Everything or Nothing

      Вскоре они возвращаются домой, и Чуя уходит, упомянув что-то о необходимости принять душ, и Дазай позволяет ему.       Он понимает, почему рыжий расстроен, он просто не намерен давать ему то, что тот хочет, и по этой причине вместо этого он решает дать ему пространство.       На данный момент, похоже, его парень охотно пользуется данной возможностью, чтобы остыть. Он ушёл больше чем на час, и если ему нужно подуться, прекрасно, Дазай может устроиться в гостиной с книгой.       Что не самое худшее для Дазая, потому что это даёт ему время успокоиться, а со всем накопившимся напряжением... он вроде как нуждается в этом.       Через полтора часа дверь в гостиную со скрипом открывается, и когда Дазай переводит взгляд поверх книги, он видит своего парня, стоящего в дверном проёме, выглядящего намного спокойнее, с немного примирительным выражением лица, из-за чего Дазай думает, что предоставление тому пространства сработало.       Надо сказать, его соблазнило ложное чувство безопасности.       — Прости, что я сорвался раньше, — бормочет Чуя, опуская подбородок. — Я никогда не был хорош в... принятии моей ситуации.       Очевидно, что нет, и он уже объяснил это Дазаю недавно, когда дело дошло до того, почему Чуя так долго не говорил ему правду. И Дазай ловит себя на том, что изо всех сил пытается принять это, поэтому он вообще не может представить, как тяжело это для Чуи.       — ...Я понимаю, — вздыхает он, слегка опуская книгу, и тот факт, что он не звучит расстроенным или сердитым, кажется, заставляет его парня расслабиться. — Не хочешь заказать ужин? Или я могу позвонить Хироцу и попросить его приготовить что-нибудь—       — Ну, — Чуя его обрывает, заходя в комнату полностью, — Я вроде как устал от всего, так что... можно я просто немного посижу с тобой?       Дазай понимает, почему тот спрашивает, учитывая тот факт, что в машине ему практически пришлось оттаскивать Чую от себя с помощью лома, и он ценит это.       Однако.       Теперь, когда Чуя стоит там, Дазай может видеть его всего, и он замечает, что на Чуе надета огромная футболка — одна из футболок Дазая, которая достаточно большая, чтобы соскальзывать с одного плеча. И это не проблема, на данный момент Чуя, носящий его футболки, стало обычной, приятной взгляду картиной.       Загвоздка в том, что бёдра Чуи обнажены. Зрелище, которому Дазай уже успел подвергнуться сегодня перед целой комнатой фотографов и ассистентов...       — Прежде чем я скажу "да", — предупреждает он, поднимая палец, — на тебе есть нижнее бельё?       Дело в том, что у Чуи хватает наглости (очень много наглости, знал бы Дазай, но любовь и забота могут ослепить самого циничного человека) звучать раздражённо, даже немного обиженно.       — Да, Дазай, на мне есть нижнее бельё.       И теперь, чувствуя себя (ошибочно) в безопасности, Дазай смягчается, решая свою судьбу.       — Тогда, конечно, можешь.       Чуя слегка улыбается, что Дазай интерпретирует как облегчение, проходит через комнату и забирается на диван рядом с ним, устраиваясь поудобнее у него под боком.       И это приятно. Одна рука Чуи свободно лежит на животе Дазая, голова покоится на его груди. Это расслабляет — устраиваться вот так с книгой, с Чуей, наполовину дремлющим в его руках, плюс ещё тепло от камина. Он чувствует себя совершенно уютно.       (Не то чтобы они обычно разводили огонь в это время года, но весна холодная, и в эти дни Чуя очень легко замерзает.)       Дазай действительно чувствует себя расслабленным. Даже довольным, его пальцы перебирают волосы Чуи, которые всё ещё очень мягкие и шелковистые после съёмок.       (Что заставляет его задуматься, почему ему понадобилось полтора часа на ванну, но ай, ладно...)       Его пальцы скользят по шее Чуи, чувствуя успокаивающее, ровное биение чужого пульса, дальше вниз по плечу, аккуратно натягивая воротник футболки обратно на плечо рыжего, потому что, как он сказал, тот легко замерзает.       (Со своего угла он не видит, как глаз Чуи, даже когда он наполовину спит, слегка дёрнулся.)       И всего через несколько минут он довольствуется тем, что его рука покоится на боку Чуи, пальцы растопырены на чужих рёбрах, и он начинает следующую главу, молча, несчастно отмечая, как его рука может обхватить половину талии рыжего: его большой палец упирается в бедро того, а указательный находится прямо под пупком.       Он сидит так некоторое время, чувствуя, какое плавное у Чуи дыхание, пока медленно переворачивает страницы большим пальцем. Они в значительной степени дома сами по себе на ночь — Мори на сорокавосьмичасовой смене до выходных, а дедушка Дазая остаётся в больнице на ночь для серии паллиативной терапии.       