Everything or Nothing

      Дазай просыпается первым — как обычно, — и отчасти он по-настоящему наслаждается этим. В эти часы он может просто слушать птиц за окном, чувствовать дыхание Чуи, ударяющееся о его грудь, выводя пальцами замысловатые, невидимые узоры на спине рыжего.       Объективно, это стало самой мирной частью его дня.       А смотреть, как Чуя просыпается? Это странно очаровательно — то, как он медленно начинает ёрзать, его ноги слегка пинают ноги Дазая, веки дёргаются от вторгающегося солнечного света, струящегося через окна.       И, впервые, Дазай думает об этом — крошечное семечко в его голове, то, что он даже не осознаёт прямо сейчас, это просто вспышки и образы фантазий, — но позже — месяцы спустя, это станет... чем-то.       Затем, конечно, раздаются звуки. Тихое ворчание и вздохи, когда Чуя поворачивает голову, его щека медленно трётся о футболку Дазая. Прошло чуть больше месяца с тех пор, как Чуя просыпался в его объятиях, но...       Дазаю даже не стыдно сказать, что он запомнил эту небольшую рутину, и он знает точный момент, когда Чуя просыпается.       Это когда одна из его рук сжимается на спине Дазая, будто он внезапно осознаёт тот факт, что находится в объятиях человека, а не на очень удобной подушке. А затем неуклюжее, сотрясающее воздух путешествие его другой руки, что слепо похлопывает по руке Дазая, плечу, затем по лицу, пока пальцы не касаются чужого рта, и он может чувствовать, как Дазай улыбается вопреки своей воле.       Затем, конечно, приходит сонный голос — низкий, немного грубый, и Дазай очень возмущён их ситуацией, потому что это горячо.       — Утра... — мямлит рыжий, его пальцы скользят вниз по подбородку Дазая, и он прижимается ближе, обнимая обеими руками плечи своего парня, чтобы подтянуться, утыкаясь лицом Дазаю в шею.       Тот мычит в ответ, его руки продолжают гладить вверх-вниз по чужой спине.       — Доброе утро, спящая красавица.       Нос Чуи слегка морщится от раздражения, потому что Дазай часто называет его так.       — Ты можешь придумать другое прозвище?       — Что? — Дазай тихо ахает, и в его голосе звучит глубокая обида. — Мне нравится это! Оно подходит!       — Почему?       — Ты много спишь, — улыбается Дазай, и Чуя закатывает глаза, потому что да, без базара, — и, — он поднимает лицо Чуи, поглаживая большим пальцем его скулу, — ты прекрасен.       Несмотря на то, что это правда, он сказал это с явным намерением заставить Чую покраснеть, и он с удовлетворением наблюдает, как этот план приносит плоды.       — Не мог бы ты перестать?       Дазай моргает, улыбка медленно расползается по его лицу.       — Называть тебя спящей красавицей или называть тебя прекрасным?       — И то, и другое, во всяком случае, не так рано утром—       — Разве десять — это рано?       — Тогда не так сразу после того, как я проснусь, доволен?       — М-м-м-м... — Дазай слегка надувает губы, обратно зарываясь лицом в волосы Чуи. — Нет.       — В смысле "нет"?!       — Потому что ты особенно милый, когда просыпаешься, и я просто не могу промолчать.       — Дазай—       — Что, если я буду называть тебя другими прозвищами?       Чуя стонет, но в это же время прижимается к нему ещё теснее.       — Это не закончится хорошо...       — Ну, в смысле, есть ещё так много, чего я не пробовал...       — Никто не говорил, что тебе нужно начинать—       — Ну, смотри, во-первых, есть ангелок, куколка, детка...       С каждым добавленным прозвищем лицо Чуи краснеет чуть сильнее, до такой степени, что он становится фактически бордовым, а Дазай улыбается так широко, что это причиняет боль.       — Что, тебе не нравится ни одно из них?       Он ожидает раздражённой, смущённой реакции, которая была бы в стиле его возлюбленного в такой момент, как этот, но вместо этого он получает —       — Я не ненавижу, когда ты называешь меня деткой.       Что удивительно прямолинейно, а также немного захватывающе. И честность Чуи не должна быть настолько удивительной, потому что он прямолинейный человек, но...       Не в таких вещах.       — Но ты ненавидишь, когда я называю тебя куколкой и ангелком?       — Ангелок как-то слащаво, — бормочет Чуя, наморщив лоб. — Но... если тебе нравится...       — Но ты также не возражаешь против куколки? — Дазай удивлённо поднимает бровь, но он очень доволен направлением разговора.       — Нет, если мы одни, — отвечает Чуя, потому что ему правда всё равно, когда это только они, даже если это немного странно, и он не привык к этому. Чёрт, некоторые из кличек по-настоящему заводят его, но он знает, что если признается в этом, то пробудит древнее зло.       — Значит, из этого всего мы получаем, что детка нормально в любое время?       — Большую часть времени.       — Какие исключения?       — Я не знаю, чёрт возьми, — стонет Чуя напротив плеча Дазая. — Не тогда, когда я злюсь на тебя.       — Это кажется наиболее подходящим временем для этого.       — И не перед моим отцом.       — Что? — Дазай удивлённо фыркает, — Я почти уверен, что он уже знает, что тебе нравятся мужчины.       От того, что Чуя предпочитает яркие цвета и пастельные тона в своём выборе одежды, до того, что он, по-видимому, имел несколько открытых и очевидных крашей в мужских аниме-персонажей в подростковом возрасте...       — Ясен пень, он знает, дубина, я сделал каминг-аут!       — Тогда почему?       — Это смущает!       Дазай ахает, прижимая руку ко лбу.       — Ты стыдишься меня?       — Как и любого парня! Всегда!       — Почему?       — Что касается моего отца, ему никогда не следует узнавать, что я сексуально активное создание!       — Рано или поздно он узнает...       — Зачем? От меня никогда не забеременеет девушка! Он может думать, что я девственник навечно!       Дазая потряхивает от беззвучного смеха.       — Что ты сказал ему, когда вернулся домой на Рождество весь в следах от укусов?       — Я носил много шарфов, окей?!       — Мне можно целовать тебя в его присутствии?       Чуя выглядит повергнутым в ужас.       — Категорически нет!       Дазай в полном восторге от такого развития событий, и ему не терпится как можно скорее провести время один на один с Чуей и его отцом.       — Почему нет?       — Что я только что сказал?!       — Поцелуи не являются сексуальными по своей сути, и однажды тебе придётся целоваться с парнем у него на глазах.       — Никогда не случится.       — А что, если ты воссоединишься со своей давно потерянной любовью после десяти лет разлуки? Ты не поцелуешь его перед своим отцом?       — Это очень специфический и крайне маловероятный сценарий.       — Ладно, а если ты когда-нибудь выйдешь замуж? Тебе ведь придётся поцеловать жениха, верно?       Чуя упрямо смотрит на него, его челюсть сжата, непослушные пряди волос падают на глаза.       — Мы пожмём друг другу руки.       — Ты издеваешься?       — Нет?!       — Это вообще не романтично!       — Это может быть тайное рукопожатие! — огрызается Чуя, чрезвычайно смущённый направлением разговора, — Это достаточно интимно— прекрати смеяться надо мной, Дазай!       — Ты... господи, ты так смешон, я просто не могу...       — Не я здесь смешон, а мой отец!       — Ты прав, Чу. Я уверен, что он всю свою жизнь мечтал о том дне, когда наконец сможет отдать своего сына мужчине его мечты, увидеть, как они смотрят друг другу в глаза, а потом, очень медленно, их руки встречаются—       — Я ненавижу тебя! — стонет Чуя, сонно ударяя его по плечу, а Дазай продолжает смеяться, потому что боже, он даже не знал, что какой-нибудь семье не всё равно на такие вещи, но—       Но затем он видит запястье Чуи, и смех затихает.       Это не удивительно. Или, точнее, не должно быть. С разжижителями крови, которые Чуя должен принимать, на нём легко остаются синяки, и они ещё более заметны с тем, насколько бледным тот был в последнее время, но...       Дазай вообще не был готов увидеть, насколько плохи были эти синяки. По всему запястью виднелись зелёные и пурпурные пятна, некоторые из которых явно имели форму... пальцев.       Чуя замечает, где задержался чужой взгляд, и быстро заводит руку назад, морщась от собственной ошибки в суждении, что не ожидал, что так и будет.       — Всё нормально.       — Как думаешь, отец должен—?       — Нет, — легко успокаивает его Чуя, наклоняясь, чтобы запечатлеть мягкий, успокаивающий поцелуй на его губах. Это немного помогает — настолько, насколько это возможно в подобной ситуации, — но Дазай всё равно мучается угрызениями совести по этому поводу. — Они даже не болят.       Абсолютная ложь. Из-за замедления кровообращения суставы Чуи уже нещадно болели, а теперь? Каждый раз, когда он сгибает запястья, ему кажется, что кто-то втыкает иглу между его костями и скребёт, так что...       Да. Это больно пиздец.       