Everything or Nothing

      Дазай бросает взгляд на дверь, его руки закинуты за голову с тех пор, как он до этого смотрел в потолок, бесцельно ожидая, когда придёт сон.       — Войдите.       Дверь медленно открывается, и в неё заглядывает знакомое лицо.       — Эй, — Чуя оглядывается по сторонам, замечая, что свет уже выключен. — Ты спал?       Дазай мотает головой, приподнимаясь на локтях. Чуя наполовину в тени, границы фигуры освещены светом, льющимся из коридора. Его волосы взъерошены, и хотя Дазай знает, что тот, скорее всего, одет в боксеры, он не может сказать это наверняка, потому что чужая свободная ночная рубашка свисает до бёдер, соскальзывая с одного плеча.       — Нет, но я думал, ты спишь.       Взгляд Чуи скосился в сторону, и есть одна вещь, которую он делает, когда забывает, что пытается выглядеть равнодушным. Он протягивает руку, чтобы потеребить более длинные пряди своих волос, завивая кончики вокруг пальцев таким образом, что благодаря этому ему всегда удаётся привлечь внимание Дазая и заставить грудь того болеть от тоски.       — Я спал, но... — он прикусывает себя за щёку.       — ...Но что?       — Ты посчитаешь, что я веду себя как ребёнок.       Дазай хочет возразить и спросить, почему Чуя обвиняет его в таких вещах, только вот... он называл Чую ребёнком бесчисленное количество раз с тех пор, как они встретились, поэтому он придерживается стратегии успокаивать его.       — И не подумаю.       — Забудь об этом—       — Чуя.       Он тяжело вздыхает.       — Я хотел спросить, можно ли мне поспать здесь, но... — он колеблется, и Дазай молча приподнимает одеяло в приглашающем жесте. — Ты не обязан—       — Чуя? — Дазай ничего не может с собой поделать, как же очаровательно тот звучит.       — Да?       — Мы встречаемся.       Верно.       Затылок Чуи нагревается, и он понимает, насколько нелепым он, вероятно, кажется, но... он ещё не привык к этому, и за последние несколько месяцев они оба выработали привычку пытаться ходить вокруг да около интимности, и...       — Иди сюда.       Есть что-то очень успокаивающее в голосе Дазая. Не потому что тот откровенно слащавый или что-то в этом роде — если не считать вчерашнего дня, Дазай вообще не такой, но... то, как он это говорит, заставляет Чую чувствовать себя...       Желанным.       Это не значит, что его первые два шага к кровати не являются робкими, что Дазай находит несколько забавным, учитывая всё, что они уже делали, и тот факт, что они уже признались в своей бессмертной любви друг к другу... ну, может, не бессмертной, но это случилось под дождём, и Дазай почти уверен, что это делает всё более страстным.       Но в последних четырёх шагах Чуи ускоряется, будто он просто срывает пластырь смущения — Дазай пока не совсем понял, как это может смущать, но он уверен, что ещё успеет, — и тот прыгает в кровать рядом с ним.       Только когда Чуя прижимается к его боку, улёгшись под его рукой, Дазай понимает — они не делили одну постель так, как сейчас, с Лондона.       И боже, он знал, что скучал по этому, но он не понимал, насколько сильно, пока не почувствовал привычный, успокаивающий вес Чуи у своего бока. Он медленно поворачивает голову в сторону, позволяя своему носу прижаться к волосам Чуи, а затем...       Они оба впадают друг в друга, словно по старой привычке.       Чуя поворачивается к груди Дазая, обхватывая одной рукой его шею, в то время как руки Дазая обвиваются вокруг его поясницы, притягивая к себе. Футболка Дазая пахнет привычно. Как смесь его шампуня, порошка и дорогого лосьона после бритья, которым он пользуется. И Чуя не уверен, когда он начал думать об этом таким образом, но всё это пахнет домом.       — Что тебя разбудило?       Чуя прикусывает губу.       Вот тут-то они и переходят к той самой смущающей части. Или, может, это не совсем подходящее слово, но...       — Мне приснился сон, который меня немного напряг, — вполголоса признаётся Чуя, надеясь, что это объяснение звучит немного менее инфантильно, чем "мне приснился кошмар".       Дазай молчит некоторое время, медленно потирая спину Чуи круговыми движениями, и Чуя почти ожидает, что тот пошутит по этому поводу, но —       — О чём он был?       Чуя ещё крепче прижимается лицом к чужой футболке.       — Это правда не что-то такое, о чём ты хочешь—       — Я хочу знать.       Чуя сомневается, что Дазай действительно хочет, но он также может сказать по тону того — он не собирается бросать эту тему в ближайшее время.       — ...Я не мог проснуться, — медленно объясняет Чуя, и Дазай хмурится.       — Ото сна?       — Нет... — он тяжело сглатывает. — Я будто смотрел... на себя со стороны, — его пальцы слегка сжимаются на затылке Дазая, и тот обнимает его ещё крепче, словно может чувствовать затаившуюся тревогу в лёгких Чуи. — ...И я видел, что я не...       Дышал.       Ох.       Дазай раньше видел этот сон.       Почти каждую ночь с тех пор, как Чуя попал в больницу несколько недель назад.       Дазай не дёргает за эту тему, не пытается дать этому рациональное объяснение или заставить Чую вновь пережить это. Чёрт, это почти так, будто он может ощутить, чего хочет Чуя, потому что вместо того, чтобы сосредоточиться на проблеме, он просто крепче обнимает его. И это всего лишь одно тихое, невнятное предложение, которое отличает Дазая от того, как все остальные обращаются с Чуей.       — У тебя всё хорошо.       Это не звучит как что-то такое, что сложно сказать. И это правда не так, но...       Чуя провёл последние несколько лет своей жизни гораздо более спокойно, живя в состоянии почти постоянного отрицания, чтобы не признавать тот факт, что ему страшно.       И как результат? Большинство людей вокруг него направляли свою энергию на то, чтобы давить на него, насколько он болен, неосознанно заставляя всё ощущаться ещё хуже. Но Дазай этого не делает.       