Дазай поймал себя на том, что думает, не послать ли ему в ближайшее время за ужином, потому что уже поздно, и он не видел, чтобы Чуя ел с самого завтрака. Что странно. Обычно Дазай не смог бы даже сохранить жизнь хомяку, не говоря уже о том, чтобы уделять достаточно внимания тому, что кто-то съел за день, но вот они здесь.       И в этот момент, когда его рука скользит ниже, вниз по чужой талии и к верхней части бедра, он замечает другую текстуру под пальцами, где футболка Чуи поднялась.       Не голая кожа или мягкий хлопок от боксеров или брифов, а...       Слегка грубоватый, замысловатый, предательский узор кружева.       О нет.       Чуя не реагирует, даже не напрягается, полностью обмякнув и расслабившись рядом с ним, и Дазай почти думает, что тот заснул, пока пальцы рыжего медленно, легко не начинают рисовать невидимые узоры на груди Дазая, и он узнаёт, что этот мелкий капризный гад не спит, и застывает.       — Чуя, — он стискивает зубы, осторожно убирая руку от ноги своего парня, изо всех сил стараясь не смотреть вниз, потому что серьёзно, это картина, которая убьёт его.       — М-м? — у того хватает наглости звучать невинно, когда он поднимает голову и смотрит на Дазая своими большими, идеальными голубыми глазами, которые с таким же успехом могут быть самоубийственными, потому что это именно так. — Что?       — Серьёзно?       — Серьёзно..? — Чуя наклоняет голову в сторону, и Дазай более чем готов прекратить играть в шарады.       — Зачем ты их надел?       У Чуи даже не хватает порядочности выглядеть пристыженным после игры на нежном сердце Дазая или что там у него—       Окей. Он слышит иронию.       — Зачем ты трогал моё бедро?       — ... — глаза Дазая сужаются, и у него нет лучшего объяснения, чем "сила привычки", но... — Я не собирался ничего делать.       Чуя моргает, его губы расплываются в медленной ухмылке, и Дазай серьёзно возмущён собой, оглядываясь в прошлое, потому что было время, когда Чуя даже не мог произнести слово "член" вслух, и...       Дазай создал монстра.       — Ты ничего не должен с этим делать, — Чуя пожимает плечами, снова ложась на грудь Дазая с зевком, на этот раз подтягивая колено вверх, пока устраивается поудобнее, из-за чего футболка задирается ещё больше, заставляя кружевной материал снова потереться о ладонь Дазая. — Я не против.       Нет.       Дазай произносит мантру про себя, а Чуя поворачивает голову к его груди, испуская низкий вздох удовлетворения.       Не надо.       Его рука медленно, почти против его воли, опускается вниз, останавливаясь на ноге Чуи, обхватывая пальцами мягкую плоть бедра. Именно тогда, когда его большой палец начинает скользить под подол белья, там, где талия Чуи встречается с его бедром — он знает, что у него проблемы, и он слышит, как дыхание Чуи мягко прерывается в ответ, тот поднимает голову, чтобы посмотреть на него, и—       Дазай не собирался его целовать. Это не входило в план, но внезапно губы Чуи оказались прямо там, и они такие, такие, бляха, мягкие, и он податливый напротив Дазая, именно так, как ему нравится, руки скользят вверх и в каштановые волосы, а его пальцы впиваются в ногу Чуи, заставляя рыжего мягко вздохнуть напротив его губ, и—       Дазай отползает назад, роняя свою книгу на кофейный столик, и он практически физически бросается в другую сторону от дивана, оставляя Чую сидеть на заднице, будучи слегка покрасневшим и явно расстроенным.       — Чёрт побери, ты хочешь, чтобы я причинил тебе боль?! — ругается Дазай, не осознавая, насколько громко звучит его голос, пока Чуя не вздрагивает, и тогда он чувствует вину, даже если рыжий не отступает.       — Ты не причинишь мне боль, не надо так драматизировать—       — Посмотри на свои запястья и скажи, что я не могу.       Чуя моргает, переводя взгляд вниз на свои руки. Тоналка, которой они были покрыты во время съёмок, смылась во время душа, и следы всё ещё там, но они уже слегка обесцвечены, и боль прошла.       — Это была совершенно другая ситуация... — начинает Чуя, но Дазай обрывает его.       — Конечно, — хотя бы с этой стороны он категоричен, — но это не значит, что я не могу или что что-нибудь не может пойти не так—       — Дазай, я не сломаюсь—       — Не говори так, будто не знаешь, что это опасно, — обрывает его Дазай, мотая головой, — и не ставь меня в такое положение.       — Дазай, — Чуя приподнимается на локтях, фыркая, когда Дазай демонстративно смотрит в потолок, вместо того чтобы мельком увидеть своего парня в кружевном белье. — Я чувствую себя хорошо, в общем-то, я чувствую себя отлично, — он прижимает руку к груди для выразительности. — Я знаю, с чем могу справиться—       — Чуя, дело не в том, с чем ты можешь справиться, ты не можешь этого предсказать, — Дазай потирает виски. — И то, что ты думаешь, будто я хочу—       Сформулировать это так — ошибка, и Дазай слышит это сразу же из резкого вдоха Чуи, и когда он смотрит вниз, то видит широко раскрытые глаза, наполненные болью и неуверенностью.       — ...Ты не хочешь трогать меня?       Блять.       — Нет, Чуя, это не так... — он обрывается, внезапно оказавшись между молотом и наковальней. — Ты знаешь, что я хочу, — его взгляд наконец опускается вниз, и вида слегка раздвинутых бёдер Чуи в чёрном кружеве достаточно, чтобы у него закружилась голова.       — Но ты этого не сделаешь, — по Чуе не скажешь, что его очень успокаивает это заявление.       — Потому что я хочу, чтобы ты был в безопасности, — Дазай качает головой, — не потому что я не хочу трогать тебя, Чуя, не будь смешным.       — Это вовсе не смешно! — рявкает тот, яростно мотая головой, и Дазай поражается тому, насколько убедительно это утверждение. — Это было единственное, чего я боялся, прежде чем рассказать тебе, — не единственное, но очень большая часть этого, — потому что я знаю, что это делает меня похожим на какого-то... грёбаного хрупкого инвалидишку, но я не—       — Я не говорил, что ты такой, я просто хочу подождать после—       — Что, если его не будет?       Вопрос возникает из ниоткуда, как удар под дых, и Дазай пытается прикинуться дурачком, потому что он не позволяет себе думать об этом.       — Я не знаю, что это—       — Что, если не будет никакого "после", Дазай?       И он мог бы возразить, что Чуя ведёт себя по-детски, или несправедливо, но рыжий не выглядит сердитым, или будто он наезжает. Он выглядит... что ж, по-настоящему напуганным. Так же, как Дазай себя чувствует. С тех пор, как он узнал об этом, он всё время это чувствует.       Вот только Чуя живёт с этим знанием намного дольше.       — "После" будет, — Дазай говорит это очень твёрдо, даже несмотря на то, что яма в его нутре говорит ему, что он не знает, что может случиться всякое... что он так же напуган.       — Ты этого не знаешь, — тихо говорит Чуя, мотая головой. — И я не знал, тогда, что это было в последний раз...       Слышать, как это описывают таким образом, достаточно неприятно. Настолько, чтобы почти выбить Дазая из его стойкой позиции отрицания.       — Это было не в последний раз—       — И я настолько здоров, насколько могу быть, а потом мне начнёт становиться хуже.       Это означает, что даже если Дазай решится через неделю или две, что он не хочет ждать "после" операции, они, скорее всего, не смогут этого сделать. Эта мысль поселяется в его голове и пугает его.       Потому что тогда Дазай тоже не знал, что это может оказаться последним разом, когда он прикасался к Чуе.       — ...Я правда хочу тебя, — тихо повторяет он, его взгляд более твёрдо останавливается на Чуе.       Рыжий больше не поднимает глаз, он не может заставить себя, потому что это кажется жалким, и ну разумеется Дазай говорит это — Чуя загнал его в угол.       Тот делает два шага ближе, практически стоя над Чуей с того места, где он всё ещё устроен на диване.       Выражение чужого лица противоречиво, Чуя может видеть это, и он чувствует себя виноватым за это, потому что —

// «Поцелуй меня как следует.» //

      С тем, что он знает сейчас, он ни за что не хочет, чтобы Дазай чувствовал, что он должен что-либо делать, независимо от ситуации, или как хреново чувствует себя Чуя, потому что это нечестно.       Пальцы Дазая опускаются вниз, осторожно, боже, он хочет большего, но он так нерешителен, поглаживая изгиб челюсти Чуи, из-за чего у рыжего перехватывает дыхание, и он неуверенно смотрит на своего парня в ответ широко раскрытыми глазами.       — ...Если ты начнёшь чувствовать, что что-то не так, — глаза Чуи расширяются, — ты должен сказать мне.       — ...Ты не должен, если ты не—       Он сдерживает громкий вздох, когда колено Дазая опускается между его бёдер, погружаясь в диванные подушки, одна рука опирается о спинку дивана, а другая опускается, чтобы взять рыжего за подбородок, заставляя Чую посмотреть на него.       И порой его почти озадачивает, как далеко они ушли от того места, где были год назад. Как сильно изменился Дазай, потому что...       — Никогда, — вполголоса говорит тот, поглаживая большим пальцем нижнюю губу Чуи, — нет ни одного момента, ни одного дня, когда я не хочу тебя.       ...раньше он не говорил так. Он всё ещё самодовольный, иногда злопамятный козёл для всех остальных, но когда они наедине...       Он совсем другой человек по сравнению с тем парнем, которого Чуя встретил в баре прошлым летом.       Но когда он смотрит на это лицо, на непослушные тёмные волосы, умные, игривые глаза и самую маленькую улыбку, которую Чуя выучил наизусть, он вспоминает, что Дазай сказал По всего несколько часов назад.