Но собирается ли он сказать об этом Дазаю? Нет. Он предпочёл бы чувствовать себя намного хуже, прежде чем когда-либо прибегнет к тому, чтобы заставить Дазая чувствовать себя ещё более виноватым, чем тот уже явно чувствует.       Если уж на то пошло, позже он может придумать какой-нибудь предлог, чтобы получить обезболивающее от Мори. С его болезнью ему не нужно быть настолько изобретательным.       — Что ж, — Чуя прижимает ещё один целомудренный поцелуй к его губам, прежде чем встаёт с кровати, уголки его рта немного поджимаются от боли, но он проталкивает себя сквозь это. — Мы сегодня должны что-то сделать с твоим отцом, так?       Дазай скрепя сердце отрывает взгляд от рук Чуи, но всё же кивает.       — Так...       — И уже десять, так что, — Чуя идёт к двери, — иди одевайся, угу?       Губы Дазая неохотно изгибаются в улыбку.       — Я ждал, пока кое-кто проснётся.       — Я проснулся!       Он выскальзывает за дверь, и Дазай пытается выбросить образ синяков из головы. Он и раньше оставлял на рыжем много следов, но...       До этого они никогда не выглядели настолько болезненными. И это было больше, чем просто синяки, независимо от того, как Чуя обыгрывал это. Кожа была приподнятой и опухшей в некоторых местах. Он знает, что это должно быть больно.       И он не ошибается, потому что сразу же, как Чуя закрывает дверь в свою комнату, он прижимает руки к груди, кусает губы и борется с болезненным хныком.       Да. Он определённо попросит Мори о чём-нибудь позже...       Но, с другой стороны, его ноги по ощущениям лучше, чем вчера.       Не везёт в одном, повезёт в другом.       Он делает глубокий, мучительный вдох и проходит через процесс одевания: выбирает тёмные леггинсы (идея надеть что-то с жёстким поясом, когда его мышцы на талии убивают его, звучит как битва на весь день, которую он как-то не горит желанием вести) и старую футболку. Но затем он сталкивается с неожиданной, раздражающей проблемой.       Сегодня он чувствует себя лучше, чем вчера. Он ещё не смертельно устал, но... поднимать руки над головой до ужаса мучительно, до такой степени, что он наклоняется, чтобы надеть футболку, и почти срывается в слёзы, когда пытается причесаться.       И болевой порог Чуи достаточно высок, он почти никогда до такого не доходит, так что... это довольно плохо.       К тому времени, когда он шаркает обратно в комнату Дазая, его руки свободно болтаются по бокам. Он тащится к чужому шкафу, и Дазай с лёгким замешательством наблюдает, как рыжий открывает дверцу и катает вешалки с его одеждой. Некоторые вещи более новые, только что распакованные с тех пор, как он вернулся из общежития, а другие со времён старшей школы.       — Чем могу помочь?       Чуя тянет за низ старого кардигана, его пальцы настойчиво хватаются за подол, пока тот не сползает с вешалки в его руки, а затем он начинает неловкий процесс, пытаясь натянуть его.       — У меня здесь мало одежды, — объясняет Чуя, стараясь говорить беззаботно, даже когда он в значительной степени ведёт себя как одна из тех надувных фигур перед автосалоном, пытаясь надеть блядский кардиган, — и тут как-то холодно без длинных рукавов, так что...       Не потому, что он пытается скрыть огромные синяки на запястьях. Разумеется.       Последовала долгая пауза, и Чуя сопротивляется желанию потянуть рукав вверх по руке зубами, потому что у него всё ещё есть гордость, чёрт возьми. И тогда он чувствует сильную, знакомую пару рук на своей спине, тянущих кардиган вверх по плечам, заставляя рыжего застенчиво застыть.       — Я мог сам...       — А я и не говорил, что не мог, — указывает Дазай, его губы касаются затылка Чуи. Он молчит некоторое время, покусывая внутреннюю сторону щеки. Это не совсем помогает справиться с его собственным чувством неполноценности, но вряд ли он может что-то сделать с тем, как обстоят дела.       Чуя не очень хорош в подобных ситуациях. Его собственные симптомы всегда были личным делом, и если кто-то и помогал ему в такие моменты, так это его сестра или отец. И это не очень здорово — не иметь возможности одеться без посторонней помощи перед парнем, с которым ты спал.       Он продолжает напоминать себе, что сегодня чувствует себя лучше, и что Мори сказал, что он будет медленно поправляться в течение следующих двух недель. Но после этого его состояние снова будет ухудшаться, пока ему не сделают операцию, и... есть конкретный шанс, что это будет конец.       