты остался.       Дазай тяжело сглатывает, прижимая их лбы друг к другу.       — Я никуда не уйду, чиби.

_____________________________

      Конечно, признаться кому-то и целоваться под дождём звучит очень романтично, и так оно и есть, пока адреналин не начинает спадать, сменяясь диким холодом. Когда они возвращаются внутрь, Дазай ищет сухую сменную одежду, в то время как Чуя отжимает свои волосы, пока медсестра суетится над ним.       — Считайте, вам повезло, что кардиомонитор водонепроницаем—!       Но в конце концов они оба оказываются влажными, но в основном сухими, сидя рядом друг с другом на больничной койке Чуи, пока рыжий расчёсывает волосы, наблюдая из окна за продолжающей надвигаться бурей.       — Сколько ты вообще спал за последнюю неделю?       Дазай пожимает плечами, откидываясь на подушку, и рассеянно поглаживает одной рукой чужое бедро.       — Достаточно.       Чуя поворачивает голову и недоверчиво смотрит на него, потому что тот до сих пор приходил сюда каждый день до того, как он просыпался, и всегда уходил после того, как Чуя засыпал.       — Почему я тебе не верю?       — Паранойя?       — Дазай—       — Вот что мне интересно, — обрывает его Дазай, протягивая руку и беря Чую за подбородок, прежде чем рыжий успевает отвести взгляд. — Если ты не знаешь, что делаешь, а я не знаю, что делаю я…       Чуя почти вставляет саркастический комментарий: "Тогда кто у руля?", но Дазай продолжает:       — Как же мне пригласить тебя на свидание?       Лицо Чуи вспыхивает, и он не гордится смущённым звуком, который издаёт в глубине своего горла, пока Дазай ухмыляется ему в ответ, и когда он пытается отвести взгляд, чужие пальцы твёрдо держат его подбородок.       — Ты уверен, что это—?       — Не начинай.       Чуя строит лицо, и он считает, что это хорошее замечание, учитывая, что им вообще не имеет смысла начинать встречаться, пока он не узнает, переживёт ли он вообще это лето, но...       Он так сильно этого хочет, что даже не может заставить себя спорить из соображений практичности.       — ...Я думаю, что мы вроде как пропустили этот шаг, — признаёт Чуя, и даже если он вообще не знает, что это за шаги, он почти уверен, что кем бы они с Дазаем ни были друг для друга — это гораздо больше, чем случайное знакомство без серьёзных отношений.       — Да? — Дазай наклоняется чуть ближе, и Чуя закидывает ноги на кровать под себя, поворачиваясь лицом к Дазаю напрямую. И это удивительно не только для Чуи, но и для Дазая, что он может улыбаться ему вот так — так много глазами, и только слегка ухмыляясь губами, и говорить:       — Значит ли это, что я уже твой парень?       Чуя прикусывает губу, просто чтобы сдержать улыбку, потому что Дазай ведёт себя как дразнящий козёл.       — Да... — бормочет Чуя, тяжело сглатывая. — Наверное, так и есть.       — Если бы я это знал, то брал бы тебя на свидания чаще.       — Ты вроде как уже взял меня в Лондон, — тихо замечает Чуя, — и я не думаю, что смогу ходить на свидания в ближайшее время, так что...       Дазай обрывает его, наклоняясь вперёд и целомудренно целуя.       — Мы что-нибудь придумаем.       Чуя закрывает глаза и льнёт к нему, одной рукой скользя в волосы Дазая, а когда зубы того дразнят его нижнюю губу, реагирующий зубец на кардиомониторе Чуи заставляет Дазая ухмыльнуться напротив его губ.       — О-о, это очаровательно.       Лицо Чуи пылает, и он отстраняется, пойманный где-то между яростным взглядом и дрожью.       — Не будь козлом.       — Вовсе нет, это мило...       — Я подключу тебя к кардиомонитору и посмотрю, как тебе это понравится... — ворчит Чуя, но Дазай берёт его руку, поднимает и прижимает к своей груди.       Чуя тяжело сглатывает, чувствуя, как сердце Дазая быстро бьётся под его ладонью, и поднимает глаза, чтобы встретиться с ним взглядом... и по Дазаю не скажешь, что тот хоть немного смущён.       — Оно всегда такое, когда я с тобой.       — ... — ответных быстрых гудков на его мониторе достаточно, чтобы медсестра подбежала проверить их, но обнаруживает, что Дазай смеётся, в то время как Чуя колотит его по спине едва сильными ударами.       — Ты мудак!       — Но это правда, серьёзно!       — Ты просто смеёшься надо мной!       — Да ну нет!       Отбросив смех в сторону, несколько часов спустя, после еды, которую Дазай заказал с помощью доставки — первая настоящая еда, которую Чуя съел за неделю, — они лежат в постели рядом друг с другом: Чуя улёгся на груди Дазая, в то время как Дазай одной рукой обхватил его за спину, а другую заложил себе под голову. Чуя очень близок к тому, чтобы заснуть, его веки опускаются.       — Спи, Чуя.       — Сейчас... всего десять, — зевая, бубнит он, уткнувшись лицом в чужую грудь. — И я не хочу, чтобы ты уже уходил.       — Мне очень удобно, — комментирует Дазай, положив щёку на макушку Чуи. — Я не против поспать здесь.       — Они вообще разрешат тебе..?       Дазай прикусывает щёку.       — Да, что-то мне подсказывает, что они разрешат.       Он не совсем исправил ошибочное представление о том, что Чуя был его женихом, следовательно, теперь Дазай мог нагло нарушать правила о часах посещения в течение недели... и он спал на диване в офисе своего отца всё это время, так что это определённо прогресс с точки зрения комфорта.       Чуя слишком устал — и слишком счастлив от того, что снова может держать его в руках, — чтобы спорить, поэтому просто кивает напротив рубашки Дазая.       — Ты ведь разбудишь меня, если они заставят тебя уйти, да?       Дазай улыбается, потому что серьёзно, его отец практически владеет этим местом, они не выгонят его. Но это очаровательно, что Чуя думает, что они могут это сделать.       — Разбужу, чиби. А теперь спи.       Чуя делает это, пусть и с некоторой неохотой, но это не имеет значения, потому что он устроился и обмяк на груди Дазая в считанные минуты. А когда он действительно отключается, Дазай обнимает его другой рукой, прижимая к груди так крепко, утыкаясь лицом в рыжие волосы.       Это первый раз, когда у него появился шанс по-настоящему держать его с тех пор, как это случилось. И это также первый раз, когда Дазай не чувствует, что должен отпустить его. Он вдыхает его запах, прислушивается к звуку кардиомонитора, к дыханию Чуи, бьющемуся о бок его шеи.       Возможно, он всё испортит.       На самом деле, он, вероятно, много чего испортит.       Но сейчас... Дазай знает, каково это — потерять его, зная, что он не пытался.       Он готов провести остаток своей жизни, пытаясь, совершая ошибки, а затем снова пытаясь.       Было кое-что, что сказал Чуя, и кажется, будто это было целую вечность назад, но теперь... Дазай ловит себя на том, что снова и снова прокручивает эти слова в голове.

// «Шрамы вовсе не уродливы.» //

      Его пальцы мягко впиваются в спину Чуи, и Дазай наслаждается чужим весом, действующим как якорь, пока его мысли блуждают. Он не думает, что Чуя говорил только о шрамах, которые были легко заметны.

// «Это просто значит, что ты дал себе шанс исцелиться.» //

      Так много вещей, которые Дазай ненавидел в себе, Чуя принимает. Не без жалоб, но принимает. Тот никогда не пытался изменить его или заставить чувствовать себя как-то не так. И это заставляет Дазая задуматься: может, Чуя не так сильно обижается на его ошибки, как он сам думает.       Его последние мысли перед тем, как он засыпает, о том, как они собираются справиться с этим, потому что Дазай не шутил — у него никогда не было намерения позволить Чуе быть тайной. Но сообщить эту новость, особенно остальным членам семьи Дазая, будет непросто.