Everything or Nothing

      Утром Чуя просыпается от тёплого солнечного света, проникающего сквозь оконные шторы. Он морщит лицо, глубже зарываясь под одеяло, но больничные одеяла никогда не отличаются особой теплотой.       Наконец, он приоткрывает одно веко, хотя и неохотно, и первое, что видит — это камелии, стоящие в вазе на тумбочке рядом с кроватью. Чуя и раньше получал много цветов, но... ну, они всегда были с посылом "выздоравливай".       Эти не такие.       Хочет он этого или нет, но его губы изгибаются в лёгкой улыбке.       В конце концов он заставляет себя сесть, вытягивая руки над головой.       Он уже три недели не выходил из больницы. Первую неделю после приступа, потом две после перевода...       И да, не то чтобы он собирается разгуливать по миру, но всё равно это кажется немного менее ограниченным и угнетающим, чем больничная койка.       Это также означает, что он снова наденет нормальную одежду. Даже если технически прямо сейчас её у него здесь нет, Дазай сказал, что кто-то, с кем они встречаются этим утром, принесёт что-то для него — что, Чуя должен признать, немного странно, но он просто готов надеть что угодно, что не имеет эластичного пояса.       На данный момент его единственная реальная задача — принять душ до их прибытия, и это удручает, что такая простая вещь сейчас так пугает. Вчера он этого не чувствовал — потому что у него бывают хорошие и плохие дни, — но сегодня определённо не хороший.       Просто поднять руки над головой, чтобы помыть волосы, невероятно трудно, верхнюю часть его тела сотрясает дрожь, и он сопротивляется желанию просто сесть на пол душа и вымыть голову. И он знает, что мог бы, что пол был тщательно продезинфицирован, но мысль об этом просто отвратительна и заставляет его чувствовать себя грёбаным дедом, поэтому он пересиливает себя, до такой степени, что он дрожит и истощён к тому времени, когда выходит. Он заставляет себя натянуть больничную одежду, прежде чем рухнуть в кресло рядом с кроватью, и выясняет, что когда он наклоняет своё тело в сторону и кладёт руку на подлокотник, пока расчёсывает волосы, это не так утомительно.       Он всё ещё чувствует, что его руки вот-вот отвалятся, но эй, он справляется.       "У тебя был настоящий сердечный приступ, — мягко напоминает ему голос в его голове. — Ты ожидал, что будешь чувствовать себя нормально?".       Он не знает, чего ожидал, но он также знает, что должен достичь пика, а затем спада. Вот как объяснил это Мори.       Примерно через две недели он оправится от приступа настолько, насколько сможет, и тогда его сердце начнёт медленно отказывать до следующей операции.       Которую он или переживёт, или нет. Мори скрепя сердце объяснил на днях, что из-за недавней нагрузки на тело Чуи его шансы не так хороши, как были.       Следовательно... Если за следующие две недели он придёт в такую же норму, как было раньше... как он справится с этим?       Чуя молча обдумывает этот исход, когда раздаётся стук в дверь, и он немедленно выпрямляется, пытаясь вести себя естественно, и отбрасывает расчёску в сторону, как будто он не изо всех сил старается выполнить базовые задачи.       — Войдите!       К несчастью для него, единственный человек, которого он не может одурачить, — это тот, кто входит внутрь.       — Доброе утро, — вздыхает Мори, беря с изножья кровати карту Чуи и просматривая его изменения за последние двенадцать часов. — Чувствуешь какие-нибудь перемены сегодня?       Чуя открывает рот, чтобы сказать, что чувствует себя хорошо, но когда Мори смотрит на его бледное, напряжённое лицо и тёмные круги под глазами, Чуя вздыхает.       — Я уставший.       — Насколько уставший?       — Очень уставший, — бормочет он, скрестив руки на груди. — Но в груди всё нормально.       — Я понимаю, почему ты уставший, — отвечает Мори, просматривая записи его жизненных показателей, — у тебя был довольно большой зубец... — и когда его глаза смотрят в сторону, он видит это.       Очень заметный синяк под подбородком Чуи.       — ...