// «Я всегда знал, что он особенный.» //

      И тогда Чуя этого не сказал, но...       Он до сих пор помнит свою первую мысль, когда Дазай спросил его имя.

// «Ой, да, у меня есть одно...» //

      Дазай опускается ещё ниже, пока их лбы не прижимаются друг к другу, его рука скользит вниз от подбородка Чуи по горлу, опускаясь прямо на грудь...       И сердце Чуи там, ровно бьётся под его рукой.       Трудно забыть то время, когда оно этого не делало.       — Ты обещаешь, что скажешь мне? — тихо повторяет Дазай, и Чуя почти забыл, что тот имеет в виду, но —

// «Если ты начнёшь чувствовать, что что-то не так...» //

      Он кивает.       Дазай сказал себе, что может подождать. И он бы так и сделал.       Но Чуя не ошибается, есть очень реальный шанс, что он не...       И если они не сделают этого сейчас, что ж...       Чуя был прав. Через две недели, если Дазай передумает, это уже не будет иметь значения.       Его рука скользит вниз, по рёбрам, животу, по бедру. Длинные, знакомые пальцы обхватывают его и задерживаются там, большой палец скользит под подол футболки Чуи, находя там кружево, оценивающе потирая, пальцы дразнят голую кожу бедра.       — Я тоже волновался об этом, знаешь, — тихо комментирует Дазай, медленно оттягивая подол футболки рыжего, пока она не оказывается у того на животе, на рёбрах.       Ресницы Чуи трепещут, его собственные руки скользят по плечам Дазая, впиваясь в ткань чужой рубашки.       — Волновался... о чём?       Его дыхание прерывается, когда Дазай опускает своё лицо в изгиб его шеи, прижимаясь медленными, затяжными поцелуями к его горлу.       — Что ты знал о... — Дазай делает паузу, в его голове вспыхивает воспоминание, о котором он до сих пор не смог поговорить с Чуей —

// «Ты не можешь ждать несколько лет, чувствовать себя неловко за свой выбор, а потом кричать об изнасиловании.» //

      — Я тоже думал, что ты меня больше не захочешь.       Ему не нужно вдаваться в подробности, чтобы Чуя понял, что он имеет в виду, даже если от этой мысли у него ноет в груди.       — Почему это вообще могло заставить меня перестать хотеть тебя?       — О, ну, не знаю... — Дазай вздыхает, отчасти раздражаясь на себя, и отчасти с облегчением, когда его зубы царапают ключицу Чуи. Потому что он так сильно скучал по ощущению того под своими губами, и теперь, когда у него это есть, он ни за что не хочет останавливаться. — Наверное, дело в чём-то таком, что я меньше кажусь... — он обрывается, понимая, как глупо это звучит вслух, его голова кружится, когда Чуя поднимает одну из ног, лениво обхватывая ею бедро Дазая, и...       Всё в том, когда они были вместе вот так, всегда было легко. Уютно, расслабленно, и... когда руки Чуи скользят вверх в его волосы, поглаживая короткие волоски у основания черепа, что-то в этом заставляет грудь сжиматься.       — Меньше кажешься чем? — спрашивает Чуя, аккуратно впиваясь в него пяткой, пока Дазай не падает вперёд ровно настолько, чтобы их бёдра соприкоснулись, заставляя их обоих вздрогнуть от тихих волн желания.       — ...парнем, — признаётся Дазай, прекрасно понимая, как нелепо это звучит.       — ...Дазай.       — Я знаю, это звучит—       — Мы оба мужчины, — указывает Чуя, протягивая руку к лицу Дазая, обхватывая его и заставляя подняться с плеча Чуи, чтобы посмотреть на него.       — Я знаю—       — Ты когда-нибудь думал обо мне меньше, чем о парне? — спросил Чуя, и они оба знали, что если бы Дазай всё-таки думал, его кризис с зарождающейся бисексуальностью не был бы настолько тревожным.       — Поначалу я пытался, — признаётся Дазай со вздохом, — Мне казалось, что это заставит меня чувствовать себя меньше...       — Меньше би или больше натуралом?       Тот тихонько смеётся ему в лицо, задирая футболку чуть выше.       — И то, и другое, — его большой палец скользит по одному соску, медленно прижимая его подушечкой пальца, прежде чем слегка вдавить ноготь, из-за чего рыжий вздрагивает. — Это не помогло.       — Не говоря уже о том, что на мне сейчас женское бельё... — Чуя обрывает себя довольным вздохом, когда Дазай медленно сводит их бёдра вместе, трение о кружево заставляет его начать двигаться с медленно нарастающим возбуждением.       — Я заметил.       — Разве я меньше похож на парня?       Нет, Дазай может понять точку зрения Чуи, и, размышляя логически, он согласен с ней, но...       — Нет, — Дазай снова сводит их бёдра вместе, растущая выпуклость в его штанах трётся о переднюю часть белья Чуи. — Ты определённо всё ещё парень.       Учитывая тот факт, что иметь член Чуи в своём горле теперь одно из любимых времяпрепровождений Дазая, он может знать.       Но это совсем другое чувство.       Есть так много людей, которые думают, что мужественность, доминирование и надёжность — это разные стороны одной и той же формы, а не три разрозненные нити, которые были намеренно связаны вместе.       Дазай не знает, нравится ли ему быть доминирующим потому, что ему нужно чувствовать, что он контролирует ситуацию, или потому, что это заставляет его чувствовать себя мужественным. Или что он в принципе мужественный, и что доминирование — это просто его предпочтение...       Но чем больше он думает об этом, тем больше запутывается и сомневается в себе.       А с Чуей под ним это никогда не было настолько просто.       Тот податливый, принимающий, его, и Дазаю не нужно думать о том, почему он хочет то, что делает, правильно это или нет — не тогда, когда его губы обхватывают один из сосков рыжего, и Чуя извивается под ним, аккуратно дёргая пальцами его волосы.       Есть чувство безусловной привязанности к этому, и Дазай всегда боялся этого слова — потому что каждая безусловная форма любви в его жизни всегда оказывалась чем-то, что было либо омрачено непостоянством и разочарованием, либо...       Отсутствием этого, когда оно должно было быть.       И в кои-то веки, в этой части своей жизни, Дазай не должен волноваться об этом.       Его губы скользят вниз по животу Чуи, целуя промежутки между рёбрами, чуть выше пупка, его ресницы касаются чувствительной кожи живота рыжего, заставляя того дрожать.       Когда его губы достигают кружевной кромки нижнего белья, он останавливается, из-за чего рыжий нетерпеливо ёрзает, его пальцы дёргаются в волосах Дазая. Тот нежно улыбается и протягивает руку, чтобы поймать одну из рук Чуи, оттягивая её от своего затылка, и прижимает мягкие, интимные поцелуи к тыльной стороне чужих костяшек, пока пальцы рыжего не расслабляются, обвивая руку Дазая.       — Если ты хочешь переместиться на кровать, сейчас самое время, — мягко замечает Дазай, и Чуя ловит себя на том, что задумывается, потому что есть что-то врождённо привлекательное в том, что они просто сделают это здесь, когда Чуя распростёрт и уже хочет, но...       Это кажется важным.       Его нога обвивает талию Дазая крепче, и он поднимает вторую, чтобы обвиться ещё и ей, в то же время одна из его рук скользит вокруг шеи того, подтягиваясь к нему, а Дазай пока поднимается вверх по его телу, целуя шею, под подбородком, затем в губы.       Это медленно, как вдох, который он не знал, что задерживает. Язык Дазая дразнит его между губами, и Чуя слегка улыбается, когда чувствует мягкое, знакомое движение пирсинга того напротив своих зубов.       — Кровать, — соглашается Чуя напротив чужих губ, и вскоре он получает ответ — мышцы на груди и животе Дазая напрягаются, когда он садится с рыжим в своих руках, заставляя Чую прижаться к нему крепче.       Это медленное, слегка извилистое путешествие. Не безумное, бьющееся о стены, срывая друг с друга одежду — то, чего можно было бы ожидать после нескольких месяцев без прикосновений друг к другу, но учитывая их ситуацию, это не совсем возможно.       Нет, но бывают моменты, когда они останавливаются в коридоре, пальцы ног Чуи едва касаются пола, когда Дазай целует его, затаив дыхание, медленно, нежно, его большие пальцы поглаживают щёки Чуи, нежно обводя линии его лица.       Или другой пример, когда Чуя разыгрывает небольшое шоу, волоча ноги, когда Дазай ведёт его в спальню, надеясь, что его снова поднимут — не то чтобы он устал или что ему нравится, когда его переносят вручную, он просто знает, что Дазаю это нравится, так что это чисто для его же блага, разумеется.       