Everything or Nothing

      Следующий день, однако, лучше — в том смысле, что когда Чуя просыпается в постели Дазая, одетый в одну из толстовок своего парня и пару пижамных штанов, у него нигде не болит и он не чувствует себя истощённым.       Что, по всем стандартам, является огромным улучшением.       Но он один в постели, и это шаг назад по сравнению со вчерашним днём.       Он неуклюже садится, его голова высовывается из-под одеяла, волосы торчат во все стороны, и он издаёт низкий зевок.       — 'Саму?       — Туточки, — Чуя сонно поворачивает подбородок, обнаруживая Дазая, стоящего перед шкафом и застёгивающего рубашку... и тот выглядит подозрительно близким к тому, чтобы быть готовым к этому дню, в то время как Чуя едва даже согнал сон с глаз.       — Ты... куда-то идёшь?       Дазай выглядит немного нерешительным, но всё же кивает.       — У меня обед с мамой.       Глаза Чуи слегка расширяются, когда он осознаёт это, и он как-то сомневается в том, что данная встреча может пройти хорошо после того, что они услышали вчера, но—       Точно.       Дазай должен попросить её о...       Чуя морщится.       — Ты правда не обязан—       — Это ерунда, чиби, не волнуйся.       — Хочешь, я пойду с тобой?       — Нет, — ответ был таким поспешным и решительным, лишённым каких-либо объяснений и—       Чуя всё ещё немного слишком слаб, чтобы скрыть боль на своём лице.       — Ладно, хорошо, неважно.       — Чуя... — на лице Дазая тут же появляется раскаяние. — Всё совсем не так, я просто...       — Просто что? — бормочет Чуя, протягивая руку, чтобы потереть глаза, и Дазай прикусывает щёку.       — ...Хочу, чтобы всё прошло хорошо?       Глаза Чуи расширяются ещё больше.       — Оу.       — Бля, — Дазай щиплет себя за переносицу, — я не так выразился.       — Думаешь?       — Я просто хотел сказать... она может быть... сложной для людей, которые её не знают, и... — Дазаю на самом деле всё равно, когда его мать становится... по рассеянности жестокой по отношению к нему, потому что он знает, что она не имеет этого в виду.       Но если она сделает это с Чуей? Особенно учитывая состояние того сейчас?       Тот отлично справляется с тем, чтобы не показывать этого, но он очень хрупкий. Ему не обязательно говорить об этом открыто, чтобы Дазай знал.       И Дазай сомневается в своей положительной реакции в этом случае.       — Я хочу, чтобы ты познакомился с ней, просто при... других обстоятельствах.       Чуя полагает, что может понять это. Вероятно, нелегко попросить кого-то подписаться на трату баснословной суммы денег, в то время как человек, нуждающийся в медицинском лечении, сидит за столом, прося кого-нибудь передать соль.       Так что вполне логично, что Чуя не будет приглашён.       — Я понимаю, — пробормотал Чуя, и когда он увидел скрытую тревогу в глазах Дазая, то продолжил, — Правда, Дазай. Я не расстроился.       Дазай долго смотрит на него, пытаясь убедиться, что это правда, и наконец сдаётся.       — Я вернусь через пару часов.       — Пожалуй, я просто... — Чуя обрывается, потому что сейчас он мало чем может заняться. У него нет никаких заданий. Он вообще не может выйти погулять. Ну, он может, но они наняли группу быстрого реагирования, чтобы следить за Чуей, и он правда не думает, что сможет справиться с этим прямо сейчас...       — Почему бы тебе не поспать ещё немного? — Дазай наклоняется, целуя его в макушку, и Чуя строит лицо. — Ты можешь позвать Хироцу, если захочешь пообедать.       Верно. Он может просто бездельничать, спать, возможно, вызвать дворецкого, чтобы тот принёс ему поесть, так как он слишком слаб, чтобы пойти самому приготовить себе обед.       — Да-да... — Чуя ворчит, но льнёт к прикосновению Дазая. — Увидимся, когда вернёшься.       Дазай кивает, задерживаясь чуть дольше, чем нужно, прежде чем отстраниться.       — И папа вернётся позже, если ты—       — Дазай.       — Точно, не стою над душой, я пошёл...       Вскоре после этого он уходит, и Чуя остаётся один в спальне Дазая, уставившись в стену.       Теоретически он может поспать. Он всегда может поспать. Он постоянно уставший, но...       Сегодня у него ничего не болит, и он не слишком устал, так что...       Чуя вообще не хочет тратить это время, находясь в постели.       Таким образом, впервые с тех пор, как он приехал два дня назад, Чуя начинает исследования.       Он медленно, осторожно опускает ноги на пол, сперва немного неуверенно, просто потому что теперь его ноги просыпаются немного дольше, чем обычно. И сначала он оглядывает комнату, наконец вбирая её в себя...       Она совсем не похожа на детскую спальню. Она комфортная, с мягкими коврами и тяжёлой дубовой мебелью, но Чуя вообще не может увидеть ничего из того, что заставляло бы его думать о Дазае.       Ни одной его книги, ни одного плаката какой-нибудь группы, ни одной фотографии и безделушки, которые стоят на полках Чуи у него дома. Честно говоря, это похоже на гостевую комнату.       И Чуя бы сказал, что, может, это потому, что тот взял всё с собой в общежитие, но... там Дазай тоже не особо обустраивался.       Собственно, ему не требуется много времени, чтобы закончить со спальней. Босые ноги слегка холодит деревянный пол, когда он исследует коридоры, которые кажутся несколько бесконечными и неблагозвучными, небольшие скрипы его ног по половицам эхом отражаются от высоких потолков.       Он ловит себя на том, что смотрит на дорогие семейные портреты. Из одного витиеватого изображения генеалогического древа он выясняет, что "Осаму" фактически фамильное имя (Чуя узнаёт на ветвях несколько исторических фигур и старается не слишком пугаться этого), и Дазай на самом деле Нацумэ-Дазай Осаму III, что, возможно, самое чопорное, самое царственно звучащее имя, которое Чуя слышал за долгое время.       И вот он, Накахара Чуя, именуемый первым, бродит по поместью в пижамных штанах "Toradora".       У них даже есть комната только для художественных инсталляций, и Чуя смотрит на древние, традиционные картины, подсвеченные рукописи, расписные полотна. У них даже есть полный комплект самурайских доспехов за стеклянной витриной, и, к большому раздражению Чуи, когда он стоит перед ним, то обнаруживает, что его нос встречается только с центром нагрудника. Когда он встаёт на цыпочки, то смотрит прямо в щель между концом нагрудника и шлемом, и он раздражён.       Разве люди, жившие несколько столетий назад, не должны были быть в среднем ниже ростом? Или самураями становились только чудовищно высокие? В любом случае, его это бесит—       — Я начал гадать, не проник ли к нам крошечный домашний захватчик.       Чуя застывает от удивления, потому что с тем, что Дазай ушёл, а Мори на работе, он серьёзно думал, что был дома один (кроме персонала, который не назвал бы его грабителем), но когда он оборачивается, первые слова с его губ — низкий, оборонительный рык:       — Ты кого, мать твою, назвал крошечным—?       Но когда он встречается взглядом с незнакомцем, его голос тут же замирает в горле.       Трудно не узнать лицо, которое он видел бесчисленное количество раз на деньгах, даже если этот человек сильно похудел, и лицо того немного более болезненное и измождённое, чем то, что Чуя помнит по телевизору.       Это означало, что Чуя только что сказал "мать твою" перед Нацумэ Сосэки. На Нацумэ Сосэки.       — Ой, бля.