И он имеет дело с просто огромным разочарованием из-за этого, потому что он не чувствовал себя так плохо в течение многих лет, и это всё из-за того, насколько сильным был последний приступ, и...       Тот факт, что это вообще произошло, ощущается как вина Чуи. Да, это могло случиться в любом случае. Он был напряжён, уставший и уже шёл на спад, но...       Бежать спринт? Это, вероятно, сделало всё намного хуже.       Так что теперь он чувствует себя хреново, он, скорее всего, выглядит хреново, и это в значительной степени его собственная вина.       Не говоря уже о том, что он, возможно, никогда больше не будет нормальным.       — Ты в порядке? — Чуя напрягается, понимая, что он фактически не двигался с тех пор, как Дазай помог ему натянуть кардиган, и... он прикусывает губу, в его животе всё переворачивается от стыда, разочарования и сопротивления. Потому что он ненавидит быть зависимым, ненавидит быть в таком положении... и боже, это так неловко, но у него нет выбора.       — Мне... — Чуя стискивает зубы, его плечи напряжённо сгорблены, даже если это причиняет боль. — Нужна... помощь.       Следует момент, когда Дазай ждёт, чтобы тот объяснил, с чем ему нужна помощь, но когда Чуя не готов добровольно предоставить эту информацию, он спрашивает:       — С чем?       Тот опускает голову, и каждое слово... такое чувство, что он должен выплюнуть его.       — Я не могу... расчесать... волосы.       На мгновение воцаряется тишина, и Чуя уже чувствует себя беспомощным, инфантильным, совершенно непривлекательным человеком, но —       — Где твоя расчёска?       На этот раз Дазай не делает ни одного умного комментария. Он не делает из этого что-то особенное, и Чуя кратко объясняет, что его расчёска находится в сумке в его комнате. К тому времени, когда Дазай возвращается, его парень сидит на краю кровати, сгорбленный и тихий, явно недовольный ситуацией.       Дазай снова ничего не говорит, вместо этого он просто садится на кровать рядом с ним, протягивая руку, чтобы убрать длинные пряди волос Чуи с его шеи. В ту же минуту, как он это делает, Чуя прислоняется к нему спиной... и у Дазая ноет в груди.       Он уже настолько истощён?       Он не совсем привык расчёсывать длинные волосы вот так, но он осторожен с ними, не желая слишком сильно дёргать кожу головы Чуи. И если у него раз-два да не получается, рыжий не жалуется, закрыв глаза и просто медленно опускаясь на Дазая, как кот, которого чешут за ушками.       Даже если он ненавидит обстоятельства всеми фибрами своей души, ему нравится ощущение того, как Дазай вот так работает с его волосами. Странным образом это необычно успокаивает.       — Знаешь, мне всегда было интересно... — вполголоса говорит Дазай, осторожно продвигаясь вверх от кончиков Чуи.       — Что?       — Почему они длинные только с одной стороны?       Чуя хочет придумать что-то крутое, даже значимое, но ответ не сексуальный или захватывающий, поэтому он пытается съехать:       — Вообще, я думал о том, чтобы подрезать их.       Пальцы Дазая замирают, он немного напрягается.       — Типа, коротко?       Чуя делает титаническое усилие, чтобы поднять подбородок и посмотреть на него.       — Ну... до подбородка, да. А что, тебе не понравится?       Дазаю бы в любом случае понравилось, несмотря ни на что, но он любит ту длину, которая сейчас, то, как он может провести по ним пальцами, как они выглядят, падая через плечо.       И конечно, может, идеальный парень сказал бы что-то вроде: "Главное, чтобы тебе нравилось", но Дазай не идеален, и блин, он любит волосы Чуи.       — Мне нравятся длинные, — говорит он, протягивая руку выше, пока расчёсывает рыжие пряди. — Но ты не ответил на мой предыдущий вопрос.       Чуя строит чуть недовольное лицо, снова отворачивает подбородок и признаётся:       — У персонажа, который мне нравился, были такие волосы.       Расчёска замирает всего на долю секунды, и Чуя уже дуется, когда слышит, с какой забавой говорит Дазай.       — Персонажа?       — Да, — ворчит Чуя, его голос понижается до оборонительного рычания. — И что?!       — Из фильма?       — Не совсем.       — Телешоу?       — ...       Он может чувствовать ухмылку Дазая.       — Это было аниме, да? Только аниме-персы делают асимметричные вещи—       — Это важно?!       — Ну, нет... — это просто уморительно, но не очень относится к делу.       — Тебе правда нравятся длинные?       