Каким-то образом он просто знает, что не должен, и это тихое заверение, говорящее Чуе, что у него всё хорошо, хотя ни один из них не может знать этого наверняка... Это многое значит.       — Что ты хочешь?       Это такой простой вопрос, и... Чуя отвечает.       — ...Поцелуй меня?       Грудь Дазая сжимается от тоски, и выражение его лица сразу смягчается. Он отстраняется назад, приподнимая подбородок Чуи.       — Это довольно требовательно, — полушёпотом говорит он, проводя большим пальцем по нижней губе Чуи, и его улыбка такая ласковая. — Почему же я должен?       Чуя невольно улыбается в ответ, прижимаясь к Дазаю и обнимая его за шею другой рукой.       — Ну... я думал, тебе нравится целовать меня?       — Нравится... — задумчиво произносит Дазай со вздохом, — но ещё ты вроде как капризный... — он ухмыляется, обращая внимание на то, как от этого слова у Чуи загораются глаза. — Так что мне приходится время от времени доставлять тебе неприятности.       Пальцы Чуи сжимаются на чужом затылке, заставляя того наклониться вперёд ровно настолько, чтобы их дыхание смешивалось, а носы оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.       — Пожалуйста?       В голосе рыжего слышится такое нетерпение, такое желание, что, ну... Дазай не может отказать ему, даже ради того, чтобы подразнить.       Он наклоняется одновременно с Чуей, используя свою хватку на чужой челюсти, чтобы поднять лицо рыжего, и когда их губы соприкасаются, Чуя просто тает в нём, используя свои руки вокруг шеи Дазая, чтобы притянуть себя ближе, их ноги переплетаются под простынями. И самое приятное, что Чуя всегда находил в поцелуях Дазая, когда они лежали — это то, что он может подтянуться и притвориться, что они одного роста, даже если это означает, что пальцы его ног находятся на одном уровне с голенями Дазая.       Это мягко, неторопливо, и то, как ладони Дазая расходятся по пояснице Чуи, пальцы впиваются в его кожу и прижимают ближе к себе, пока они не оказываются грудь к груди, руки Чуи тянут его за волосы...       Но Чуя не удовлетворён — не тогда, когда он знает, каково это, когда губы Дазая находятся на нём, чувствовать себя удерживаемым, пленённым и принадлежащим. Он чувствует себя таким живым, и даже если это не то, что у Чуи может быть прямо сейчас, это то, чего он хочет.       И Дазай настолько потерялся в том, каков Чуя на вкус, как приятно тот ощущается рядом, в мягких вздохах, которые Чуя издаёт напротив его губ, что это почти не поражает его, когда Чуя прижимается ближе, в нуждающемся ключе шепча ему в губы:       — Дазай...       Он слегка улыбается, позволяя себе быть немного снисходительным, и скользит рукой вниз к бедру Чуи.       — М-м?       Слова произносятся в темноте напротив его губ задыхающимся шёпотом:       — П-поцелуй меня как следует.       Чуя вообще не понимает того, как Дазай мгновенно замирает рядом с ним. Он злится на Чую за то, что тот давит? Это же просто поцелуй, верно? Это не может быть слишком далеко.       — ...Дазай?       Это не одно и то же.       "Ты ведёшь себя как идиот, — внутренне рычит он на себя, — Это не одно и то же".       Это был Чуя.       Единственный человек в жизни Дазая, который никогда не причинит ему вреда. Не намеренно.       И он взбешён своей собственной реакцией, тошнотой, скручивающей его внутренности, тем, как его сердце колотится в груди, и он просто хочет—       Дазай не знает, чего он хочет, но, как бы сильно он ни хотел Чую, он знает, что не хочет продолжать.       Но, в какой-то момент, Дазай забыл о самосохранении. Сейчас он его не находит.       Чуя находился в тишине в течение трёх долгих секунд, пытаясь понять, что такого он сказал.       — ...Ты в по—?       Он обрывается с тихим вздохом удивления, когда его внезапно переворачивают, и Дазай оказывается над ним. Одна рука того лежит на простынях, чтобы поддерживать себя, в то время как другая держит запястье Чуи в тисках напротив матраса, прижимая рыжего так сильно, что Чуя не может отрицать того факта, что ему это нравится, но—       Это грубо, даже для Дазая. Почти больно.       — Даз—       А затем... Дазай целует Чую как следует.       Это иначе. Дазай целовал Чую десятками разных способов, но так не было никогда.       Это сильно. Дазай посасывает нижнюю губу Чуи, пока та не распухает и не начинает болеть, зубы царапают его язык, когда оба их языка двигаются вместе.       И каждый раз, когда Чуя пытается пошевелиться, то снова оказывается придавленным, пока Дазай не ложится между его ног, всем своим весом надавливая на Чую. И обычно рыжий не имел бы ничего против этого. Прямо сейчас он до сих пор не уверен, что имеет что-то против, но...       Он не может двигаться.       Когда он пытается поднять вторую руку, она оказывается зажатой чужой над его головой. Его запястья достаточно тонкие, если сравнивать, и Дазай может обернуть свои пальцы вокруг них обоих всего одной своей рукой, и... в это время его другая блуждает вниз к бедру Чуи.       И обычно Чуе бы нравилось это, но... Что-то не так. Он может чувствовать это просто по тому, как напряжён Дазай напротив него, как пальцы того фактически ставят синяки на запястьях Чуи от того, сколько силы он использует.       — Что... — Чуя пытается заговорить напротив чужих губ, он озадачен и приглушён, но затем Дазай опускает свои бёдра, и рыжий издаёт непроизвольный стон, его позвоночник слегка выгибается от трения между ними, и он в противоречиях.       Это то, чего он хотел. Чувствовать себя желанным, быть удерживаемым и привыкшим к тому, что ему не нужно думать—       Но постепенно это превращается в нечто иное.       Дазай говорил, что это никогда не должно быть больно.       И сейчас это не больше боли, чем удовольствия, но каждый раз, когда Чуя пытается пошевелиться, пытается что-нибудь сказать, на его запястья давят всё сильнее, и он начинает чувствовать — и он не может поверить, что на самом деле думает об этом, но —       Чуя вроде как начинает чувствовать себя немного испуганным.       