_____________________________

      Дазай особо никогда не любил этот ресторан. Он высококлассный, западный, и всегда был одним из любимых его матери. Но он обычно ассоциирует его с неудачными семейными вылазками, когда его родители всегда заканчивали руганью в машине из-за того, как его отец смотрел на официантку, а это всегда превращалось в то, что его мать просто была параноиком, неуверенной психопаткой (это не так), и Дазай пытался компенсировать это, включая наушники на максимальную громкость большую часть пути домой.       Но сейчас контекст, очевидно, немного иной.       — Осаму! — её голос до сих пор вызывает в нём знакомые муки надежды и тоски, потому что каждый раз, когда они видят друг друга, с прошлой встречи проходит слегка слишком много времени. — Я так обрадовалась, когда ты позвонил!       Дорогие браслеты звенят на её запястьях, когда она обвивает руками его шею, приподнимаясь на цыпочки, и запах её духов настолько привычен, что он вроде как забывает о гневе в глубине своей души.       Или не то чтобы он забывает об этом, но привязанность закаляет это во что-то больше похожее на боль.       — Когда ты успел так вырасти? — она вздыхает, целуя его в щёку, прежде чем отпустить, а потом берёт под руку и идёт к столу.       — В средней школе?       — Время пролетело так быстро, — она драматично вздыхает, качая головой. — А теперь, я уверена, у тебя, должно быть, есть, что мне рассказать.       Они садятся за свой столик, и Дазай знает, что он должен быть деликатным насчёт этого, потому что его мать всегда была тем человеком, с которым нужно уметь обращаться.       То есть, если он будет слишком резок, она расплачется, начнёт говорить о том, какая она ужасная мать, пока он не почувствует потребность утешить её, и тогда настоящий разговор никогда не произойдёт.       Поэтому он деликатный. Или, по крайней мере, пытается им быть.       — Похоже, ты уже кое-что слышала об этом.       — О, краем уха... — она тяжело вздыхает, поднимая меню. — Я вроде как надеялась, что узнаю о чём-то подобном не от репортёра, пришедшего ко мне за комментарием.       Что значит, это было именно то, что Дазай изначально и думал. Дело было не в том, что она искала прессу, а в том, что она не отказала им, когда они спросили.       — Узнаешь о чём?       Госпожа Дазай недовольно выпячивает губу.       — Откровенно говоря, мне обидно, что ты не смог открыться мне. Ты же знаешь, как я люблю геев! Я практически вырастила тебя на модных показах...       Вообще-то, его мать нигде его не выращивала, но Дазай уже испытывает усталость от этого поворота разговора.       — Мам, послушай, я не гей, я—       — Родной, — она выглядит очень серьёзной, когда тянется, чтобы взять его за руку, — Мне всё равно, что сказал тебе твой отец, это абсолютно нормально, если ты—       — Папа так-то не против.       — Оу, — выражение её лица тут же омрачается, она убирает свою руку, будто её лишили традиционной роли "крутого родителя". — Тогда почему ты это говоришь?       Честно говоря, Дазай так задолбался тем, что ему приходится объяснять это каждому человеку, с которым он ведёт эту дискуссию, но, по-видимому, значимость бисексуальности не особо высока.       — Я бисексуал, — она смотрит на него, явно не понимая, и Дазай вздыхает. — В общем, мне нравятся девушки, но есть некоторые мужчины, которые меня привлекают.       — О-о, — её глаза слегка расширяются. — Думаю, я поняла, — что-то в её голосе заставляет его думать, что вообще нет. — Ох, милый... Мне так жаль, что это произошло. Пресса раздула это только потому, что ты экспериментировал. Это должно быть личным—       По какой-то причине, даже если это было сказано с благими намерениями, Дазай чувствует, будто его ударили под дых.       — Я не—       Но, как обычно, она просто уходит в свой собственный разговор, и его ответы больше похожи на подсказки для неё, чтобы продолжать, но громче, потому что она вообще не ведёт двухсторонние разговоры.       — И тот факт, что семья твоего отца просто использует это как шанс для хорошей рекламы, в то время как твой дедушка практически на пороге смерти, это возмутительно, что ты должен притворяться, что встречаешься с тем мальчиком—       — Мам, — голос Дазая намного твёрже, чем тот, к которому она привыкла. — Я встречаюсь с ним.       На её лице застыли сомнение и удивление, будто это даже не приходило ей в голову.       — Ты всегда был очень непреклонен насчёт того, чтобы ни с кем не встречаться.       — Я знаю... — в значительной степени из-за неё, но указывать на это было бы непродуктивно. — Но он особенный.       — ...Особенный.       Дазаю не очень нравится этот недоверчивый тон.       — Ты знаешь, что я возил его в Лондон к Ацуши, — тихо указывает он. — Неужели в это действительно так трудно поверить?       Возможно, упоминание его младшего брата было не лучшим способом заставить её расслабиться.       — А почему он особенный, поточнее?       Дазай не совсем знает, как объяснить ей это так, чтобы ему было комфортно, потому что они вообще не разговаривают об эмоциональных проблемах. Только не так.       — Я... — Дазай скрепя сердце прикусывает внутреннюю сторону щеки, пытаясь подобрать слова. — Он делает меня счастливым.       Это звучит не очень искренне, даже для него, но это не так, он просто не знает, как разговаривать с ней о таком.       — Пока что, — она говорит это мягко, будто хорошо поставленного сомнения в её тоне недостаточно для колкости. — Но что будет через год?       По крайней мере, на это Дазай реагирует довольно быстро.       — Я буду чувствовать то же самое.       Это, или он будет в трауре.       Дазай не позволяет себе думать об этом. Не сейчас.       — ...Если это так, то я с ним познакомлюсь? — спрашивает она, поднимая бровь, и Дазай заставляет себя выглядеть спокойным, даже если ему кажется, что у него внутри яма со змеями.       — Собственно говоря, он спрашивал о встрече с тобой, — Дазай знает, что разговор об этом — лучший способ получить от неё положительный интерес, даже если это не то, чего он хочет.       — Правда? — его мать кажется приятно удивлённой этим. — Почему ты не взял его с собой сегодня?       — Ну... — Дазай обрывается, добравшись до той точки в разговоре, которую он не ждал с нетерпением. — Ты знаешь, что Чуя был в больнице.       — Я видела, — задумчиво подтверждает она, — Но его уже выписали, разве нет?       Дазай колеблется, потому что он вообще не доверяет ей правду, и он знает, как сильно Чуя хочет сохранить эту часть своей жизни в тайне.       — ...Там кое-что более серьёзное, и ему понадобится операция, но...       Боже, невозможно объяснить обстоятельства, не вдаваясь в подробности, и он ненавидит это.       — Папа — один из немногих хирургов, способных её провести.       — Звучит довольно серьёзно, — госпожа Дазай подпирает подбородок рукой, наблюдая за сыном, будто ей рассказывают часть сплетни, а не что-то, что каким-то образом затрагивает её. — Что с ним не так?       Дазая раздражает эта формулировка.       — Ему нужен кардиостимулятор, — осторожно объясняет Дазай, — но операция может быть опасной для него, поэтому её придётся делать папе.       — Понимаю... — его мать медленно склоняет голову набок, — Представляю, как это должно быть сложно с появлением новостей.       Дазай немного удивлён, что она сразу же связала эти факты вместе, потому что это на неё не похоже.       — ...Да, это так.       — И поэтому ты хотел пообедать со мной сегодня?       Уголки губ Дазая слегка опускаются.       — Частично, да.       — ...И сколько именно это будет стоить?       Цифры только за операцию, даже с учётом того, что Мори жертвует своё время бесплатно, составляют где-то сотни тысяч долларов США, и когда Дазай объясняет это, её взгляд становится несколько циничным.       — Это включая реабилитацию?       Дазай пристально смотрит на неё, потому что даже эта цифра для них жалко мала, это ерунда.       — Она, вероятно, удвоит сумму, но—       — И эти деньги пойдут прямо в больницу?       Её тон такой отстранённый, что у Дазая волосы на затылке встают дыбом — что редкость, когда она рядом.       — ... — он откидывается на спинку кресла, скрестив руки на груди и прищурившись. — Да, а что?       — Осаму... — она прищёлкивает языком по нёбу. — Не кажется ли тебе, что всё это немного удобно?       — ... — Дазай моргает раз, затем два, затем быстро, пытаясь понять смысл этого заявления, потому что оно кажется ему почти бессмысленным. — Прошу прощения?       — Ну, подумай об этом, — начинает его мать, поднимая бровь, — мальчик с тяжёлым заболеванием сердца просто так случилось, что соблазнил самого богатого парня, посещающего его университет?       Дазай смотрит на неё так, будто она совсем потеряла рассудок, потому что это звучит абсолютно безумно.       — Мы были соседями по комнате. Нас расселили в случайном порядке, он не мог спланировать—       — Но он начал проявлять интерес к тебе до или после того, как узнал, кто твоя семья?       — После, — наотрез отвечает Дазай. И это в основном правда. Чуя знал, что у Дазая были деньги, но Дазай был тем, кто сделал первый шаг, и очень много раз. Единственная вещь, где Чуя взял на себя инициативу, это попросил Дазая забрать его девственность, и в то время он не знал о том, что Дазай был из семьи Нацумэ.       — Это таинственное заболевание появилось до или после того, как он узнал?       Что ж, после.       — Всё по-настоящему, мама, — тон Дазая становится хладнокровным, и он переходит на более формальные термины. — Две недели назад у него случился сердечный приступ. Мне пришлось сделать ему искусственное дыхание, и он чуть не—       — Осаму, если это так, то я даже не уверена, что хочу, чтобы ты был близок с кем-то вроде него. Это не кажется лучшим решением для твоего психического здоровья...       — С каких это пор моё психическое здоровье стало предметом беспокойства? — наконец огрызается Дазай, что привлекает её внимание, потому что он никогда не огрызается на неё.       — Ты мой сын, Осаму, это всегда было предметом беспокойства, — твёрдо отвечает его мать, и теперь её собственные волосы на затылке встают дыбом, когда она застывает в своём кресле. — И у твоего отца есть все возможности передать его другому врачу, чтобы кто-то другой решил это, но он этого не сделал, это его собственная вина—       — Он остался с Чуей, потому что я умолял его об этом, — Дазай обрывает её, крепко сжимая руки на коленях. Они оба погружаются в тишину, когда официантка приносит им тарелки, и в ту минуту, как та уходит, они оба шипят друг на друга приглушёнными голосами.       — Возможно, сейчас ты этого не понимаешь, но когда-нибудь поймёшь, почему я не хочу, чтобы ты ввязывался в такую историю, и всё из-за какого-то парня, которого мы даже не знаем—       — Я люблю его, — этого заявления достаточно, чтобы полностью выбить госпожу Дазай из колеи, её бокал с шампанским застыл на полпути к её губам.       Это не то, что он когда-либо говорил легко, и она это знает. Он был откровенно пренебрежителен, когда она спросила, были ли у него какие-то настоящие чувства к женщинам, с которыми он был раньше, но...       — Осаму, — в её тоне нет ни горечи, ни снисходительности, а это бывает редко, особенно когда она собирается сказать что-то такое, что ударит его в грудь слишком сильно, — ты имеешь хоть какое-нибудь понятие, что это значит?       Она просто звучит раздражённо, будто он в середине притворства, и она хочет, чтобы он вернулся к реальности.       И Дазай ничего не может с этим поделать, он съёживается под этим подтекстом, его грудь сжимается от тревоги и неуверенности в себе.       — Я...

// «Парень, с которым я встречаюсь...» //

      Он заставляет себя вспомнить эхо голоса Чуи в своей голове, мягкое, заботливое, тёплое.