Дазай немного удивлён, что Чуя так быстро съезжает с этой темы, но кивает.       — Да.       Что ж.       Чуя немного поворачивает своё лицо, позволяя своей щеке упереться о грудь Дазая, когда тот заканчивает свою работу с волосами Чуи, и даже после этого он задерживается немного дольше, чем необходимо. Чуя, разумеется, не против.       И если они так сильно нравятся Дазаю, ну... Может, Чуя отпустит и с другой стороны.       Случайно, разумеется.       Это занимает немного больше времени, чем обычно — особенно потому, что Чуя отказывается позволить Дазаю почистить ему зубы, вместо этого решив опереться локтями о раковину и просто бороться с дискомфортом, но после этого он готов ко дню.       И будучи готовым ко дню, он уже истощён, а ещё даже не полдень, но он абсолютно готов вернуться в постель.       Когда он оборачивается, то видит, что Дазай наблюдает за ним из двери ванной, прислонившись к ней со скрещенными руками, и в его глазах так и таится огромная вина.       — ... — Чуя тяжело вздыхает, устало шагая к нему. — Это, — бормочет он, слабо обводя себя руками, — не твоя вина, — когда выражение лица Дазая не меняется, Чуя вновь вздыхает, — Это не из-за того, что ты схватил меня, хорошо? Оно везде—       Теперь Дазай выглядит немного паникующим.       — Везде?       Ну что ж, отлично, теперь он вызвал у него тревогу.       — Не везде везде, просто типа... по всему—       — Чуя, любовь моя, это и есть везде.       — Слушай! — Чуя резко вздыхает, шаркая ногами, чтобы встать перед ним, — Я в порядке! Мне немного больно, но я хочу сказать, что мне было бы больно независимо от того, что случилось прошлой ночью. Ты не сделал это лучше или хуже, так что прекрати.       Дазай выглядит нерешительным, и Чуя понимает, почему — потому что руки бесили его больше всего. И в своём разочаровании и необходимости доказать, что он не полностью обездвижен, Чуя поднимает одну руку и с мягким "хлоп!" легонько ударяет ею Дазаю по лицу.       Это не пощёчина, потому что рукава кардигана слишком длинные, и у Чуи пока нет необходимых сил, чтобы поднять их, так что серьёзно, он просто хлопает Дазая концом рукава.       — Я в порядке.       Тишина.       В ожидании ответа Чуя обнаруживает, что Дазай тупо смотрит на него.       — ...Ты вообще не воспринимаешь меня всерьёз, да?       — Знаешь, у меня всегда была фантазия о какой-нибудь милой девушке, которая даёт мне пощёчину своими лапками свитера, но это бесконечно лучше, когда это делает Чуя.       — Прости, — Чуя хмурит брови, — Моими чем?!       — Лапки свитера? Ну, знаешь, это когда ты носишь свитер, который слишком большой для твоих чибиковских рук, и он соскальзывает, создавая очаровательные—       — Ты пытаешься устроить мне ещё один сердечный приступ.       — Это даже не смешно!       Они добираются до офиса Мори к полудню, но доктора это не сказать, чтобы очень беспокоит, он всё равно не ожидал, что Чуя встанет раньше. Это дало ему достаточно времени, чтобы разобраться с бумагами.       — Как мы себя сегодня чувствуем?       Взгляд Чуи метнулся к Дазаю, и он колеблется лишь долю секунды.       — Немного побаливает, но в основном всё в порядке.       — По шкале от одного до десяти?       Восемь.       — Пять.       Дазай смотрит недоверчиво, но Мори опускает эту тему. Во всяком случае, пока.       — Осаму, Эдогава-сан хотел, чтобы я передал тебе кое-что, и, собственно, цитирую: "Неужели так трудно улыбаться и помахать, бляха-муха, рукой, ты, тупой засранец?".       Дазай издаёт удивлённый смешок, не выглядя слишком расстроенным оскорблением.       — Ему не понравился этот маленький комментарий?       — А ты как думаешь? — Мори вздыхает и мотает головой. — Но пресса, по-видимому, сочла его весьма очаровательным.       — Очаровательным? — Дазай, кажется, приятно удивлён этим. — Они ещё никогда не называли меня так.       — Странные происшествия случаются время от времени, — Мори слабо улыбается. — Но нам нужно обсудить кое-что важное, прежде чем мы двинемся дальше.       — ... — Дазай поднимает бровь. — Что?       Мори откидывается на спинку кресла немного тяжелее.       — Прежде чем я скажу тебе, понимай, что это поступило от подчинённых Рампо-сана, а не от меня.       Глаза Дазая слегка сужаются, и Чуя чувствует себя немного неловко, потому что это похоже на личный семейный разговор, а—       — Мы нашли утечки.       Утечки. Множественное число.       