И это странно. Он не должен так себя чувствовать. Это Дазай. Даже когда Чуя сжимает пальцы под его хваткой, пытаясь вернуть в них хоть немного чувств, то знает, что он в безопасности.       ...Верно?       Но когда рука Дазая скользит под футболку Чуи, а пальцы царапают его бедро, заводя то вокруг своей талии, рыжий начинает чувствовать небольшую...       Панику.       Потому что хочет ли он Дазая? Очевидно. Очень сильно.       Но не тогда, когда тот такой, не тогда, когда что-то происходит, и Чуя не понимает, о чём тот думает. И Чуя сейчас не такой крепкий, как раньше, так что боже, даже если он не хочет признавать это, давление вокруг его запястий реально начинает становиться болезненным.       — Дазай... — он изо всех сил пытается повернуть голову в сторону, перевести дыхание, попытаться вставить хоть слово. — При... притормози... — он не успевает закончить фразу, потому что Дазай с силой берёт его за подбородок, втягивая обратно в поцелуй. И Чуя кое-что замечает.       Взгляд Дазая... он не здесь.       Он очень, очень далеко.       Чуя никогда не видел его таким раньше, и... он не понимает... а рука Дазая скользит вниз, кончики его пальцев касаются кромки боксеров Чуи, и...       Чую внезапно поражает реальность того, что в своём нынешнем состоянии он не сможет остановить Дазая. И это знание беспомощности... оно начинает звенеть тревогой, и Чуя никогда не подозревал, что она может быть рядом с ним, и...       Слово "стоп" теряется где-то у губ Дазая. Только когда пальцы того начинают погружаться под нижнее бельё Чуи, он, наконец, делает единственное, что может придумать, чтобы привлечь чужое внимание. Он опускает ногу на заднюю часть ноги Дазая, надавливая достаточно сильно, чтобы тот поморщился, и когда Дазай отстраняется, то слышит:       — К-красный, ладно?!       Впервые за несколько минут Дазай действительно видит его.       И когда он смотрит вниз—       Чуя бледен, глаза широко раскрыты, и он выглядит…       Он выглядит испуганным, и у Дазая резко кровь стынет в жилах.       Нет.       Он мгновенно слетает с него, и Чуя немного дезориентирован, садясь, в пальцах всё ещё ощущается онемение, когда он шевелит ими, пытаясь вернуть в них хоть какое-то чувство.       — Дазай, какого хрена—?       Но затем Чуя останавливается.       Дазай уже даже не на кровати, вот как быстро он пришёл в себя — он стоит спиной к противоположной стене, и...       Чуя никогда не видел его таким.       На его лице не осталось ни капли краски, глаза широко раскрыты, и он выглядит ещё более испуганным, чем Чуя чувствует себя.       Чуя смотрит, пытаясь сообразить, потому что всё это как снег на голову, и он знает, что есть что-то, что он упускает, но он просто не знает, что именно.       — Что..?       — Прости меня.       Его голос такой тихий, такой слабый, что его почти не узнать, и Чуя всё ещё в неведении, но он быстро переходит от чувства страха и замешательства к просто...       Печали.       — ...Что случилось?       Дазай не отвечает, его губы дрожат, когда он опускает лицо в ладони, и тогда Чуя видит, что дрожат не только его губы —       Дазай весь дрожит.       — Прости... Пожалуйста, прости меня...       — Подожди... — Чуя мотает головой, все остальные эмоции уступают место беспокойству, и он встаёт с кровати, пытаясь подойти к нему. — Всё нормально, это просто... появилось из ниоткуда, — он протягивает руку, чтобы дотронуться до руки Дазая в попытке успокоить его, но Дазай вырывается с рычанием, съёживаясь ещё сильнее.       — Это не нормально! — Чуя отпрянул, но не от страха, а просто от удивления, потому что Дазай очень быстро колеблется между эмоциями, но тот интерпретирует это действие иначе. И он выглядит таким отвращённым и ненавидящим себя. — Бля, Чуя, про—       — Не извиняйся, — обрывает его Чуя, пытаясь снова, и на этот раз Дазай позволяет ему дотронуться до себя, даже если это просто осторожные круговые движения по рукам. — Что я сделал?       Тот рьяно мотает головой, в его груди тяжелеет.       — Ты ничего не сделал, это не—       Чуя делает глубокий вдох, и он берёт свои следующие действия из невероятного источника. Он делает то, что давным-давно делал его отец.       — Я пойму, если тебе нужна минутка, но в конце концов тебе придётся мне рассказать.       Дазай не совсем привык к этому.       К тому, как Чуя нежно потирает его руку. К тому факту, что тот не злится.       Особенно не к тому факту, что тот не пытается агрессивно добиться от него ответа. Что было бы справедливо, после того, что—       — ...Ты сказал, чтобы я поцеловал тебя как следует, — бесцветно повторяет Дазай. Из-за того, как он опустил голову, волосы закрывают всё так, что почти невозможно оценить выражение его лица.       И из-за того, как Чуя смотрит на него, он знает — они оба знают —       Это не похоже на то, когда Дазай делает это как следует.       Бывает ли Дазай иногда груб в постели? Да, и Чуе это нравится. Но это было не грубо, это было.. Агрессивно.       — Так?       Дазай крепко зажмуривается, пытаясь контролировать дыхание.       — Это правда не так, как я хотел рассказать об этом.       Чуя некоторое время молчит.       Были дни, когда ему только поставили диагноз — и заметьте, это было вскоре после смерти его матери, — когда он был так зол, так замкнут, печален и напуган, что никто не знал, как с ним справиться.       Взрослые не знают, как справиться с мыслью, что ты можешь умереть в любой момент.       Будучи тринадцатилетним, Чуя набрасывался, отталкивал всех, регрессировал в зрелости своих лет, до такой степени, что почти никто не знал, как с ним обращаться.       Его отец всегда старался быть терпеливым, даже когда это было трудно.