// «...он делает меня счастливым.» //

      — Я начинаю.       Она пристально смотрит на него, и на мгновение он действительно никогда не чувствовал себя настолько отдалённым от неё, даже если расстояние всегда было там. Сейчас он чувствует себя гипер осведомлённым этим.       — Осаму—       — Есть только одна вещь, которую я хочу знать, — ровным голосом говорит Дазай, чувствуя, как он достигает конца своей верёвки, которая для неё всегда была очень длинной. — Откуда ты узнала, что я привёз Чую в Лондон вместе с собой?       Они смотрят друг на друга, и наступает долгое молчание, прежде чем она признаётся —       — Несколько недель назад я обедала с подругой, и это всплыло.       — С какой подругой? — холодно спрашивает Дазай, и через мгновение она стискивает зубы, готовясь к предстоящей битве.       — Прежде чем ты начнёшь, я была близка с матерью Киёми и Саяко ещё с наших школьных пор. Нечестно просить меня вычеркнуть её из своей жизни только потому, что между вами, двумя детьми, что-то произошло—       — Она не была ребёнком, — Дазай обрывает её. — Тогда она была старше, чем я сейчас.       И боже, есть так много вещей, которые он хотел бы сказать себе тогда. Главным образом то, что не имеет значения, что люди думают, что ты должен хотеть. Важно то, что ты на самом деле хочешь.       Его мать теребит салфетку большим пальцем.       — Я никогда не говорила, что считаю это умным поступком с её стороны, но не вижу смысла наказывать за это всю семью.       Это.       Будто она даже не знает, как это назвать.       — Ты знаешь, почему Киёми была в Лондоне в то же время, что и я? — она молчит, и Дазай не может понять, знала ли она или нет, он только знает, что она выглядит так, будто ей неудобно отвечать, и это заставляет его грудь сжиматься от разочарования. — Она хотела, чтобы я написал письмо в школу её сестры, потому что считала, что ту уволили либо по моей вине, либо по вине папы.       — Это было так? — спокойность этого вопроса обманчива, и он отстраняется от неё, словно она с таким же успехом могла дать ему пощёчину.       Они уже проходили по этой дороге раньше. Достаточно раз, чтобы он знал, к чему это приведёт, но он не знает, как это остановить.       — Я даже не знал, что она работает в школе, — отвечает он, прежде чем добавить, — Но, если бы знал, то сказал бы что-нибудь.       — Осаму, — его мать тяжело вздыхает, щипля себя за переносицу. — Это было давно. Я привыкла слышать подобные вещи от твоего отца, но никогда не думала, что услышу их от тебя...       — Ты бы чувствовала то же самое, если бы она была парнем, а я девочкой? — Дазай ловит себя на том, что использует слова Фукузавы, потому что они — единственное, что у него есть. — Вот честно, чувствовала бы?       Она смотрит на него, и Дазай не знает, что думать, когда он с ней. Он никогда не знает, потому что она всегда колеблется между этим беспечным, блаженно неосознанным отношением и...       Намеренно вводит в заблуждение.       — Ты хотел бы спать с мальчиком такого возраста, если бы был девочкой?       Дазай долго смотрит на неё, его челюсть упала, и очевидно, с его реакцией явно что-то не так, потому что она щёлкает пальцем, так же, как она делала, когда он был на грани того, чтобы устроить сцену на людях, когда был маленьким.       — Я не... — начинает он, но выражение её лица нехарактерно строгое, и какая-то установка из детства заставляет его сменить выражение своего лица, смягчая голос. — Я не хотел спать с ней.       — Осаму, пожалуйста, — её смех почти непроизвольный, — ты можешь хотя бы произнести её имя?       Дазай стискивает зубы, его желудок сжимается от дискомфорта, но он заставляет себя выдавить эти слова, закрыв глаза.       — Я не хотел спать с Саяко, нет.       — Как такое вообще возможно? — его мать мотает головой. — Я знаю, что это неприятное воспоминание для всех участников, но ты не девочка, — она делает паузу, прижимая кончик пальца к нижней губе, — Я имею в виду, я знаю, что это не то, что ты хочешь слышать от своей матери... — да, но не по тем причинам, которые она имеет в виду. — Но как ты, ну, знаешь... — она обрывается, и намёк ясен. — ...Смог сделать это, если ты этого не хотел?       Дазай замирает, потому что это сложно. Это то, с чем он безмолвно боролся в течение нескольких месяцев. Но то, как ему бросают данное прямо в лицо в этом сценарии, вероятно, самый трудный способ испытать это.       Нет никакого деликатного способа это выразить, потому что это то же самое, что все думают, когда мальчик говорит, что он не хотел этого.             "Если это действительно правда, то как у тебя вообще встал?".       Долгое время это заставляло Дазая отрицать самому себе.       Очевидно, он хотел этого.       Конечно, возможно, он нервничал, был неуверен, но это было потому, что он не знал, что делает. Он хотел, чтобы всё закончилось, но это было потому, что он боялся напортачить, а не потому, что был напуган. И то чувство пустоты, уродства, опустошённости, которое он испытает, когда она уйдёт?       Это потому, что у него больше никого не было, а не потому, что она что-то у него забрала, а он заметил пропажу только тогда, когда она ушла с этим.       — Это... — Дазай тяжело сглатывает, изо всех сил пытаясь пройти сквозь узкий проход между тем, чтобы почувствовать это, и тем, чтобы быть подавленным этим. — Это не так работает—       — Смотри, — его мать протягивает руку через стол, кладя её поверх его руки, идеально ухоженные ногти прижимаются к его ладони, и она смотрит на него с таким заботливым выражением, которое он вообще не может понять, не тогда, когда он чувствует себя так. — Я сама начала половую жизнь, когда была слишком молода, и потом жалела об этом... очень жалела, ты и представить себе не можешь...       Что-то ему подсказывает, что может.       — ...но это было на мне, потому что я не дорожила этой частью себя и отдала её, как будто это было не важно, — когда она говорит это так, это звучит почти разумно. И это самая хреновая часть, потому что Дазай поймал себя на том, что вспоминает, задаваясь вопросом, может, это действительно было недопониманием, и что на самом деле он мог сказать "нет", и это была его собственная вина, что он не заботился о своём "достоинстве" или что она там пытается подразумевать, но... — Но ты не можешь просто взять и назвать это изнасилованием спустя столько лет только потому, что ты жалеешь о выборе, который ты сделал, — её рука не отрывается от его, и, услышав вслух слово "изнасилование", это... — Это не принятие ответственности за свои действия, Осаму.       