Но вместо того, чтобы поднять его на руки, Дазай приподнимает его всего на пару сантиметров, просовывая свои ноги в носках под босые ноги Чуи, вызывая тихое хихиканье у своего парня, когда тот изо всех сил пытается сохранить равновесие, идя остальную часть пути обратно в спальню, останавливаясь, когда они ударяются о дверь.       Руки Дазая скользят под зад Чуи, обхватывая заднюю часть бёдер того, оценивающе сжимая. Его губы дёргаются, когда рыжий вздрагивает в ответ.       — Всё ещё нормально?       Чуя не чувствует раздражения от этого вопроса — даже если это было бы справедливо, — потому что Дазай всегда спрашивал его об этом, всегда проверял, что он не против, даже до того, как узнал. Поэтому, услышав это сейчас, оно не заставляет его чувствовать себя как-то по-другому.       — Да, — шепчет он в ответ, поднимаясь на цыпочки. Но даже тогда, с поднятым подбородком, он всё ещё может поцеловать только нижнюю часть подбородка Дазая, когда его парень не опускает лицо, чтобы помочь ему. Тот делает это, но только после того, как некоторое время наблюдает, как Чуя пытается дотянуться. — Бесишь, — ворчит Чуя напротив чужих губ, скользя пальцами в каштановые волосы, пока Дазай наклоняется, чтобы повернуть дверную ручку, открывая дверь позади них.       И тогда он поднимает Чую, скользя руками вниз, чтобы подхватить того под коленями, из-за чего рыжий обхватывает его за шею, и делает медленные, целеустремленные шаги к кровати. Матрас мягко прогибается под их весом, когда они оба опускаются на него.       — Мне нравится смотреть, как ты работаешь ради этого, окей? — вполголоса говорит Дазай, снова прижимаясь лбом ко лбу Чуи, его колени раздвигаются между бёдер того, направляя их, чтобы развести и обернуть вокруг своей талии.       — М-м-м... — Чуя вздыхает в следующий поцелуй, теряясь в ощущении рук Дазая, скользящих по его бокам, тихих звуках их губ, двигающихся вместе.       Его сердцебиение немного быстрое, но не нестабильное, и каждый раз, когда дыхание Чуи начинает учащаться, Дазай целует его медленнее, потирая большими пальцами его бёдра круговыми движениями.       Дазай вообще не ожидал ответа Чуи.       — ...Оно того стоит.       У него перехватывает дыхание в горле, кончики пальцев слегка впиваются в чужую кожу. Не то чтобы Чуя не был милым, он такой, и обычно выражаться словами легче ему, чем Дазаю, даже если он не всегда очень красноречив.       — ...Даже когда я бешу? — слова звучат игриво, но они искренни.       Дазай знает, что сейчас он лучше, чем год назад. Он знает, что стал более терпеливым, открытым и внимательным... Но он определённо не идеален, и Чуя должен это знать.       Пальцы Чуи аккуратно путаются в его волосах, притягивая его обратно, наклоняясь к нему, их носы сталкиваются друг с другом в тусклом свете.       Прямо сейчас Дазай тот, у кого нестабильное сердцебиение. Он делает короткие, быстрые вдохи, когда его возлюбленный крадёт каждый из них нежными, обожающими прикосновениями губ. Это почти слишком, потому что у Дазая так много чего крутится в голове, так много эмоций, которые он обычно выливал через свои руки и зубы, держа Чую и помечая его, пока всё наконец не начинало становиться спокойно, но...       Но сейчас это не вариант, и из-за этого Дазай чувствует себя почти в отчаянии.       — Даже когда ты бесишь, — подтверждает Чуя, улыбаясь ему, и на этот раз он-таки позволяет Дазаю опуститься вниз. Руки того толкают подол футболки Чуи вверх по рёбрам, возвращаясь к поцелуям, которые он начал в гостиной, на этот раз царапая и нежно посасывая, оставляя маленькие созвездия синяков на животе, поднимая взгляд, когда Чуя тянет его за волосы.       — Всё хорошо—?       — Я в порядке, — успокаивает его парень, слегка дрожа, — но если у меня будет осмотр или что-то в этом роде...       В ответ он получает лёгкую, порочную улыбку, карие глаза сверкают на него в слабых потоках лунного света, проникающего через окно.       — Просто не снимай футболку.       — Он... — Чуя откидывает голову назад с тихим стоном, его ресницы трепещут, когда губы Дазая обхватывает один его сосок, проходясь по нему языком. Он посасывает медленно, нежно, и Чуя обнаруживает, что это почти так же возбуждает, как когда зубы Дазая грубо царапают его — потому что у него есть время сосредоточиться на каждом повороте и скольжении чужого языка, из-за чего дыхание рыжего сокращается до тяжёлых вздохов. — Он должен проверить моё сердцебиение, ему нужно будет... — лепечет Чуя, его пальцы сейчас негнущиеся и немного холодные на плечах Дазая, до такой степени, что он поймал себя на том, что время от времени шевелит ими, чтобы вернуть им немного жизни.       — Скажи, что стесняешься, — Дазай улыбается ещё шире, проходя языком ещё раз, получая немалое удовольствие от того, как Чуя извивается, даже если совсем немного.       — Будто бы он поверит в это.       — Ну, не знаю... — гудит Дазай, стягивая футболку через голову Чуи. Его грудь сжимается от желания, когда он смотрит, как рыжие волосы рассыпаются по плечам, когда воротник футболки поднимается над чужой головой. Шелковистые, мягкие, совершенные, настолько, что он не может удержаться, чтобы не зарыться в них лицом на мгновение, испуская мягкий вздох. — Я несколько раз видел, как ты меня стесняешься...       Чуя слегка шевелит головой, пытаясь заставить Дазая поднять свою, потому что он хочет ещё один поцелуй. Но Дазай просто остаётся там на некоторое время, мягкие пряди щекочут его нос, когда он вдыхает их запах.       — Никто другой не попросил бы меня ответить во время разговора по фейстайму, хочу ли я, чтобы мне отлизали после занятий.       — Я дал тебе то, чего ты мог с нетерпением ждать, разве нет?       Чуя не может спорить с ним в этом, потому что да. В течение всего мат. анализа, единственного математического предмета, который Чуя должен был сдать, чтобы закрыть сессию.       Что, как он полагает, пока ему не особо нужно. Что вообще с этим будет? Должен ли он будет пересдавать всё заново? Когда он вообще сможет начать? Определённо не этой осенью, но, возможно, следующей весной..?       Или есть суровая реальность того, что сказал Мори.

// «Даже если операция пройдёт успешно, твоя жизнь никогда не будет нормальной.» //

      Рассуждая реалистично, индустрия, в которую Чуя хочет войти, порождает стресс и переутомление. Если он действительно никогда не будет полностью нормальным, сможет ли его тело справиться..?       То есть, если он вообще это переживёт—       Почти если бы тот знал, рот Дазая снова начинает работать, возвращаясь вниз по груди Чуи, и теперь он, кажется, осознаёт тот факт, что его парень лежит под ним, раскрасневшийся и распростёртый, одетый только в пару кружевного чёрного нижнего белья, и...       Боже правый.       Это нечестно, потому что это, вероятно, один из единственных способов, которым Чуя мог спровоцировать Дазая пойти против его лучших суждений, но он хочет намного больше, чем он может дать ему прямо сейчас.       — Ты же понимаешь... — Дазай вздыхает, его губы скользят вниз под пупок Чуи, останавливаясь на мгновение, потому что его парень извивается, боясь щекотки, и он прижимает больше поцелуев к этой области, пока Чуя не трясётся от смеха. — Что тебе придётся сделать это снова, когда я смогу... как ты там раньше это назвал?       — У... Удушающе вбиваться? — предлагает Чуя между смешками, его дыхание переходит от забавы обратно к желанию, когда Дазай начинает оттягивать кромку нижнего белья зубами.       — Когда я смогу сделать это.       — Мне... — бёдра Чуи раздвинулись вокруг плеч Дазая, зацепившись за них, когда рот того скользнул вниз по передней части, целуя напрягшуюся эрекцию своего парня, чужие губы обжигают сквозь кружево. Чуя стискивает зубы, откидывая голову назад, и его босые ноги прижимаются к плечам Дазая, одна рука сжимает волосы того, в то время как другая цепляется за простыни рядом с головой. — Мне, в-возможно, придётся купить что-то другое... — он резко выдыхает, когда Дазай мягко посасывает, его руки скользят под бёдра Чуи, чтобы обхватить изгиб его зада, массируя мягкую плоть под пальцами. — ...есть какие-нибудь пожелания?       Дазай обдумывает это, его нос касается бедра Чуи, и в какой-то момент он действительно серьёзно задумывается над этим вопросом. Это и хорошо, и плохо, потому что в его голове мелькает образ Чуи в десятках различных вариантов, все они очень привлекательны, но и очень возбуждают, а он пытается сохранить хладнокровие...       