Послушай, — начинает он, испытывая крайнее отвращение к тому факту, что оказался в ситуации, когда ему приходится обсуждать это с любовником своего сына, но вот они здесь. — Я понимаю, что это расстраивает, но для тебя небезопасно быть—       — Для меня не безопасно быть каким? — Чуя быстро обрывает его, выглядя как смущённый олень в свете фар. Не то чтобы он стесняется секса в принципе, просто...       Реакция его отца на то, что он увидел, как Чуя трогает себя, когда ему было пятнадцать, заключалась в том, чтобы усадить его и провести этот унизительный разговор о "личном времени".       Мол, что это очевидно очень приятно, но это что-то, что ты определённо должен делать за закрытой дверью — что немного озадачивало, потому что в то время Чуе не разрешалось запирать дверь своей спальни, на случай если у него случится приступ.       И он сказал что-то о том, что Чуя не будет заниматься сексом, пока ему не исполнится двадцать пять. Чему, очевидно, не бывать, но что касается Рембо, то Чуя всё ещё очень девственник. Что довольно смешно в данный момент, но...       Несмотря на то, что Мори его врач, он также отец Дазая, и это делает всю эту ситуацию особенно неловкой.       — ...Ты должен оставаться расслабленным, — Мори сжалился над Чуей (хотя бы ради его кровяного давления) и пытается говорить помягче. — Любая активность, которая значительно повышает частоту сердечных сокращений, опасна. Ты это понимаешь?       Ну да. Он весь красный и ему хочется забраться под койку и умереть, но он понимает. Хуже всего то, что он почти уверен, что Мори в конечном итоге также проведёт этот разговор и с Дазаем, и от этого Чуя чувствует себя...       Что ж. Как противоположность функционирующему взрослому человеку, способному принимать собственные решения. Но он сопротивляется желанию поддаться этому давлению прямо сейчас.       — Я понял.       Мори слабо улыбается, чувствуя, что сегодня он, по крайней мере, потушил один огонь, пусть и небольшой.       — Хорошо.       После осмотра, который кажется слишком долгим, и нескольких строгих вопросов о том, достаточно ли он съел на завтрак, его отпускают. Как раз в это же время приезжает Дазай, крутя на пальце ключи от машины. На его макушку сдвинута пара солнцезащитных очков, и то, как они убирают чёлку с его лица, эта кожаная куртка и облегающая рубашка...       Боже, неужели его парню обязательно выглядеть настолько хорошо после того, как отец того только что отчитал Чую за то, что ему нельзя быть сексуально активным?       Не то чтобы Дазай знает, но ёб твою мать.       — Хорошо себя чувствуешь сегодня?       Почти все спрашивают об этом Чую каждое утро, но отсутствие у Дазая медицинского диплома помогает выкрутиться.       — Немного уставший, но в целом всё хорошо. Мы можем идти?       — Ну, нет, — Дазай мотает головой. — Перед отъездом мы встречаемся кое с кем из семейной пиар-фирмы... — он морщит нос. Он видел, как его собственные родители проходят через такие вещи, но это просто смешно, что они должны это делать. — Информационная стратегия.       Честно говоря, Чуя понятия не имеет, что это вообще значит, но это звучит не так уж плохо, а Дазай...       Ну, для Дазая это звучит как вырывание зубов, но это то, что они должны сделать. Если уж на то пошло, он удивлён тем, что Чуя совсем не испытывает неудобств от всего этого цирка.       — Это он принесёт мне одежду?       — Ага, — вздыхает Дазай, кивая в сторону двери больничной палаты Чуи. — Он ждёт в папином кабинете. Ты готов?       Чуя кивает, молча собираясь с силами, и с трудом поднимается с кресла.       — Как никогда.       Когда они идут по коридору, Чуя ловит себя на том, что спрашивает:       — Этот парень хорош?       Дазай пожимает плечами.       — Честно говоря, я думаю, что это перебор в данной ситуации, — он тянется к двери в кабинет своего отца, открывая её для Чуи, — но он один из лучших в стране.       У Чуи есть достаточно времени, чтобы его челюсть упала, прежде чем он заходит внутрь, и за столом Мори сидит невысокий тёмноволосый мужчина с зелёными глазами и очками в квадратной оправе.       