Медленно, но верно Дазай чувствует, как его эмоции опускаются вниз, глубоко под поверхность, и он отступает в себя, становясь человеком, которым быть легче, но это та версия самого себя, которая ему никогда не нравилась.       — ... — он смотрит на их руки, прищурившись и сосредоточившись на том, зачем они здесь, и он принимает обдуманное решение, которое уколет, когда позже он позволит себе почувствовать это. — Ну да, — он медленно поднимает глаза, глядя ей в лицо. — Мне сейчас довольно неловко, — его улыбка расслаблена, даже самокритична. — Когда-то Киёми была ко мне неравнодушна, но она, наверное, уже рассказывала тебе об этом, верно? — в глазах его матери мелькает признание, и он понимает, что да, рассказывала. — Однажды она даже зашла к нам... Я не очень хорошо с этим справился, — Дазай прищёлкивает языком по нёбу. — Мне было стыдно, потому что одно дело хотеть, чтобы тебе отсосали, когда тебе тринадцать... ну, едва исполнилось тринадцать, но чтобы красивая девочка из твоего класса вошла во время этого? Боже, я чувствовал себя отвратительно...       Его мать начинает убирать свою руку из-под его, но его пальцы сжимают её, удерживая там.       — Осаму, я не—       — Я знаю, — Дазай сочувственно вздыхает, качая головой, — это не то, что ты когда-либо хотела обсуждать со своим сыном, верно? Это неловко для всех участников. Хотя мне было гораздо более неловко, — он улыбается ей, напуская на себя вид весёлости, которая совсем не соответствует теме его разговора. — Видишь ли, я думал, что со мной что-то не так, потому что нам пришлось трижды остановиться. Потому что у меня не мог... — он обрывается, используя тот же намёк, что и она ранее, но на его губах, что ж... это приобретает совершенно другой тон. — Честно говоря, я не знал, чувствовать ли вину, унижение или облегчение, когда появилась Киёми-чан, потому что я честно не был уверен, что смогу пройти через это... — Дазай вздыхает, похлопывая её по руке. — Но теперь это всего лишь неприятное воспоминание.       — Ты... — госпожа Дазай выглядит повергнутой в ужас, но не из-за предмета разговора, а из-за того, что Дазай никогда раньше не был с ней так пассивно-агрессивен, и это ставит её в тупик. — Когда ты—?       — Но я не поэтому хотел сегодня пообедать, — улыбка Дазая становится тошнотворно сладкой, и он поднимает руку, чтобы подозвать официантку. — Я просто хотел, чтобы ты сделала для меня одну вещь, — у неё нет возможности вмешаться до того, как подойдёт официантка, она не осмеливается устраивать сцену в присутствии кого-то другого, потому что это было бы неловко.       Дазай одаривает девушку однобокой, ослепительной улыбкой.       — Думаю, мы готовы попросить счёт, сладкая.       Официантка, молодая блондинка, явно сражённая наповал, прижимает к груди блокнот.       — Вы... не хотите десерт?       — Нет... — глаза Дазая смотрят вправо, и его улыбка не исчезает, когда он переводит взгляд на свою мать, она только заостряется. — Нет, с меня хватит.       Видите ли, устроить встречу в общественном месте тоже было стратегическим решением. Он правда никогда не считал это зловещим, но его мать имеет склонность разражаться слезами, когда Дазай пытается протолкнуть свои собственные планы. И это всегда срывает всё, потому что она всё ещё его мать, и он не может смириться с тем, когда она плачет.       В тот момент, когда официантка, спотыкаясь, уходит, его мать пытается снова:       — Если это о том мальчике, — начинает она, прижимая руку к груди, но Дазай обрывает её.       — Это о моём парне, — Дазаю не очень нравится, как она почти закатывает глаза при этом слове, будто она не воспринимает это всерьёз, но это вопрос для другого раза. — Но вот чего я здесь не понимаю, так это того, что ты явно не продумала всё до конца.       — ... — её брови хмурятся, и на этот раз она выглядит по-настоящему озадаченной. — Продумала что?       — У оджи-сана... — Дазай на мгновение задумывается. — Возможно, осталось несколько месяцев.       Её лицо тут же меняется в отработанную маску печали.       — Я как раз собиралась нанести визит—       — Я не об этом, — Дазай поднимает палец и мотает головой. — Это из-за него ты не подписывала бумаги, верно?       Она фыркает.       — Ты видел меня на Рождество, ты знаешь, что я надеялась, что всё наладится—       — Как думаешь, — задумчиво протягивает Дазай, откидываясь на спинку кресла, — что случится, если я расскажу папе, что ты всё ещё общаешься с Ямадами?       Тишина, последовавшая за этим, тяжёлая, потому что они оба знают.       Тогда Мори будет всё равно, что это попадёт в газеты, он получит судебный приказ о принудительном разводе. Вероятно, до того, как дедушки Дазая не станет.       Это значит, что раздел имущества произойдёт до того, как Мори получит своё наследство.       Она всё равно получит довольно много, но не столько, сколько ожидала. И Дазай знает её. По её мнению, за то, что она терпела Мори так долго, она думает, что заслужила эту заключительную выплату.       Она рассчитывала на это.       — Ты сделаешь это со мной? — спрашивает она, широко раскрыв глаза от шока и обиды, и Дазай заставляет себя отбросить эту вину, он почувствует её позже.       Потому что приятно ли это? Нет, но —       — Ради него? — Дазай делает вид, что задумался на секунду, но на самом деле это не обсуждается.       Дазай любит свою мать, и как бы сильно он ни хотел, чтобы это было не так, он всегда нуждался в ней эмоционально, даже если она никогда не удовлетворяла эти потребности. Он до сих пор любит, вот почему это так трудно.       Но Чую он любит больше. И в этот момент он начинает понимать —       Там намного больше.       — В любое время.       Она кажется абсолютно ошеломлённой этим, будучи определённо поставленной под угрозу.       — Мне кажется, у меня есть обоснованные опасения по поводу того, чтобы просто выписать незаполненный чек мальчику, которого я никогда не видела—       — А у меня есть обоснованные опасения, что ты сожжёшь последний мост, который оставила в нашей семье, — Дазай пожимает плечами и замолкает, когда официантка возвращается с их счётом. Он выхватывает папку, прежде чем его мать успевает поднять её, и засовывает в неё толстую пачку банкнот. Он встаёт, и она изо всех сил пытается восстановить хоть какое-то подобие контроля над разговором.       — Я... Я подумаю над этим, хорошо?       — Ага, — отвечает Дазай, хватая своё пальто. Он перекидывает его через плечо и уходит, не сказав больше ни слова и не оглядываясь на неё. — Ты подумаешь над этим.       Могло бы пройти и лучше, но, по крайней мере, она согласится.       Дазай просто хотел бы, чтобы он не чувствовал себя так после этого, но...       Для чего ещё нужны матери, верно?