А теперь Чуя понимает, почему он здесь для этого разговора — потому что это касается и его тоже.       Челюсть Дазая сжимается. Они уже проходили через это несколько раз. Это почти стало ритуалом взросления: ожидание увидеть, какой именно человек из его окружения окажется готовым продать самые интимные подробности его жизни прессе. Но это то, к чему ты готовишься.       — Тот, кто сообщил прессе, где вы будете, и тот, кто выдал личные данные о Чуе, похоже, был твоим одногруппником.       — ... — Дазай озадачен, в то время как Чуя выглядит потрясённым и задетым, потому что он не привык к этому, совсем не привык. — Кто?       — Вероятно, парень, с которым вы были близки? — Мори бросает взгляд поверх очков, — Тот, которого зовут Ширасэ?       У Чуи падает челюсть, а голос Дазая низок и абсолютно разъярён, когда он говорит снова.       — Что?       — По-видимому, он сообщил прессе, что вы были вместе, подробно рассказал о Чуе и о том, в какой больнице он находился, — Мори пожимает плечами, а Чуя просто ошарашен, потому что откуда Ширасэ вообще это известно?       — Он..? — Чуя напрягся немного слишком сильно, услышав новости — настолько, что теперь его плечи кричат от боли, а голова немного кружится. И в ту минуту, когда он прижимает лоб к ладони, пытаясь успокоиться, Дазай стоит прямо там, положив руку ему на спину, наблюдая за ним с нескрываемым беспокойством. Чуя отпрянул от него — не потому, что он возмущён этим, а потому, что он чувствует себя ужасно жалким прямо сейчас. — Как он вообще узнал, в какой больнице я был? — потому что Юан уж точно не говорила ему, и она была единственным человеком, который вообще знал, что Чуя болен, так что—       — Мы ещё пытаемся выяснить это, — Мори пожимает плечами. — А другая утечка... — следует момент неподдельного колебания, прежде чем... — Она была от твоей матери.       Чуя никогда даже не встречался с этой женщиной, и он сбит с толку. По Дазаю, с другой стороны, даже не скажешь, что это открытие так уж сильно поразило его.       — Что она сказала? — его голос напряжён, но уже не так яростен, как до этого.       — Судя по всему, она рассказала им о перемене в твоём душевном состоянии и подтвердила, что вы вместе ездили в Лондон, — объясняет Мори, и это озадачивает Дазая, потому что он никогда не упоминал о том, что брал с собой Чую. — Она не связывалась с ними, но когда "Times" обратились за комментарием, она его дала.       Дазаю требуется некоторое время, чтобы осознать это, и внутри него нарастает разочарование, потому что откуда она вообще знает о его душевном состоянии? Когда она в последний раз по-настоящему разговаривала с ним?       — Я поговорю с ней, — он звучит ровно, измучено, так, что у Чуи начинает щемить в груди.       — Поговоришь, — соглашается Мори, выглядя таким же усталым, — но не об этом.       Дазай слегка колеблется от звучания его голоса. Он недоумевает, потому что, какой бы нездоровой вещью это ни было, его отец всегда хотел, чтобы он держал больше вещей против своей матери, а не всегда обвинял самого Мори. Поэтому он удивлён, что тот остановил его от нападок в её сторону.       — ...Почему?       Мори испускает долгий, измученный вздох.       — Мы рассмотрели это со всех возможных углов с финансовой точки зрения...       Чуя ёрзает от дискомфорта, потому что он осознаёт чрезвычайное богатство семьи, в которой он оказался, но с количеством времени и денег, которые они вливают в его лечение, удобно ему не становится.       — Это может быть расценено как мошенничество, если я, как глава больницы, оплачу лечение Чуи, — у Дазая внутри всё резко падает, но Мори продолжает, — с учётом вышесказанного, есть один человек, имеющий доступ к счетам семьи, который не владеет долей в больнице.       Этот человек — мать Дазая.       — ...Значит, если мы сделаем это от её имени..?       — Наш адвокат говорит, что это было бы приемлемо, да.       Учитывая то немногое, что Чуя знает об этой женщине, он не очень доволен этим, но Дазай выглядит таким чертовски решительным, что Чуе не кажется, что он может что-то сказать.       — Ладно, я поговорю с ней об этом.       — Хорошо, а теперь... — Мори переводит взгляд с одного на другого. — Мне нужно поговорить с Чуей наедине.       Выражение лица Дазая искажается от смятения, и он одно мгновение ждёт, чтобы увидеть, собирается ли Чуя сказать: "О, нет, он может остаться", но тот этого не говорит.       Это не значит, что он не понимает. Мори врач Чуи. Есть вещи, которые должны быть личными, и тот факт, что Дазай — его сын, не меняет этого, но...