И тот определённо не похож на пиарщика.       — Чуя, — Дазай медленно вздыхает, — познакомься с Эдогавой Рампо.       Чуя оглядывает мужчину с ног до головы, пытаясь оценить его. Тот не совсем похож на то, что представлял себе Чуя, когда Дазай сказал ему, что они будут разговаривать с пиар-агентом. В кино они всегда говорят слишком быстро, носят строгий костюм, толкают знаменитостей на красную дорожку.       Эдогава Рампо... не такой.       Его волосы зачёсаны назад, но он не совсем официальный. От золотых серёжек до сочетающегося гвоздика в носу, рубашки с принтом фламинго и укороченных бирюзовых слаксов...       Он не очень похож на профессионала.       — Ну, — пиарщик закидывает ноги на стол Мори, показывая пару дорогих мокасин, которые выглядят дороже, чем лечение Чуи. — Ты, должно быть, печально известный Чуя Накахара.       Рыжий слегка морщится, а Дазай выглядит немного раздражённым.       — Он не печально известный.       Рампо пожимает плечами, швыряя на стол журнал с лицом Чуи, напечатанным на обложке, затем газету с другой фотографией, но всё ещё с Чуей, и ещё одну—       — Ладно... — бормочет Чуя, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Я понял. Но почему именно я печально известный?       Рампо наклоняет голову, с любопытством наблюдая за подростком, как будто оценивает экзотическую бабочку, которую собирается приколоть в стеклянную витрину.       — Потому что они видели, как растёт Осаму. Он интересный, но не новый.       — ...А я? — Чуя моргает, глядя на Дазая с поднятой бровью, и его парень вздыхает, потирая затылок.       — Он по большей части вырос во Франции, — говорит он Рампо, не отвечая на вопрос Чуи, что того немного раздражает, но —       — А, так ты хочешь сказать, что он не понимает?       — Я не понимаю чего?       — Ну... Я никогда не видел, чтобы у кого-то была такая репутация в столь юном возрасте, но... — Рампо пожимает плечами. — Он один из самых известных сердцеедов в стране, так что с точки зрения СМИ, ты появился из ниоткуда.       Чуя смотрит на Дазая, озадаченный тем, как это, и тот не выглядит особо гордым.       — ...В какой-то момент была актриса.       — Чего?!       — И айдол... это была довольно жёсткая история, когда о ней узнали—       — И ты никогда не говорил об этом РАНЬШЕ?       — Это не казалось важным? — нервно предлагает Дазай.       Чуя пялится на него, качая головой.       — ...Значит, потому что он спал с кем попало, люди думают, что я..?       Рампо пожимает плечами.       — Это раскол поколений. Более молодые респонденты придерживаются положительного мнения, а те, кто постарше... — он обрывается. — Настороженные. Но именно для этого я здесь.       Чуя моргает.       — Добиться того, чтобы старики меня не пугались?       — Добиться того, чтобы ты выглядел естественно вписывающимся, — с лёгкостью объясняет Рампо. — И как только они привыкнут к тебе, предполагая, что вы двое вместе на долгосрочную перспективу — я не знаю, каковы ваши планы...       Учитывая, что Чуя может умереть через восемь недель, они тоже не знают.       — И что мне делать? — медленно спрашивает Чуя, и Рампо отмахивается.       — На данный момент? Ничего. Мы сосредоточимся на том, чтобы доставить тебя к машине и позволить нескольким репортёрам увидеть, насколько здоровым и жизнерадостным ты выглядишь.       — Они знают, почему я оказался в больнице..?       Рампо мотает головой.       — Насколько им известно, тебе экстренно удалили аппендицит, но ты полностью восстановился.       — Это вы им сказали? — медленно спрашивает Дазай, и Рампо качает головой.       — Мы скармливали противоречивые истории разным людям, близким к семье. Так будет довольно легко найти утечку.       Верно. Дазай не придавал этому большого значения раньше, потому что они были буквально пойманы с поличным в парке, но... в газетах было настолько много деталей, что это вообще не имело смысла.       — Так... теперь мы знаем, кто это?       