________________________

      На другом конце города, явно менее расстроенный, но почему-то испытывающий большее неудобство, Чуя сидит на скамейке, его ноги болтаются под ним (они почти не касаются пола, но Чуя не виноват в том, что этот дом, кажется, единственный дом в Японии, спроектированный людьми того же роста, что и проклятые скандинавы), гоняя балду.       Молчание ощущается очень болезненным в данный момент, и это чувство как бы одностороннее, потому что Нацумэ счастлив сидеть и смотреть на картины, но Чуя чувствует себя вынужденным заговорить.       — Я правда не ругаюсь так много.       Нацумэ поднимает бровь, и Чуя съёживается, чувствуя, что он полностью испортил первое впечатление о себе перед одним из самых важных людей в жизни своего парня.       — Не сомневаюсь.       — Я имею в виду... — Чуя прижимает руку к груди для выразительности. — Я вырос с банкой для ругательств.       Теперь Нацумэ улыбается, но Чуя не может видеть этого по тому, как старик отвернулся, поэтому он не осознаёт, что с ним немного шутят.       — Много денег из-за этого потерял?       — Нет! — в голосе Чуи слышится небольшое возмущение, и он морщится, потому что это звучит как-то неуважительно. — В смысле... правда нет, но Дазай... он всегда смеётся надо мной за то, что я говорю вещи типа "блин", "фигня", вот, так что я просто...       — Рад знать, что мой внук оказал на тебя хорошее влияние, — Нацумэ тяжело вздыхает, и лицо Чуи мгновенно становится алым.       — Да-да! — быстро соглашается Чуя, жалея, что не может просто залезть в банку для ругательств и умереть. — Он научил меня многому о, э-э...       Что ж. Первое, что приходит на ум — это о безопасном сексе, но он не собирается говорить ЭТО, не тогда, когда ПЫТАЕТСЯ спасти этот контакт.       — ...Уверенности?       — Ага, — седовласый мужчина не кажется убеждённым, но и не кажется расстроенным. — Я не привык слышать, чтобы его называли этим именем.       Чуя бросает вопросительный взгляд в его сторону, и Нацумэ объясняет —       — Я знаю его только как Осаму.       Ой, точно. Чуя помнит, как Дазай объяснял ему, что он использовал фамилию своей матери только для анонимности в университете.       И он не знает, почему чувствует себя обязанным добавить это, но —       — Да, я всё время зову его Осаму, просто, ам... — Чуя прочищает горло. — Обычно, когда мы наедине.       Затем, к своему нарастающему ужасу, он видит, что грёбаный пенсионер, которого он пытается впечатлить, думает, что Чуя имеет в виду, когда они—       — Я имею в виду, не тогда, когда мы... — рыжий запинается, его лицо медленно нагревается, — то есть, очевидно, да, но... не только...       До этого момента он никогда не ловил себя на том, что молится о смерти от сердечного приступа, но вот он здесь, раздражён тем, что его сердцебиение на этот раз настолько нормальное, что он даже не может изобразить обморок или, хотя бы, почувствовать тошноту, чтобы заставить себя замолчать.       — Я просто хочу сказать... я его парень, так что я, очевидно, называю его по имени, просто... мы обычно не ведём себя так перед... другими людьми...       А если подумать, то почему он не называет Дазая по имени чаще? Сейчас они встречаются, и у Чуи не с чем сравнить, учитывая странную ситуацию, но он почти уверен, что у них серьёзные отношения, верно?       Типа, ну да, это немного искажено, потому что Чуя почти умер на руках у Дазая, и на данный момент ему приходится жить с семьёй того, но они были бы серьёзными, даже если бы это было не так, верно?       Теперь кажется, что он вращается в нескольких направлениях, потому что он никогда не позволял себе обдумывать это, и—       — Я не думал, что ты это имеешь в виду, парень, не волнуйся.       Это приносит мгновение облегчения, а затем ещё одну волну унижения, когда Чуя понимает, что он поднял их сексуальную жизнь без грёбаной, мать её, причины.       Господи.       — Я... — Чуя обрывается, изо всех сил пытаясь придумать, что сказать в этот момент, потому что он ОЧЕНЬ основательно всё испортил. — Я могу просто... вернуться в мою комнату и притвориться, что меня не существует, если так будет лучше...       Наконец, теперь, когда он видит, что Чуя поистине на взводе, Нацумэ издаёт тихий смешок.       — Расслабься, Чуя-кун, ты хорошо справляешься.       Чуя испускает тяжёлый вздох, практически сдуваясь, как воздушный шарик.       — Да?       Нацумэ кивает.       — Ты должен помнить, что Осаму — мой внук.       Верно.       — Уверяю тебя, — Нацумэ протягивает руку, нежно похлопывая Чую по плечу, — по сравнению с ним — ты порядочный гражданин.       Чуя издаёт короткий удивлённый смешок, потому что это отчасти правда, но он всё равно чувствует необходимость немного поддержать своего парня.       — Он не настолько плох.       Пожилой мужчина, кажется, приятно удивлён ответом Чуи, потому что никто никогда не заступается за его внука — только не так.       — Нет, полагаю, нет... — Нацумэ замолкает, погружаясь в свои мысли. — Вообще, я уже несколько месяцев хотел с тобой познакомиться.       — Правда? — Чуя выглядит очень поражённым этим, потому что он даже не думал, что дедушка Дазая знал о нём до недавнего времени.       — С тех пор, как Осаму рассказал мне о тебе на Рождество.       Сердце Чуи приятно подпрыгивает в груди, в то время как его желудок делает сальто назад.       Дазай знал с Рождества? Настолько, чтобы поговорить об этом со своим дедушкой? Одной мысли об этом достаточно, чтобы Чуя почувствовал себя так тепло внутри, что некоторое унижение в груди сменилось крошечным пузырьком счастья.       — Я не знал, что он рассказывал обо мне.       — Ну, — Нацумэ улыбается, и впервые за этот день Чуя наконец замечает сходство между Дазаем и его дедушкой. Старик всего слегка улыбается губами, но его взгляд очень смягчается вместе с выражением лица. — Он рассказал не много... — прежде чем лицо Чуи слишком сильно помрачнеет от разочарования, он добавляет, — но он сказал, что ты особенный, и слышать это от него... — Нацумэ пожимает плечами.       Чуя отворачивает лицо, кончики его пальцев зажимают большие рукава свитера. Это свитер Дазая, но он удобный и пахнет им, и знаете что? Они встречаются. Дазай — его парень. Чуя повторял этот факт про себя последние две недели, потому что после того, как в течение нескольких месяцев он был в таком глубоком отрицании того, что происходило между ними, это всё ещё кажется нереальным, но это так. Так что Чуя может носить его свитеры, если он, блин, хочет.       И он может сидеть там и молча сходить с ума из-за того, что парень, в которого он влюблён, назвал его особенным, потому что даже если Чуя уже знал, что Дазай так думает, это всё равно приятно слышать.       Конечно, он хотел бы не полностью унизить себя перед дедушкой Дазая в процессе, но эй? Что теперь поделать?       — Я хотел спросить, — Нацумэ поворачивает голову, и Чуя не может не заметить, каким усталым кажется этот человек, и он поймал себя на том, что хотел бы, чтобы это не было так жизненно. — Музей хокку был твоей идеей?       