// «Дорогой, я никогда не буду сердиться на тебя за то, что ты боишься.» //

      Чуя наблюдает, как Дазай медленно сползает по стене, садится на пол, и... он опускается вниз вместе с ним, садясь на колени перед чужими ногами.

// «Я просто не хочу, чтобы ты оказался в самой гуще всего этого один». //

      Чуя протягивает руки, скользя ладонями по ладоням Дазая, чувствуя, как пальцы того дрожат, и делает медленный вдох.       — Осаму.       Чуя зовёт его так не часто, но это всегда очень успокаивает, когда он это делает. Никто другой не говорит это так, как он. Это не сурово. Он не говорит ему, что Дазай сделал что-то не так. Он не просит о чём-то, ему просто...       Ему просто не всё равно, и знать это, особенно сейчас, гораздо важнее, чем Дазай мог бы когда-либо объяснить.       — Посмотри на меня.       Дазай делает это, даже если ему требуется очень много усилий, чтобы поднять голову, и когда они встречаются взглядами, Чуя тянет руки Дазая вверх, прижимая ладонь своего парня к своей щеке.       — Я в порядке, — мягко успокаивает его Чуя.       Конечно, это не так. Он всё ещё немного напуган, сбит с толку, и боже, он так чертовски обеспокоен, потому что Дазай выглядит таким, бляха, сломленным и печальным, и Чуя не знает, как это исправить.       Дазай судорожно сглатывает, его пальцы слегка сжимаются вокруг челюсти Чуи, очень робко.       — Я не... — его голос колеблется, он нехарактерно грубый, и Чуя кивает, поворачивая своё лицо к руке Дазая, прижимаясь губами к его ладони — так нежно, что Дазай почти разражается слезами прямо здесь и сейчас.       Но он этого не делает.       — Я знаю, солнце, — мягко успокаивает его Чуя, — я знаю, что ты не хотел.       Дыхание Дазая глубокое и неровное. Очевидно, он планировал однажды рассказать Чуе об этом. Если бы в этом возникла необходимость. Определённо не сейчас, когда Чуя уже имел дело с гораздо более важными вещами, но...       — Кажется... — медленно начинает Дазай, его голос хрипит, — Кажется, со мной кое-что произошло.       Чуя немного озадачен этим, так как даже Дазай не уверен насчёт этого.       — И то, что я сказал... напомнило тебе?       Дазай прикусывает щёку, так сильно, что боль в некотором роде заставляет его мысли успокоиться.       — Пе... — он прочищает горло, заставляя себя говорить спокойно, строго, просто как метод покончить с этим и не делать так, чтобы это звучало настолько плохо. — Первая девушка, с которой я был... она часто так говорила.       Этот ответ звучит так невинно, что оно вообще не соответствует крайности реакции Дазая.       — ...И это плохое воспоминание для тебя? — они не так уж много говорили о других людях, с которыми был Дазай. Тот всегда шутил по этому поводу, так что это никогда не казалось настолько серьёзным.       — Честно? — Дазай тяжело вздыхает. — Я почти ничего не помню.       Чуя не знает, что об этом думать. После всего, что Дазай объяснил ему о своих школьных годах, он почти ожидал чего-то о пьяном угаре — что само по себе может быть травматичным, так что Чуя понимает, но... он правда сомневается, что Дазай — тот человек, который видит это таким образом.       — Она сделала тебе что-то плохое? — медленно спрашивает Чуя, пытаясь найти что-нибудь, что он мог бы связать с такой неопредёленной, но объективно пугающей фразой, как —

// «Кажется, со мной кое-что произошло.» //

      — ...Она была на шесть лет старше меня.       Чуя пытается обработать это. На шесть лет старше. Это было... пятнадцать и двадцать один? От мысли об этом ему становится откровенно не по себе, но Дазай всегда намекал, что он был вроде как молод, так что это единственное, что имеет смысл.       Он принимает решение молчать, просто ждёт, что Дазай продолжит говорить. И когда тот это делает, каждое слово бьёт по Чуе сильно.       — Я сомневаюсь, что действительно был готов, — Дазай чувствует этот сокрушительный уровень истощения, когда объясняет это, и нет, он чувствует не только это. Стыд, тревога, гнев — всё это здесь, но усталость намного тяжелее, чем всё остальное. — Но мне казалось, что я должен был хотеть этого, так что...       Так что он просто...       Дело не в том, что Чуя не верит ему, он верит, просто так странно слышать это от Дазая. С самого начала парень Чуи всегда казался очень уверенным и расслабленным, когда дело доходило до секса. Трудно представить, что он так чувствует себя по этому поводу, но—       — Когда она поняла, что мне это не нравится... — Дазай делает паузу, прижимая язык к нёбу, пока не убеждается, что может говорить нормально. — Она сказала, чтобы я...

// «Поцелуй меня как следует.» //

      Когда ему это не нравилось.       Потому что он не был готов.       Когда Чуя смотрит на их руки, то видит, что пальцы Дазая до сих пор дрожат, и... такое чувство, что его внутренности не могут перестать сжиматься.       — ...Сколько тебе было, Осаму?       Дазай прислоняется головой к стене, его глаза закрыты, и он, наконец, сжимает свои пальцы вокруг пальцев Чуи, будто ему просто нужно...       Что ж, он не знает, что ему нужно.       — ...Я почти уверен, что мне было тринадцать.       Чуя становится абсолютно неподвижным, его глаза расширяются.       Тишина длится так долго, что у Дазая по-настоящему есть достаточно времени, чтобы испугаться её и того, что она означает. И когда он, наконец, открывает глаза, опуская подбородок вниз, чтобы посмотреть на лицо Чуи...       Тот выглядит очень злым.       Злее, чем Дазай мог бы себе представить.       Его первый инстинкт — думать, что Чуя злится на него, и он не уверен, почему, потому что Чуя не такой, но обычная реакция практически каждого человека за пределами Фукузавы и его отца была —

// «Ничего себе, а ты был маленьким похитителем женских сердец, да?» //

      — ...и я заставил тебя подумать об этом?       Дазай тяжело сглатывает, его грудь сжимается, когда он слышит, с каким раскаянием звучит Чуя.       — Это не твоя вина, я...       Между ними воцаряется тишина, и Чуе нужно время, чтобы проглотить собственные угрызения совести и сосредоточиться на Дазае.       — Девушка, — Дазай делает глубокий вдох через нос, пытаясь выплеснуть всё это сейчас, потому что он просто не хочет говорить об этом снова, — Та, в Лондоне...       Тошнота обрушивается на Чую, как тяжёлый груз.