Рампо барабанит пальцами по поверхности стола.       — Мы сузили круг подозреваемых до гораздо меньшего числа, но наверняка узнаем только в конце месяца, — он сбрасывает ноги со стола Мори и садится. — А сейчас нам нужно одеть тебя и увезти отсюда.       Он кивает на сумку с одеждой в конце стола, и даже ткань сумки выглядит дорогой, с золотыми буквами на внешней стороне. Чуя протягивает руку, чтобы поднять вещь, неуверенно глядя на неё.       — И с помощью этого я буду выглядеть... естественно вписывающимся? — медленно спрашивает он.       — Что-то вроде того, — Рампо пальцами откидывает волосы назад.       Дазай скрещивает руки на груди, выражение его лица напряжённое, раздражённое тем, что Чуя вообще должен делать это. И он не единственный, кого это напрягает.       Чуя молча пытается не чувствовать себя слишком хреново из-за того, что он изначально не выглядел "вписывающимся". Он поднимает сумку, перекидывает через плечо и идёт в ванную, соединённую с кабинетом Мори. Рампо смотрит ему вслед и мимоходом добавляет:       — Укоротить волосы, вероятно, не повредит...       — Не обсуждается, — ворчит Дазай, его плечи напряжены. Ему нравятся волосы Чуи такими, какие они есть, и тот факт, что это было даже предложением, ощущается надругательством.       — Я знаю, что это раздражает, но я не враг, — замечает Рампо. — Я здесь, чтобы помочь.       Дазай взглядом прожигает пол. Это та часть его семьи, которую он всегда ненавидел, и это то, от чего он всегда хотел держать Чую подальше. А теперь тот прямо в центре всего этого, и если есть что-то, чего Дазай хочет, так это знать, из-за кого они попали в эту ситуацию.       — Я договорился об интервью, кстати, — говорит Рампо, разглядывая свои ногти. — Там в основном будут безобидные вопросы, так что...       — Я давал жёсткие интервью и раньше, — отвечает Дазай, и уголки его губ опускаются. Был один особенно тяжёлый случай, когда он был вынужден дать одной газете, когда ему было пятнадцать. Сразу после того, как его мать была сфотографирована с бизнесменом в Берлине, когда её разлука с его отцом ещё не была обнародована.       — Я не сомневаюсь, но там будете вы вдвоём, — настаивает Рампо, и пока Дазай не устроил слишком сильный разнос, он продолжает, — Это "Popeye", хорошо? А то я мог записать вас в "Shukan Shincho" вместо этого.       Что ж. В этом он не ошибается. Есть журналы и похуже, а модное издание вряд ли спросит что-то слишком серьёзное, но...       — Ты правда считаешь, что это необходимо?       — Я считаю, что если мы будем так упорно его скрывать, пресса просто будет работать ещё усерднее и начнёт выкапывать вещи, о которых вы не хотите, чтобы они говорили. Немного подогреть их аппетит. Он симпатичный, просто пусть они сделают несколько снимков и спросят его о его гороскопе или что-то из этой серии, — Рампо отмахивается. — Разве я когда-нибудь ошибался раньше?       Никогда.       Дазай стискивает зубы, готовый сказать что-то о том, что вся эта ситуация кажется немного нелепой, но затем дверь ванной открывается, и он затихает.       Чуя выглядит хорошо — очень хорошо — в облегающих тёмных джинсах, кремовом свитере с рубашкой под ним и бежевым пальто поверх, но... он также не похож на себя. Он слегка крутится на одной ноге, оглядывая себя, и наклоняет голову через плечо, чтобы оглянуться в зеркало.       — ...Я выгляжу на тридцать, — пробормотал Чуя, сморщив нос от неприязни, и Дазай ласково фыркнул.       — Ты выглядишь хорошо.       — Я выгляжу так, будто могу оплачивать чьи-то налоги... — отвечает Чуя, дёргая за край свитера. Не то чтобы он в жизни носит дикие вещи, просто...       Он художник. Ему нравятся цвета. А всё это кажется немного бездушным.       — Ты выглядишь скромно, — замечает Рампо, складывая руки за головой, — Смысл в том, чтобы выйти туда и не дать им сообщить ничего, кроме того, как счастливо и нормально вы двое выглядите, — он смотрит на лицо Чуи, прежде чем взглянуть на одного из помощников, стоящих в углу. — Он выглядит довольно бледным, мы можем позвать кого-нибудь из визажистов, прежде чем они—       — Он выглядит прекрасно, — Чуя переводит взгляд на Дазая, приподнимая бровь, потому что он знает, что выглядит ни разу не прекрасно, и не понимает, почему Дазай так раздражён всем этим.       — По-моему, будет ещё хуже, если меня поймают с макияжем, — замечает Чуя, наматывая кончики волос на пальцы, — вспышки камер, вероятно, уловят это до того, как фотографии будут отредактированы. Это была бы целая статья, разве нет?       Рампо наклоняет голову, выгибая бровь, впечатляясь.       — Думаю, ты прав, но... — его взгляд скользит вниз к отметине под челюстью Чуи, — нам всё равно нужно скрыть это.       Дазай ворчит что-то о том, что для восемнадцатилетнего парня вполне приемлемо иметь засос, но когда Чуя думает о том, что его отец увидит его горло с засосом на газетной обложке, он охотно кивает.       — Да, это, наверное, мудрая мысль.       Итак, они перекрывают-таки отметину на его шее. Чуя хлопает себя по щекам несколько раз, чтобы вернуть им немного краски, прежде чем они спускаются в вестибюль.       — Дазай, ты уже знаешь план действий, — Эдогава прерывается, вытаскивая из кармана очки, надевая их и поправляя на переносице. — Это та же самая практика, что и обычно — держитесь за руки, улыбаетесь и машете, всё просто.       Дазай знает, но это не значит, что ему нравится быть поставленным в такое положение. Потому что это вещи, которые обычно делали его родители, и если есть что-то, чего хочет Дазай — это никогда не попадать в ту же подкатегорию, что и те отношения.       — Теперь, — Рампо останавливает их примерно в шести метрах от дверей, серьёзно глядя на Чую, — Камеры могут быть пугающими и отвлекающими, если ты не привык к ним, — поэтому они уже дали рыжему пару солнцезащитных очков, — но всё, что тебе нужно делать, это—       — Улыбаться и махать?       Тёмноволосый мужчина вскидывает руки.       — Схватываешь налету! Ладно, пошли.       Машина уже ждёт в конце въездного пандуса, всё, что им нужно сделать, это пройти четыре метра, и Чуя вообще не может понять, почему это заняло так много подготовки—       Пока они не выходят.       Пугающие и отвлекающие не совсем точно описывают это переживание. Это десятки разных голосов, кричащих одновременно, вспышки со всех сторон, и Чуя изо всех сил старается не показывать этого, но это неприятно, и...       Дазай, может, и знает, что делать, но он вообще не делает того, о чём просил Рампо.       В тот момент, когда один из репортёров выкрикивает имя Чуи, он слегка подпрыгивает от удивления, потому что он не привык к этому, и это странный опыт. Дазай обнимает его одной рукой за плечи, притягивая ближе к себе, когда они идут к машине. Он открывает дверь для них, держа руку вокруг Чуи, и когда тот садится внутрь, Дазай всё время эффективно защищает его от камер, упираясь одной рукой в верхнюю часть рамы автомобиля, пока ждёт, когда Чуя передвинется на второе сиденье, прежде чем он сам сядет внутрь, и в это время один из репортёров окликивает:       — Дазай! Пытаешься спрятать своего парня от камер?       Он поворачивает голову. К его чести, он улыбается, но это резкая, однобокая и дерзкая улыбка, его глаза сверкают из-за тёмных авиаторов.       — Может, мне просто нравится держать его только для себя.       Это вызывает шквал последующих вопросов, но он забирается в машину, прежде чем может услышать что-либо ещё, и когда дверь захлопывается, Чуя смотрит на него так, будто у него проблемы с головой.       — Это было не то, что сказал Рампо-сан... — начинает он, и Дазай ворчит.       — Рампо платят не за то, чтобы он присматривал за тобой, ему платят за то, чтобы он присматривал за семьёй, — говорит Дазай, выражение его лица мрачное, когда он снимает солнечные очки, и Чуя предполагает, что это потому, что он подпрыгнул, будто выражение любого дискомфорта было провалом...       Но на самом деле, Дазай просто ненавидит концепцию людей, набрасывающихся на Чую как на средство оживить цикл новостей, когда рыжий уже уязвим.       