Чуя моргает, будучи поражённым настолько, что поначалу почти не понимает, о чём тот говорит, но затем вспоминает, как Дазай позвонил ему во время рождественских каникул, рассказав о том, что его дедушка болен, и...       — Он хотел сделать что-нибудь, чтобы подбодрить вас, — Чуя пожимает плечами, но Нацумэ мотает головой.       — Мой внук — заботливый молодой человек, несмотря на то, что многие любят говорить о нём, — в этом они оба могут согласиться, — Но музей хокку? Сам бы он такого не придумал.       — ... — Чуя смущённо смотрит в пол, протягивая руку, чтобы заправить волосы за уши. Они уже немного отросли с правой стороны — главным образом потому, что он ничего не мог с ними сделать с тех пор, как попал в больницу, так что он уже пропустил две стрижки, и из-за этого его чёлка падает гораздо ниже по изгибу лица, чем раньше, прямо на глаза. — Он сказал, что вам нравится поэзия и музеи, так что... — Чуя пожимает плечами, — это правда было не так уж и креативно...       — Это был лучший день, что у меня был, за... — Нацумэ задумывается, — Я даже не могу вспомнить, за сколько времени.       Чуя немного оживляется, поднимая подбородок, чтобы посмотреть мужчине в лицо, и Нацумэ почти поражён тем, как искренне тот радуется такой мелочи.       — Правда?       Седовласый мужчина кивает, слегка покручивая кончик трости между пальцами.       — Вполне естественно, что человек оглядывается на свою жизнь и жалеет, что не сделал всё иначе... — уголки его усов слегка опускаются в такт хмурому взгляду, и Чуя обнаруживает, что представляет себе этого человека в виде старого, долговязого полосатого кота с обвисшими бакенбардами и седеющей шерстью. Может быть, он наскетчит это позже, когда доберётся до своего планшета... — Но я всегда ловлю себя на том, что жалею, что не тратил больше времени на то, чтобы делать что-то... для себя.       Чуя откидывается назад, упираясь ладонями в край скамьи, его пальцы обхватывают дерево.       — Понимаю, — мужчина бросает на него удивлённый взгляд, и Чуя продолжает, — Когда моя мама заболела, она обычно делала это... — начинает он, прежде чем вспомнить добавить, — У неё было то же самое, что и у меня, но они не знали. И до того, как всё стало плохо, она была очень активным, весёлым человеком, а когда стало плохо... — Чуя прикусывает губу, проглатывая печаль при воспоминании об этом. — Было много вещей, которые она просто... больше не в силах была делать. И мы всегда предполагали, что это не навсегда, поэтому всякий раз, когда она хотела что-то сделать и все сомневались, что она готова к этому, мы просто записывали это на клейких стикерах и оставляли у неё на столе. Перед самым концом он был просто покрыт ими, и мы шутили о том, чтобы поехать на отдых летом, когда ей станет лучше, и просто... сделать это всё за раз, — Чуя осторожно вдыхает через нос, потому что он не хочет сломаться, и обычно он не делает этого, когда говорит о ней, но... — Всё вышло совсем не так.       ...самое яркое воспоминание о днях, прошедших после её смерти, — это возвращение домой с похорон, когда отец и сестра бесцельно бродили по дому, пытаясь решить, что делать с бесконечными подносами с едой, убрать беспорядок, который накопился за последнюю неделю, делать что угодно, только не сидеть, и...       Чуя прокрался в кабинет своей матери, свернувшись калачиком в кресле за её столом, и было просто что-то в их виде, в ряде клейких заметок, аккуратно написанных её почерком, одна в дальнем правом углу гласила:             «Взять малыша покататься на коньках в этом году».       Из-за этого он просто сломался.       — А потом, когда я заболел, я... никогда не заморачивался этим, — признаётся Чуя. Потому что он знал, что лучше ему не станет.       И если он что-то и понял из вчерашнего разговора с Мори, так это то, что он не ошибся, думая так.       — Сколько тебе было, когда ты потерял её? — спрашивает Нацумэ, и Чуя с трудом сглатывает.       — Одиннадцать.       — Наверняка, было непросто, — указывает мужчина, и Чуя хрипло отвечает —       — Так и было.       — Как думаешь, твой возраст имел влияние на это?       Это странно. Вы не думаете, что некоторые люди ищут утешения, но рыжий слышит это в голосе старика — тот чем-то обеспокоен.       — Думаю... Я очень нуждался в маме, — он пожимает плечами. — Я до сих пор нуждаюсь, но... — его взгляд скользит к Нацумэ, очень тщательно обдумывая то, что он собирается сказать. — Я думаю, Мори-сан будет в порядке, — Чуя произносит эти слова очень тихо, потому что он не уверен, что это то, что хочет услышать его собеседник, но по тому, как плечи Нацумэ никнут...       — Думаешь?       Чуя плотно поджимает губы, его пальцы слегка сжимают выступ скамьи.       — Он сильный человек.       Рыжий предполагает, что тот должен быть таким, потому что он взял под свою ответственность Чую, зная, какие последствия будут для его личной жизни, если всё пойдёт не так. И, ну... врачи часто имеют дело со смертью. Что не то же самое, когда это кто-то, кого ты знаешь, но...       — Я удивлён, — старик кривит бровь, устало наклоняясь вперёд и упираясь локтём в колено. — Учитывая то, как Осаму обычно говорит о своём отце, я предположил, что твоё впечатление было бы...       Чуя пожимает плечами.       — Ну... я знаю, что он не был идеальным отцом, но я знал его как своего врача, а не как отца Осаму.       Нацумэ кивает, принимая эту информацию, его взгляд скользит по картинам перед ними.       — Он чёртовски хороший врач, скажи?       Чуя кивает, уголки его губ дёргаются.       — Немного жестоковат, но да, согласен.       Нацумэ выглядит так, словно разрывается между гордостью и сожалением.       Объективно, быть врачом — это одна из лучших вещей в его сыне.       — Я провёл довольно много лет, думая, что он выбрал эту профессию просто мне назло, — вздыхает он, глядя на картины перед ними.       Чуя однобоко улыбается, словно с трепетом что-то вспоминает.       — Люди делали вещи и похуже назло.       Это такой простой способ выразить это, и всё же... прежде Нацумэ никогда не рассматривал это таким образом.       — ...Полагаю, что да.       — Ну, в смысле, я довольно мелочный человек, — говорит Чуя, поворачиваясь, чтобы встретиться с Нацумэ лицом к лицу, — а я никогда не спасал чью-либо жизнь.       Мужчина фыркает, вытягивая перед собой ноги.       — Ты уж прости, но мне слегка трудно в это поверить...       — Нет, правда! — улыбка Чуи слегка расширяется, — Я начал целую подпольную группировку панини, только потому что хотел позлить Осаму, — он пытается беззаботно называть Дазая так, будто это ничего особенного. И от этого у него слегка голова идёт кругом. — И это не очень продуктивная форма мелочности...       — Парень, извини... — Нацумэ останавливает его, удивлённо вскидывая брови. — Каким образом тебе это удалось?       Губы Чуи медленно растягиваются в более озорной улыбке.       — Это довольно длинная история...       — Ну, — мужчина обвёл их жестом, — у нас много времени.