// «Я не хотел целовать её.» //

      — Это была она?       — Нет, нет... — Дазай не знает, как к этому подойти. В какой-то момент, когда у тебя так много проблем, ты начинаешь думать, что люди будут просто... возмущаться общим фактором, лежащим в основе всего этого.       Тобой.       Даже если это не логично, но из-за этого вслух сказать труднее.       — Киёми — младшая сестра Саяко. Раньше мы были друзьями... — Дазай морщится, отводя взгляд.       — Что она там делала?       — ...Следила за мной, наверное, — беззаботно отвечает Дазай, стараясь говорить буднично, в то время как Чуя выглядит неподдельно встревоженным.       — Она что?       — Это сложно.       — Я... — бормочет Чуя, стараясь не слишком остро реагировать, не тогда, когда Дазай выглядит таким хрупким, но это очень хреново. — Чего она хотела? Как получилось, что в итоге вы..?       И это воспоминание до сих пор тяжёлое для него. Каждый раз, когда он вспоминает, как она выглядела под ним, его желудок переворачивается, а сердце сжимается от боли. Но теперь это окрашено чувством вины, потому что...       Потому что Чуя был так обижен и зол, а Дазай...       Чуя оставил его там.       — Она... — Дазай стискивает зубы. — Видела меня с тобой, и она была убеждена... что я гей, — он видит выражение лица Чуи и быстро добавляет, — и меня это вообще не волновало, но... она подумала...       — Подумала что?       Боже, теперь, когда Дазай должен сказать это вслух, это звучит безумно.       — Что я всё время в секрете был геем, и до этого просто... притворялся.       Чуя сидит в этом, переворачивая слова в голове, и он пытается ничего не чувствовать, пока нет, потому что он не знает, куда Дазай заведёт с этим.       — Притворялся в..?       Дазай по-прежнему смотрит вниз, в пол.       — Будто я использовал Саяко для эксперимента.       Чуя обнаруживает, что потерялся в ошеломлённом молчании, словно гнев — это слишком сильно для него, так что пока он его не чувствует, поэтому просто сидит в шоке.       — И это закончилось тем, что..?       — Она хотела, чтобы я это доказал, — вспоминая это, Дазай чувствует себя таким глупым и слабым из-за того, что что-то вроде этого сработало. — И я говорил себе, что сделал это, потому что она собиралась продать наши фотографии, и я не хотел, чтобы тебе пришлось иметь дело с этим, но... — Дазай обрывается, чувствуя легкую тошноту и потерянность, потому что он правда не был готов к этому разговору.       Он всегда чувствовал себя неправильно, держа это при себе и не рассказывая — хотя теперь, когда он знает, что Чуя скрывал от него, он чувствует себя немного менее виноватым, — но Фукузава всегда говорил, что Дазай не обязан рассказывать. Что ему следует подождать, пока он не почувствует, что ему комфортно об этом говорить.       Но после того, что он только что сделал с Чуей, он сомневается, что может двигаться дальше, не объяснив, потому что...       Боже, он боролся с сокрушительным, подавляющим стыдом в течение последних десяти минут, с желанием стошнить, поцарапать себя.       И он отчаянно хочет, чтобы Чуя понял, что он не не хотел, только не так.       — Она сказала, что расскажет тебе, — наконец признаётся Дазай. — И я...       Чуя не может обижаться на него за это. Не после того, сколько собственных секретов он хранил. И он не уверен, какую правду он бы предпочёл. Что Дазай просто захотел поцеловать какую-то девушку, потому что она была там, и тот был растерян, или что это было из-за чего-то—       Чуя изо всех сил пытается сохранять спокойствие, потому что он не может понять, почему кто-то сделал что-то подобное с ребёнком, почему Дазай очень явно никогда не получал никакой помощи, почему—       Почему всё это вообще произошло.       — Я не хотел, чтобы ты знал, — признаётся Дазай, уставившись в пол. — И я знаю, что причинил тебе боль, когда не объяснил, — чёрт, когда Дазай вспоминает выражение лица Чуи, это ранит больше, чем что-либо. — Но я не... знал, как.       Он до сих пор не знает.       И прошло так много времени с тех пор, как Чуя вообще что-то говорил, что он начинает нервничать.       — ...Киёми тоже тебе это сказала, да? В ту ночь?       На выражение лица Дазая больно смотреть, и когда он кивает, у Чуи щемит в груди.       — Прости меня, я—       — Ты не знал.       — Это не значит, что всё нормально—       — Чуя, — голос Дазая срывается, и слышать его таким разбитым поражает, — это также не делает то, что сделал я, нормальным.       Чуя замолкает.       Это усложняет то, что сделал Дазай.       Напугал ли он Чую? Да. Было ли его согласие в опасной близости к тому, чтобы быть нарушенным? Абсолютно. Чёрт, в последнюю минуту или около того, у Чуи не было возможности что-либо сказать, и в этом смысле согласия не могло быть, но...       Это не значит, что Чуя находится за пределами понимания того, что делал Дазай.       — Почему ты не хотел, чтобы я знал?       Дазай изо всех сил пытается найти правильные слова, но единственные, которые он придумывает, что ж...       — Я не хотел, чтобы ты видел меня таким.       ...Чуя слишком хорошо знаком с этим чувством.       И его голос звучит так мягко:       — Видел тебя каким?       Дазай сильно прикусывает себя за щёку.       — Как кем-то... — он судорожно сглатывает, ощущая на языке привкус железа, смешанный с едким чувством стыда. — Как кем-то, с кем случаются такие вещи.       Собственное понимание Дазая своей сексуальности всегда происходило из доминирования. Контроля. Это даёт ему уверенность в себе, чувство безопасности. И мысль о том, что его будут считать слабым, тем, кем можно воспользоваться, использовать, это...       Это заставляет его чувствовать себя нежеланным. Это подрывает его чувство собственного достоинства, личность, которую он проецирует на других.       — Осаму... — Чуя поднимает одну руку из руки Дазая, осторожно поглаживая подбородок того, будто боится, что слишком быстрое движение или слишком сильное давление могут его расстроить. Но Дазай наклоняется к прикосновению, словно это единственная надёжная вещь в мире. — Ты никогда не был "таким человеком", — большой палец Чуи сгибается под чужой челюстью, поднимая лицо Дазая вверх. Когда их глаза встречаются, Дазай сломлен, открыт и потерян, а Чуя неотступен, одобрение в его взгляде переполняет, оно неожиданно, и Дазай не может объяснить дрожащее, неустойчивое облегчение, распространяющееся в его груди. — Ты был ребёнком.       У Дазая пересохло в горле, и он просто наклоняется плотнее к прикосновению Чуи, его губы дрожат.       — Я не чувствовал себя таковым.       Вторая рука Чуи поднимается, обхватывая другую сторону лица Дазая, и его парень рушится в этом, опускаясь вперёд, пока их лбы не прижимаются друг к другу.       — Это не значит, что ты им не был.       Дазай закрывает глаза.       Не думать о том человеке, каким он был тогда, легко. Винить себя.       Это было в значительной степени то, что делали все остальные, и хотя Дазай стремится отклониться от ожиданий, трудно не следовать примеру.       — Это звучит хуже, чем было на самом деле.       Преуменьшать это — инстинкт, хотя, возможно, и не очень полезный, потому что он не хочет, чтобы Чуя начал относиться к нему как к раненому щенку, но...       Боже, это успокаивает, когда Чуя просто держит его лицо вот так.       — Я сомневаюсь, что ты можешь заставить это звучать хуже.       — Всё нормально—       — Она дала тебе сказать "нет"?

| ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД |

      — Знаешь что? — она вздыхает, заправляя волосы за уши и садясь, — Просто забудь об этом.       Дазай моргает, в замешательстве уставившись в потолок. Ему легче смотреть туда, а не на неё.       Он предполагает, что это должно быть из-за какой-то ошибки с его стороны, и это справедливо, потому что он абсолютно не понимает, что делает.       — Я—?       — Зачем вообще заморачиваться, если ты собираешься вести себя так, будто даже не хочешь этого? — она поворачивается к нему, стоя у двери, обхватив себя руками. — Ты когда-нибудь задумывался о том, как я себя из-за этого чувствую?       Дазай приподнимается на локтях. Его школьная рубашка расстёгнута, и обычно... он никогда не видел ничего такого в том, чтобы быть голым, но прямо сейчас это ощущается... некомфортно.       — Я просто... устал, — это похоже на точное описание, и Дазай предполагает, что это должно быть правдой. В последнее время он сам на себя не похож. Он не шутит. Его оценки упали, что необычно для него, даже когда он не старается. Он почти не разговаривает со своими друзьями.       Серьёзно, если бы его семья не наняла Саяко, он, вероятно, вообще ни с кем бы не общался.       Хотя не то чтобы они так уж много разговаривают, когда остаются наедине.       Он считает, что это из-за его родителей. Вероятно, это имеет какой-то скрытый эффект, верно?       — Ты... устал? — медленно повторяет Саяко, прищурившись. — Ты действительно думаешь, что я в это поверю?       Дазай смотрит на неё, чувствуя, как медленно он соображает. В такие моменты его вроде как уносит очень далеко, а когда они останавливаются, ему требуется время, чтобы прийти в себя.       — Я не спал прошлой ночью.       — Ты подросток, — возмущается она, нагибаясь, чтобы поднять блузку. — Неужели я правда настолько страшная?!       — Нет, — по рефлексу отвечает Дазай.       Потому что объективно это не так. Её волосы длинные, мягкие, тёмные, и ему нравится пробегать по ним пальцами. У неё красивое лицо, большие глаза, пухлые губы. Серьёзно, теперь, когда Дазай привыкает к тому, как она чувствуется под его руками, ему действительно нравится то, как ощущается её тело, даже если половину времени он не совсем знает, что с ним делать.       И это своего рода порочный круг, который заставляет его чувствовать себя глубоко в тупике. Ему не нравится признаваться в том, когда он не в своей тарелке. Он не привык чувствовать себя в неведении по поводу чего-то, и это, как он предполагает, является причиной дискомфорта. Чем больше он будет делать это, тем быстрее он с этим справится.       Так она всегда говорит, и он не может отрицать логику этого аргумента.       И когда он пытается съехать на усталости, стрессе или просто на желании на самом деле сделать домашку, она всегда возвращается к одному и тому же.       — Знаешь... — её пальцы дрожат, когда она застёгивает блузку, будто его незаинтересованность причинила ей огромную боль, и его желудок сжимается от чувства вины. — В моей школе полно мальчиков, которые были бы счастливы... Мне... мне это не нужно...       И когда её голос начинает ломаться, Дазай срывается с места, вставая с кровати. Он ассоциирует женщин и слёзы с девушками, которые постоянно входят и выходят из жизни его отца, и...       И он не хочет быть таким.       Напоминание о других мальчиках, о тех, кто старше, о парнях, которые знают, что они делают, никак не помогает его уязвлённому самолюбию или смятению, бушующему внутри него.       Но это ведь нормально, да? Потому что он учится?       Его пальцы обхватывают её запястье, тонкие и нежные по сравнению с его собственным, и он возвышается над ней почти на восемь сантиметров, заставляя её казаться маленькой во всех отношениях. Это недавняя перемена. До того, как он резко вырос прошлым летом, он был ниже её, но после того, как он вырос на пятнадцать сантиметров за три месяца, ну...       Казалось, после этого всё изменилось.       Когда они снова ложатся в постель, он прижимает её, и она не против — она никогда не против, — даже когда его руки впиваются в её запястья слишком сильно.       Но это помогает.       Напоминание о том, что именно он контролирует ситуацию. Что она не какое-то огромное, подавляющее существо, и он может остановиться и начать это, когда только захочет.       Он может сказать "нет".       Это дрожащее, слабое напоминание, когда он борется с желанием отшатнуться от голой кожи, заставляя себя погрузиться в это, полагаться на инстинкт, а не на мысли.       Даже когда он этого не хочет.       И когда её пальцы впиваются в его плечи, он знает, что не хочет. Даже если это ненормально, даже если это означает, что с ним что-то не так.       Дазай не хочет быть здесь.       Но он не хочет, чтобы она уходила.       Когда она выходит за дверь, позади ждёт пустой дом, и ему не остаётся ничего, кроме как думать.       А когда он думает, это всегда заканчивается тем, что он истекает кровью на полированных плитках, возится с бинтами, а его пальцы дрожат, пока он обижается на себя за то, что просто не—       Что просто не сделал это.       Он мог бы позвонить брату. Одасаку ответит. Ну, может быть, не с первой попытки, но если Дазай позвонит дважды подряд, тот всегда ответит — потому что тогда он знает, что это серьёзно.       Но достаточно ли это серьёзно, если это просто потому, что он чувствует себя так?       Дазай сомневается, что смог бы справиться с этим, если бы это было иначе. Так что он просто... предпочёл бы не знать.       Но в итоге, когда всё заканчивается, она уходит.       И Дазай оказывается в том же самом месте.       Свёрнутый калачиком на полу в ванной, впиваясь пальцами в голени, свирепо глядя на своё отражение на полу, пока борется с желанием снова стошнить.       — Что, мать твою, с тобой не так? — хрипло шепчет он слабому призраку самого себя, желая впиться пальцами в мраморную плитку и вместо этого расколоть её... но кожу легче.       Какого хрена он это делает?       В тот вечер он туго обмотал шею бинтами. Впервые они забрались выше воротника рубашки.       Он засыпает там, а не в своей постели, холод плитки под кожей успокаивает оставшуюся боль.       Он не выключает свет, он просто лежит, закрыв глаза, и в момент полного и абсолютного истощения он думает про себя —       "Я больше не хочу быть здесь".       Не просто здесь. Вообще нигде.       Он не хочет думать. Не хочет чувствовать. И он знает, что если поднимется наверх, в главную ванную комнату, ответ будет прямо там, скрытый в аптечке.       Но он слишком устал.       Не сегодня.       Может, завтра, может, до или после школы. Это вообще не имеет значения, он находится на бесконечном отрезке возможностей, потому что нет никого, на кого можно было бы надеяться, что тот остановит его, и...       Сделать это, наверное, будет легче, когда голоса в его голове будут кричать, что...       Что он счастливчик.