И он знает, что в какой-то степени это будет действовать на нервы его парню.       Дазай ничего не может с этим поделать. Только не после того, как он видел Чую, обмякшего в его объятиях, с невидящими глазами и небьющимся сердцем. Это медленно, но верно разрушает его рациональность, когда он видит Чую рядом с чем-то, что Дазай воспринимает как угрозу, большую или маленькую.       И рыжий всегда был очень свирепым в том, чтобы справляться самому и не нуждаться ни в ком, чтобы сражаться вместо него.       Но это проблема не Чуи, она одна из тех, в которые Дазай невольно втянул его.       В любом случае, когда рыжий приваливается к его боку, Дазай поворачивает голову, с волнением поднимая бровь.       — Ты в порядке?       Чуя кивает, его веки тяжелеют, и он прижимается лицом к рукаву Дазая.       — Да, — бормочет он, закрывая глаза и полностью поворачиваясь лицом к чужому боку, прижимаясь ближе, и его парень поднимает руку, чтобы обнять его. — Ты не должен был этого делать, — бубнит он, и Дазай вздыхает.       — Я знаю.       И не то чтобы сейчас есть какой-то смысл в том, чтобы Чуя сказал это, потому что не похоже, что Дазай хочет трогать его, но... то, как тот справился с этим? Это было глупо, но...

// «Может, мне просто нравится держать его только для себя.» //

      Это было сексуально, даже если Чуя не хочет это признавать.

____________________________

      Поездка проходит тихо, Чуя дремлет у бока Дазая, пока пальцы того гладят его волосы, и... Дазай думает.       Всю последнюю неделю он думал только о том, кто мог связаться с прессой и зачем, но...

// «Потому что ты ей всё ещё нравишься.» //

      И в тот день, когда он разговаривал с отцом в кафе —

// «Я жалею только о том, что мы не потребовали судебного запрета.» //

      Теперь, когда он думает о том, как даже Киёми, которую он никогда не воспринимал как угрозу, преследовала их...       Как она на это отреагирует?       И сколько информации на данный момент Дазай может позволить держать в себе?       Единственное, что Дазай знает наверняка, так это то, что если одна из них появится рядом с Чуей, что ж... Он только что видел, как отреагировал, когда фотограф агрессивно крикнул Чуе.       Если бы это была она?       Вскоре Чуя шевелится, поднимая голову, когда машина останавливается.       — Мы приехали?       Дазай кивает, мягко потирая его руку, прежде чем открыть дверь.       — Ты готов?       Чуя собирается спросить, с чего ему не быть готовым, но тогда он смотрит в сторону дома Дазая и... Когда он видит массивную подъездную дорожку, изящную архитектуру и охранников, ожидающих у двери... Чуя поймал себя на том, что молча задаётся вопросом, не откусил ли он больше, чем мог проглотить.       Потому что кто, чёрт возьми, на самом деле живёт в подобном месте?!       Первое, что привлекает внимание Чуи — это стены. Три метра в высоту, кирпичные, с коваными железными воротами, которые закрывали мир для случайных прохожих. И это была хорошая вещь, потому что это определённо удержало бы камеры снаружи, но...       Чуя не может себе представить, каково это — расти за ними.       Пальцы Дазая мягко сжимают его плечо, когда тот начинает понимать, что Чуя проснулся.       — Добро пожаловать в твою камеру пыток на ближайшие шесть недель.       Чуя бросает на него вопросительный взгляд.       — Оно не кажется таким уж плохим.       — О-о, — Дазай пожимает плечами, двигаясь, чтобы выйти первым, и держит дверь открытой, чтобы Чуя вышел за ним, — Мы можем вернуться к этому вопросу в конце недели и узнать, будешь ли ты думать то же самое.       Чуя следует за ним, даже если мышцы его ног кричат от усталости.       — Знаешь, когда ты так говоришь, ты внушаешь мне так много уверенности, — Чуя фыркает, — Теперь я полон энтузиазма дожить свои последние дни здесь, — он использует насмешливый драматический тон, очевидно пытаясь быть весёлым, но...       То, как уголки губ Дазая опускаются вниз, говорит ему, что шутка была не совсем оценена.       