// «Это звучит как защита.» //

      Даже если Дазай и Мори определённо находятся в лучших отношениях, чем они были...       У Дазая есть этот постоянный, ноющий инстинкт не оставлять их наедине, даже если логически он знает, что с Чуей всё будет в порядке.       Это не рационально.       И Дазай знает, что Чуя оторвёт ему голову, если узнает, насколько защищающим Дазай хочет быть, так что...       Он мягко сжимает руку Чуи, поднимаясь с кресла.       — Конечно, я буду снаружи.       Чуя поворачивает голову, чтобы подарить ему небольшой, успокаивающий взгляд, и Дазай заставляет себя выглядеть спокойным, когда выпархивает из комнаты, закрывая за собой дверь с мягким стуком.       В тот момент, когда остаются только они, Чуя практически оседает, его плечи опускаются, и он выпускает дыхание, которое задерживал в течение последнего часа, дискомфорт, наконец, просвечивает на его лице.       Мори настороженно смотрит на него, потянувшись за медицинской сумкой.       — Это было впечатляющее представление, но нерациональное использование твоей энергии.       — Люди стоят над душой, когда я этого не делаю, — бормочет Чуя, стиснув зубы и борясь с желанием пошевелиться, потому что от этого будет только хуже. — Боль... в суставах будет такой всё время?       — По-честному там шесть?       — Нет, — Чуя прикусывает щёку изнутри, когда мужчина встаёт и обходит вокруг стола, чтобы проверить его жизненные показатели. — Т... там восемь, с тех пор как я проснулся сегодня утром.       Мори кивает, протягивая руку к запястью Чуи.       — Мы можем решить это, теперь, когда я знаю, что это проблема... — он обрывается, когда рыжий убирает свою руку из его досягаемости, даже если это движение очевидно вызывает дискомфорт. — ...Мне нужно измерить твоё кровяное давление.       — Учитывая то, как я ощущаю свои руки, не думаю, что прямо сейчас смогу выдержать это.       Не то чтобы не было оправдания получше, но Чуя хреновый лжец, и он никогда не отказывался от части осмотра из-за того, что это было слишком больно, поэтому теперь они смотрят друг на друга, и Мори явно не верит.       — Я понимаю, что это может вызвать некоторый дискомфорт, но—       Чуя принимает очень стратегическое решение перестать сдерживаться, и фактический крайний дискомфорт становится ясным на его лице, и он издаёт напряжённое ворчание, которое на самом деле больше похоже на хныканье.       — ...там больше похоже на девять.       Мори делает паузу, беспокойство в его глазах усиливается.       — Настолько серьёзно?       Чуя кивает, его губы немного теряют цвет от того, как плотно они прижаты друг к другу, и мужчина тянется назад за своей сумкой, вытаскивая необходимые материалы, чтобы сделать ему укол.       — И ты до сих пор ждал, чтобы что-то сказать?       — Я уже сказал, что не люблю, когда стоят над душой, — тихо объясняет Чуя, наблюдая, как Мори заряжает шприц.       — Мы оба знаем, как умён Осаму, Чуя. Он догадается и будет стоять над душой в любом случае.       Наверное, это правда. Но даже когда Чуя приподнимает подол своей футболки, чтобы Мори мог пристроить иглу к мясистой части его бедра, он ловит себя на том, что вспоминает, как виновато выглядел Дазай этим утром, и... если это поможет ему избежать чего-то подобного, то оно того стоит, верно?       — Оно... — Чуя морщится, когда игла входит внутрь, его глаза зажмуриваются. Обычно ему всё равно, но кажется, будто его нервы поджариваются, и это большой шприц. — Оно будет так ощущаться... всегда?       Мори мотает головой, осторожно вводя обезболивающее, прежде чем вынуть иглу и выбросить её.       — Нет, это был предсказуемый результат того, что тебя так быстро выписали из больницы.       Это имеет смысл, учитывая, что у него был серьёзный сердечный приступ всего пару недель назад, и до вчерашнего дня он получал постоянный уход.       — При нормальных обстоятельствах я бы продержал тебя там ещё как минимум неделю. Вообще, я мог бы держать тебя там до самой операции.       Чуя помнит, когда это было предметом обсуждения, и каким несчастным он был при этой мысли.       Так что, как ни странно, Ширасэ и мать Дазая избавили его от этой участи, даже если они также являются причиной того, что сейчас он испытывает эту боль.       — И после операции станет лучше, верно?       — По идее, но Чуя... — Мори делает глубокий вдох, и это и хорошее, и плохое в отце Дазая — он не такой, как другие врачи Чуи. Он формулирует вещи прямо. — Даже если ты переживёшь операцию...       Теперь это больно, потому что Мори уже не так уверен в исходе, как раньше.       Потому что шансы Чуи не так высоки, как были.       — Твоя жизнь никогда не будет "нормальной".       Оу.       Чуя сидит там в течение долгого периода тишины, проходя через все различные вещи, которые могли бы означать "нормальную" жизнь, пытаясь заставить это казаться немного менее пугающим.       — Тогда зачем вообще делать операцию?       — Потому что из-за неё твои приступы станут менее частыми, а в их случае она существенно сократит вероятность смертельного исхода, — мягко указывает Мори. — Пациенты, которые прошли через это, по большей части доживают до шестидесяти лет, а некоторые даже дольше.       — Но... — Чуя тяжело сглатывает, его веки немного тяжелеют, когда обезболивающие действительно начинают проникать внутрь. — Я не буду нормальным?       — Чуя... — Мори замолкает, уголки его губ сочувственно опускаются. — То заболевание, что у тебя, это не легкая форма аритмии, а тяжёлая. У тебя всегда будут приступы.       Есть что-то феноменально угнетающее в этой мысли, настолько, что Чуе хочется свернуться в клубок и просто забыть об этом, потому что всё кажется ужасно бессмысленным, неизбежным и утомительным.       — Они будут больше похожи на обмороки, чем на настоящие сердечные приступы. И они не будут смертельными.       Это огромный прогресс по сравнению с тем, где он сейчас, но... такое чувство, что в детстве ему снова и снова бросали в лицо эту огромную ложь, врачи всегда пытались продать ему ложный оптимизм.       Что его заболевание можно вылечить с помощью лекарств или терапии. Что когда-нибудь, возможно, он вообще больше не будет болен.       Но он всегда вроде как знал.       — Я думаю, что по-настоящему хочу, чтобы ты понял вот что: я не пытаюсь продать тебе идеальное будущее, но... — рука Мори ложится на руку Чуи, и на мгновение становится неловко, потому что они пересекают эту странную грань между тем, где Мори — его врач, и тем, где Мори — отец мальчика, в которого влюблён Чуя.       Это странная, тонкая грань, но они ходят вокруг неё по тонкому льду.       — Это не значит, что тебе не станет лучше, — Мори не даёт ложных обещаний, и даже если это может быть гнетущим, это также означает, что когда он говорит такие вещи, Чуя, скорее всего, поверит ему.       — ...Я не всегда буду так себя чувствовать? — глухо спрашивает Чуя, его голос очень тихий, и Мори кивает, нежно сжимая его руку.       — Это я могу тебе пообещать, — он выпрямляется, — Если ты начнёшь быть хорошим пациентом и действительно заботиться о себе.       Чуя выглядит немного виноватым, но не совсем.       — То есть?       — Если ты устал, отдохни. Если тебе больно, скажи что-нибудь. Это не сложные понятия, Чуя-кун.       Ну, это он так говорит, но быть раздражающе упрямым маленьким засранцем (как ласково называет его Дазай) — это практически образ жизни Чуи на данный момент, и он не особо заинтересован в том, чтобы с ним было легко иметь дело, но...       Если это на самом деле как-то поможет... Он готов попробовать.       — В общем-то, я попросил помочь мне собраться сегодня утром, — Чуя пожимает плечами, практически готовый заплакать от облегчения, когда движение не вызывает мгновенной боли. — Это для меня сильно.       Мори не сомневается в этом, потому что это уже прогресс.       — Это шаг в правильном направлении.       Когда они, наконец, заканчивают, Чуя чувствует, что его диапазон движения медленно возвращается в норму. Он выходит за дверь, и Дазай находится снаружи в коридоре.       — Как всё прошло?       Чуя тянется к его руке, слегка сжимая её.       — Всё хорошо.       Учитывая тот факт, что Чуя под сильными обезболивающими, остаток дня проходит как в тумане. Не в плохом смысле, честно, они проводят целый день, улёгшись в комнате с домашним кинотеатром, смотря старые мультфильмы, для которых Чуе совсем не нужно быть в ясном рассудке, чтобы наслаждаться ими, но...       Чуе это не нравится.       И конечно, есть хорошие части. Например, заказать по-настоящему шикарную и дорогущую пиццу или почувствовать себя очень ленивым, когда Дазай несёт его в постель позже, но... почему-то кажется, что это пустая трата времени.