| НАСТОЯЩЕЕ |

      Дазай продолжает мотать головой, хотя он вообще ничего не говорит, его губы дрожат.       — Дазай—       — Она никогда меня не заставляла, — он закрывает глаза, заставляя себя успокоиться, даже если это кажется невозможным. — Это была... это была моя—       — Нет.       Руки Чуи не похожи ни на чьи другие. Они маленькие, обманчиво сильные, и они ощущаются уютно, по-домашнему, когда прижимаются к его лицу, будто они каким-то образом сдвигают крошечные, невидимые трещины под его кожей обратно на место.       Он наклоняется к этому, отчаянно держась за спасательный круг посреди всего остального.       — До недавнего времени я даже не понимал, что с этим было что-то не так, — шепчет Дазай в темноту, желая, чтобы этого было достаточно, чтобы это показалось пустяком, но...       Это вообще не кажется пустяком. Оно давит на него, как тяжёлый груз, который он никогда не сможет нести сам.       И, что ж... никто другой в его жизни никогда не казался особо заинтересованным в том, чтобы помочь ему нести его.       Но это не то, что случилось в этот раз.       — Что тебе нужно?       Это не обвиняющий вопрос. Не так, как это обычно слышал Дазай.       Прямо сейчас это просто кажется...       — Я не... — он пытается показать, что ценит это, но у него нет ни единой, блять, зацепки. — Я правда не...       Он не знает.       — Это ничего не меняет, — Чуе странно говорить это, несмотря на эмоции, бурлящие в нём. Боль, страх и гнев, необходимость каким-то образом пробить стекло между собой и прошлым, стереть то, что произошло, потому что он никогда не хотел видеть Дазая таким раненым.       Дазай не смотрит на него, и в его глазах такая мука, что Чуя чувствует это в своей груди, и он не знает, как это исправить, он сомневается, что вообще может, но он не хочет, чтобы Дазай был один в этом.       Он наклоняется ближе, снова прижимая их лбы друг к другу, его большие пальцы гладят щёки Дазая, и когда тот начинает съёживаться и чуть отстраняться, его желудок сжимается, заставляя задуматься, не сделал ли он что-то не так, и Дазай бормочет тихим, совершенно сломанным голосом —       — Я никогда не хотел быть таким.       Мозг Чуи не совсем понимает, что тот имеет в виду, но он пытается.       — Таким... каким?       Дазай тяжело сглатывает, и он так глубоко в этом, что просто не видит выхода из этого чувства.       — Всё началось с... с того, что она сказала, что просто... покажет мне, что делать...       Понимание сильно бьёт по Чуе, а затем у него всё внутри опускается.