В дверях появляется пожилой мужчина, высокий и стройный, в хорошо отглаженном костюме.       — Молодой господин Дазай, с возвращением.       Чуя оценивает его, держась поближе к Дазаю. Не то чтобы он обычно застенчив, но он определённо не в своей стихии прямо сейчас, и Дазай действует как якорь в данный момент, помогая ему чувствовать себя немного более привязанным к ситуации, к которой он совершенно не принадлежит.       — Хироцу-сан, это Чуя. Чуя, это Хироцу, он может достать тебе почти всё, что тебе нужно.       Чуя поднимает бровь. Конечно, он не должен был удивляться, но дворецкий?       — ...Хорошо, — медленно соглашается он, склонив голову в ответ, — Приятно с вами познакомиться, Хироцу-сан.       Вход в дом ощущается словно входом в другой мир. Мраморные полы, хрустальные люстры, массивные лестницы... и Чуя, наконец, умудряется спросить немного хриплым голосом:       — И это дом поменьше?       — Меньше, чем комплекс за городом, да, — Дазай пожимает плечами, ведя его к лестнице.       М-м, так теперь это не дом, а комплекс.       — А-а... — Чуя замолкает, следуя за Дазаем вверх по лестнице. Когда он тормозит на полпути, то старается делать вид, что останавливается для того, чтобы полюбоваться декором, а не изо всех сил пытается отдышаться.       Но когда он достигает конца лестницы, Дазай всё равно выглядит немного обеспокоенным.       — Ты уверен, что ты—?       Он обрывается, когда Чуя бьёт его приторно-сладкой, очень явно вымученной улыбкой:       — Сколько раз ты собираешься спрашивать меня об этом сегодня?       — ...Намёк понял.       Они останавливаются в конце коридора, где Дазай делает слишком драматичное движение рукой, прежде чем потянуть за дверь, открывая комнату, которая могла бы соперничать с любым пятизвёздочным гостиничным номером. От мягких ковров до роскошной кровати королевских размеров и плоского экрана, установленного на стене.       — Здесь ты будешь спать.       Чуя кивает, крепко обхватив себя руками.       — А где твоя комната?       — Следующая дверь, — вздыхает Дазай, прислоняясь к дверному косяку и наблюдая, как Чуя исследует пространство, необычайно осторожно проводя кончиками пальцев по комоду. — Изначально я просто собирался расположить тебя у меня, но... — он протягивает ладонь, и его руки такие чертовски длинные, что кончики пальцев почти без усилий достигают места под челюстью Чуи, потирая там отметину.       Даже если она покрыта слоем супер плотной тоналки, Дазай всё равно чётко знает, где он её поставил.       — Мой отец убеждён, что я не в состоянии держать свои руки подальше от тебя и что деление нами одной постели представляет серьёзную опасность для здоровья.       Чуя резко поворачивает голову в сторону, его щёки пылают.       — Значит, он всё-таки говорил с тобой об этом...       — Если тебе от этого станет легче, он считает, что это полностью моя вина, — говорит Дазай, его пальцы задерживаются на чужой шее ещё на несколько мгновений. Достаточно долго, чтобы Чуя почувствовал лёгкое щемление в груди.       Обычно, от этого бы стало легче, но сейчас? Нет. Это заставляет Чую чувствовать себя инвалидом, неспособным соблазнить своего парня на потенциально опасные для жизни половые акты.       — ...Ну, ему, очевидно, не нужно беспокоиться об этом, — еле слышно пробормотал Чуя, из-за чего Дазай встревоженно нахмурился.       — Что это должно—?       Конечно, Дазай не успевает закончить вопрос, потому что затем их зовут вниз на ужин, и вечер продолжается с Мори, объясняющим условия, которым должен следовать Чуя. Сколько анализов ему придётся сдавать в день, что они будут делать в случае нового приступа — и на это требуется время.       Не говоря уже об энергии.       И к тому времени, когда всё это оговорено, Чуя настолько измучен, что Дазай не оставляет ему выбора и отправляет спать.       Дазай ложится в свою собственную кровать, стараясь не думать обо всех его воспоминаниях об этом месте... но, в итоге, он сам практически проваливается в сон, как вдруг —       Тук-тук!