__________________________

      Дазай возвращается как раз к полднику.       Он мог бы вернуться раньше — вероятно, должен был, — но он просто... обнаружил, что блуждает между станциями метро вместо того, чтобы вызвать машину на дорогу назад. Он ждал, пока его нервы успокоятся, прежде чем вернуться, потому что если он вернётся расстроенным, Чуя узнает, и...       Он вообще не хочет, чтобы Чуя видел его таким расстроенным, потому что тогда ему пришлось бы объяснять это, и Дазай сомневается, что хочет обсуждать то, что было сказано, особенно когда есть шанс, что Чуя может винить себя, так как встреча была насчёт него.       Однако чувство вины, которое он испытывал, быстро улетучивается, когда он поднимается в свою комнату и не находит там своего парня.       Не то чтобы он предполагал, что Чуя будет лежать в постели весь день, но того нет ни в домашнем кинотеатре, ни на кухне, ни в библиотеке. И к тому времени, когда он находит его, он честно начинал немного волноваться, потому что куда, чёрт возьми, он делся—?       — Осаму? — голос дедушки, сиплый, певучий и знакомый, вклинивается в его беспокойство. — Мы уже начали сомневаться, что ты вообще вернёшься.       Мы?       Дазай разворачивается, просовывает голову в комнату дедушки, где дверь уже была слегка приоткрытой, и...       Нацумэ сидит за своим столом. Дазай не помнит, когда в последний раз видел его там, особенно за последние четыре недели, когда врачи начали рекомендовать отказаться от химиотерапии и сосредоточиться на том, чтобы ему было комфортно. Но сейчас он сидит, яростно работая ручкой над...       Стопкой клейких стикеров.       — Меня не было столько, сколько требуется, чтобы сходить на обед, — Дазай опускает взгляд и обнаруживает Чую, растянувшегося на полу с планшетом на коленях — впервые с тех пор, как его выписали из больницы, — рисующего Ми-чан, лениво улёгшуюся на пятне солнечного света, то и дело виляющую хвостом.       — Эх, — Нацумэ поднимает глаза, его губы кривятся в однобокой улыбке, — нам было весело без него, скажи?       Чуя обдумывает это, постукивая пером по подбородку, прежде чем кивнуть и слегка пожать плечами.       — Да, думаю, так и было.       Дазай переводит взгляд со своего парня на дедушку, потом снова на рыжего. Не то чтобы он расстроился из-за того, что они поладили, скорее наоборот, он в восторге, но...       — Что вы двое делали?       — Ну, — Чуя садится, протягивая руку, чтобы почесать Ми-чан за ушками. — Он научил меня играть в дартс...       — А Чуя-кун приготовил обед, — Нацумэ ласково улыбается. — Осаму, ты никогда не говорил мне, что твой парень шеф-повар.       — Да это правда ничего особенного... — начинает Чуя, скромно отмахиваясь, но мужчина настаивает:       — Это был один из лучших обедов в моей жизни!       Дазай с любопытством выгибает бровь.       — А что вы ели?       Его дедушка кажется почти... озорным.       — Ну, Чуя рассказывал мне о ваших приключениях в общежитии, и мне стало любопытно... Ты знал, что у нас на кухне есть панини-пресс?       У Дазая падает челюсть, и он повергнут в абсолютный ужас, когда смотрит на рыжего, чувствуя себя практически парализованным от несправедливости всего этого.       — А что случилось с тем, что панини для геев?!       Чуя делает вид, что задумывается над этим, слабо улыбаясь, когда кошка переворачивается, чтобы он почесал ей живот.       — Это правило действует только тогда, когда я злюсь на тебя.       — ...Серьёзно?!       Но Дазаю трудно быть настолько расстроенным, потому что...       Он уже давно не слышал, чтобы его дедушка так смеялся.       И позже тем вечером, когда они возвращаются с ужина, переплетя руки, пока Чуя рассказывает немного больше о своём дне, он обнаруживает, что обрывается, когда Дазай придавливает его спиной к двери спальни, наклоняясь, чтобы прижать их губы друг к другу. Не быстро, в этом нет никакой спешки — просто мягко, тепло и медленно. Тот самый поцелуй, который заставляет Чую крепко вцепиться в пиджак Дазая, прижимаясь ближе и одновременно вжимаясь в дверь.       — За... — он медленно моргает, его ресницы трепещут, пока он пытается собраться с мыслями. — За что это было?       Дазай гудит напротив его губ, одной рукой обхватывая чужой подбородок, поглаживая большим пальцем щёку.       — Просто... — его парень вздыхает, наклоняясь ближе, поцелуй углубляется на мгновение, и Чуя почти начинает надеяться, что, возможно, это превратится во что-то большее, но затем Дазай отстраняется, поднимая его подбородок, чтобы прижать поцелуй ко лбу, и Чуя пытается не осесть от разочарования. — За то, какой ты есть.       Может, это не то, о чём Чуя думал, но его сердце всё равно трепещет, и он умудряется слегка улыбнуться, скользя пальцами в волосы Дазая.       — Можно я посплю сегодня с тобой?       Это звучит так, будто он маленький ребёнок, просящий о ночёвке, но Дазай всё равно милостиво улыбается, прижимая ещё один поцелуй к чужому виску.       — Угу.       Он не говорит о разговоре с матерью, у него ещё нет на это сил, и он не хочет беспокоиться об этом, пока она не даст ему реальный ответ.       И даже если это давит на него той ночью, он не показывает этого, утыкаясь лицом в шею Чуи, пока прижимает того ближе к себе, вдыхая его запах.       Всё будет хорошо.       Его руки сжимаются вокруг рёбер Чуи каждый раз, когда он вспоминает, каково это было — видеть того бледным и безжизненным на земле, навязчиво задаваясь вопросом, что будет, если—       Он тяжело сглатывает, прижимаясь носом ближе к точке пульса Чуи — тихое напоминание, что всё остальное — просто плохой сон.       Накахара Чуя всегда будет в его жизни. Дазай не может заставить себя принять что-то другое — не теперь, когда он знает разницу между чувством пустоты и чувством быть желанным.       Независимо от его собственных страхов, сон приходит, и в конце концов тот омывает его, заставляя тяжело закрыть глаза напротив давящей темноты.       Он спит плохо: тревожные сны заставляют его просыпаться несколько раз, скользя пальцами по шее его парня, чтобы убедиться, уже не в первый раз за эту ночь, что у того есть пульс.