// «Если хочешь... я могу показать тебе.» //

      — Осаму... — Чуя наклоняется, и Дазай не останавливает его, он наоборот раскрывает свои объятия шире, позволяя Чуе придвинуться ближе, даже когда знает, что должен оттолкнуть его. И когда рыжий придвигается вперёд, пока не садится на колени Дазая на полу, он обхватывает того за спину, прижимая ближе к себе, но не крепко — будто боится сейчас приложить какую-либо силу. — Ты совсем не такой, — Чуя говорит тихо, но настойчиво, их носы соприкасаются, когда он обнимает Дазая за шею.       — Я... — его голос срывается, слёзы так близко под веками, но их пока нет.       — Ты никогда не настаивал на том, чего я не хотел, — Чуя поворачивает голову, прижимаясь лбом к виску Дазая, — Ты заботился обо мне.       Что-то в этом из последней фразы ломает его.       Слеза, наконец, срывается, блуждая по его щеке, и его дыхание всё ещё прерывистое и болезненное, словно он находится в конце марафона, в котором никогда не хотел участвовать.       — Но—       — Я знал, что я в безопасности, — заверения Чуи звучат очень просто, но это не так. Они тяжёлые и медленные, как тёплые волны, набегающие после отлива, и Дазай охотно тонет под ними, отчаянно желая в это поверить. — И что я был с тем, кого любил.       Серьёзно, это всё, что вам нужно для вашего первого раза.       Дазай поражён этим, потому что он знал тогда, что любит его, но никогда не понимал, что Чуя тоже.       — Ты..?       Пальцы Чуи гладят его волосы, и Дазай вздрагивает, съёживаясь, его руки сжимаются.       — Я знал это очень давно, — признаётся Чуя, но не потому, что это не смущает, а потому, что если это то, что Дазай должен услышать, то ему всё равно на смущение. — Я просто... немного упрямый, и я всё время очень злился на тебя—       — Немного?       Чуя тихо фыркает, целуя его в лоб.       — Но я знал, что не хочу никого другого так сильно, как тебя.       Но это было больше, чем просто желание.       Дело было в том, что даже когда Дазай вызывал у него огромную злость или смятение, или какие-то промежуточные эмоции, он заставлял Чую чувствовать себя настоящим. Самостоятельным, полностью сформированным человеком, а не мешком с симптомами и сканами, упакованным в красивую, травмирующую маленькую сумку.       — Ты тоже "это" значишь для меня.       Отсылка к тому, что сказал Дазай в тот день, крича под дождём и чувствуя себя беспомощным перед тем, как сильно он нуждался в нём. Это заставляет его опустить своё лицо на плечо Чуи, медленно поворачиваясь, пока его нос не прижимается к чужой шее сбоку.       — Ты заслуживаешь кого-то намного лучше.       Это звучит как самоуничижительная шутка, но это не так. Он говорит искренне. Может, Ширасэ и конкретно понизился в рейтинге, но...       Бывают моменты, когда Дазай задаётся вопросом, не была ли бы жизнь Чуи немного легче, если бы тот всё ещё был с кем-то вроде Тачихары.       — Я не уверен, — Чуя не был тем, кого Дазай когда-либо считал нежным. Тот безрассуден, раздражителен, склонен срываться, когда теряет терпение. Но прямо сейчас он — всё, что Дазай не знал, что ему было нужно: мягкие проявления нежности и правильные слова, которые шепчут в темноте. — Мне не очень-то везло, но парень, с которым я сейчас встречаюсь... — Чуя обрывается, сильнее обнимая Дазая за шею, когда руки его возлюбленного сжимаются вокруг него, держа его очень крепко, но это не больно. — Он делает меня довольно счастливым.       Дазай не издаёт ни звука, но он дрожит, и Чуя чувствует влагу на своей шее, но ничего не говорит.       Иногда вам просто нужно что-то почувствовать, не указывая на это. Даже если Чуя не может забрать эту боль, он определённо может провести его через неё.       Что он и делает.       Не говоря ни слова, не заставляя Дазая чувствовать себя неправильно или будто это чересчур.       Самое странное, что Дазай уже очень давно не плакал по-настоящему — за исключением той ночи в больнице, когда он ничего не мог с собой поделать, — потому что он всегда думал, что это не принесёт ему ничего хорошего. И сейчас он осознаёт, что уже давно не плакал при ком-то другом—       Он вообще не может вспомнить время, когда кто-то проводил его через это.       Прошлой ночью, в больнице — боже, такое чувство, будто это было сто лет назад, — он до сих пор помнит тот небольшой трепет, который испытал, когда начал думать о Чуе как о своём.       Но теперь он начинает понимать, каково это — принадлежать другому человеку.       Потому что после этого?       Дазай больше никогда никого не захочет.       Раньше это было непостижимо. Даже пугающе, учитывая, что все романтические отношения, свидетелем которых он когда-либо был, впоследствии использовались как инструмент, чтобы навредить друг другу, но...       Он слишком доверяет Чуе, чтобы сейчас бояться этого.       Поэтому он держится крепче, принимая на себя вес Чуи, и он находит утешительную тяжесть в знании того, что этот человек, этот прекрасный, грозный, добрый, раздражающий человек принадлежит ему.       И Дазай делает его счастливым.       Когда слёзы начинают замедляться, а напряжение вокруг плеч Дазая, кажется, немного ослабевает, Чуя снова полушёпотом спрашивает:       — Что тебе нужно?       — ...Поцелуй меня?       Чуя ждёт мгновение, чтобы убедиться, что Дазай уверен, и когда тот не забирает слова назад, Чуя чуть отстраняется, ожидая, пока Дазай поднимет голову. Это занимает у него минуту, но он поднимает её—       И Дазай не знает, что с этим делать.       Ощущение губ Чуи, скользящих по его, снова и снова, затем по его щекам, подбородку, лбу... и Дазай сравнительно больше Чуи, но прямо сейчас он чувствует себя маленьким, обхватывая его, цепляясь за рыжего.       Он никогда раньше не чувствовал себя таким любимым.       И если бы он уже не думал об этом, Чуя шепчет слова ему напротив губ, заставляя Дазая вздрогнуть.       — Я люблю тебя.       Дазай хотел сделать это не так. Он не уверен, что был какой-то особый способ, как бы он хотел сделать это. Или что он когда-нибудь нашёл бы нужные слова.       Но, как оказалось, они всё время были у Чуи.       Они просто сидят так долгое время: Чуя прижимает его к себе, целует, затаив дыхание, шепчет мягкие заверения, пока напряжение в груди Дазая, наконец, не ослабевает.       В конце концов они возвращаются к кровати, и это не вина Чуи, но он вот-вот упадёт, до такой степени, что Дазаю в основном приходится нести его обратно в постель. И тот определённо не имеет ничего против, но Чуя извиняется, пока прислоняется к нему.       — Извини, ты не... — он медленно зевает, его голос срывается, — ты не должен...       Дазай поворачивается, прижимаясь поцелуем к его голове.       — Мне нравится иногда чувствовать себя джентльменом.       Чуя устало улыбается, сдаваясь и позволяя положить себя на кровать, а Дазай присоединяется к нему.       — А в остальное время?       — Ну, если ты спросишь прессу, то разбивающим сердца мерзавцем.       — Капец! — хнычет Чуя, переворачиваясь и прижимаясь к чужой груди, обвивая руками талию Дазая. — Теперь все будут думать, что у меня хреновый вкус в мужчинах!       — Но у тебя и есть хреновый вку—       Его заставляют замолчать ударом по рёбрам, но тот очень утомлённый и вялый.       — Ты испытываешь свою удачу.       Дазай фыркает, его рука опускается на затылок Чуи, поглаживая его волосы.       — То есть?       — Только скажи ещё раз какую-нибудь херню... — ещё один зевок, низкий и боже, такой милый, — о моём парне. Увидишь, что будет.       Дазай издаёт удивлённый смешок, а его сердце пропускает удар, потому что раньше он не слышал, чтобы Чуя называл его так вслух, и вместо растущего чувства паники, которое он чувствовал, когда девушки, с которыми он был, пытались назвать его так...       ...это ощущается очень приятно.       — Но я твой парень.       — Ты меня услышал, — приглушённо рычит Чуя, прижимаясь к его футболке. — К тебе особого обращения не будет. Я надеру тебе зад.       Учитывая, что Чуя чуть не сломал ему челюсть ранее, это не пустая угроза. Лицо Дазая до сих пор немного болит каждый раз, когда он вспоминает о переезде в общежитие.       — И что, ты собираешься избить любого, кто будет говорить обо мне гадости?       — Мгм, — мычит Чуя, его пальцы сжимают футболку Дазая сзади. — В... вот увидишь.       — Чуя, это много людей.       — П... подожди, пока я поправлюсь, — мямлит он, медленно расслабляясь напротив него, — и я дам... по щам... каждому мудаку... в... стране, — вскоре после этого он засыпает на груди Дазая, его дыхание касается передней части его футболки, а Дазай... ещё полчаса назад он был так низко, как только мог добраться.       А сейчас он не может перестать улыбаться.       Потому что Чуя сказал —             "Подожди, пока я поправлюсь".