Но, в конце концов, ему удаётся предложить ответ, который несколько осознан.       — Знаешь... — он отрывает свои губы от нижнего белья Чуи, и его голос звучит так совершенно искренне, что Чуя даже не может заставить себя усомниться в просьбе. — Думаю, я бы не отказался от чего-нибудь розового.       Чуя немного поражённо поднимает голову.       — ...Правда?       Дазай на мгновение прижимается щекой к животу Чуи и смотрит на него, кивая.       — Это настолько удивительно?       — Ну... — Чуя сводит брови, — я никогда не замечал, чтобы ты увлекался пастельными тонами...       И это правда.       Но его мысли каждый раз возвращаются к выражению лица Чуи, когда Рампо критиковал его вкус в эстетике, или к тому факту, что рыжий всегда казался счастливее в ярких, открытых цветах, так что...       Дазай зацепляет пальцами кромку нижнего белья Чуи, стягивая его вниз по бёдрам того, прижимая маленькие, лёгкие как перышко поцелуи к ставшим обнажёнными участкам кожи, чувствительным, тайным местам...       И для этого нет никакого другого слова, кроме как "божественно".       — Розовое... и мягкое.       Дыхание Чуи становится прерывистым, когда щека Дазая касается его члена, бёдра слегка дрожат.       — Мягкое?       — М-м-мгм, — мычит Дазай, и Чуя почти впечатлён, наслаждаясь чужой новой стороной, когда тот одаривает каждый сантиметр его бёдер вниманием, но это не сильные, совершенно ошеломляющие прикосновения, которые рыжий почти ожидал. И он скучает по ним, но...       На этот раз Дазай не пытается скрыть привязанность за своими прикосновениями, это осторожное внимание, которое раньше всегда было там, но теперь Чуя может чувствовать это в каждом прикосновении, в открытую, и...       Он чувствует себя желанным.       И это странно — задыхаться от любви, когда твой парень буквально скребёт зубами по чувствительной плоти твоих внутренних бёдер, но...       Это как огромная ноша, которую он носил всё это время, неуверенность, которую он испытывал, честно говоря, большую часть своей жизни, страх, что если бы Дазай знал, он бы не хотел его, но—       — Мягкое, — повторяет Дазай, стягивая бельё через колени Чуи, вниз по ногам, и отбрасывая его в сторону.       В основном потому, что Чуя любит мягкие, удобные вещи и яркие цвета, но Дазай также не может отрицать тот факт, что он очень, очень наслаждался бы видом рыжего, распростёртого в чём-то мягком, розовом и оборчатом, изо всех сил пытаясь сдержать любое смущение, в то время как Дазай, ну—       Это для другого раза.       Наконец, после того, что казалось вечностью, Чуя чувствует давление напротив своего прохода, хотя оно исходит не от пальцев Дазая — и боже, он скучает по его пальцам, — а скорее от чего-то гибкого и влажного, заставляя крепче вцепиться в чужие волосы с удивлённым скулежом, когда Дазай дразнит проход Чуи длинными, медленными скольжениями плоскостью своего языка.       — Ч... ты... — Чуя пронзительно стонет, упираясь пяткой в плечо Дазая, — мог бы меня предупредить...       Дазай слегка отводит подбородок назад, его губы дёргаются.       — Я мог бы сказать то же самое о белье.       Что ж. Справедливое замечание.       И нет, сердце Чуи не колотится — он заставляет себя делать медленные, осторожные вдохи, прерываемые стонами и вздохами, когда язык Дазая возвращается к нему, исследуя, не пожирая его, как обычно, но медленно открывая. И когда он начинает вдавливать свой язык внутрь, находя мышцы на удивление податливыми, то отстраняется, приподнимая бровь.       — Так вот почему тебя не было целый час?       Чуя невинно смотрит на него в ответ — так невинно, как только может, во всяком случае, когда Дазай для пробы медленно вводит палец внутрь. Внутренние стенки слегка трепещут вокруг него, но всё ещё расслаблены до такой степени, что он может войти по вторую фалангу без проблем.       — Я чуть было не попробовал одну из этих пробок, но подумал, что мне будет неловко незаметно уйти с ней, если ты откажешься—       — Пробка? — Дазай останавливается, его палец застыл на всём пути внутри рыжего, и он смотрит на него. Выражение его лица — маска жалкого шока.       Чуя моргает в ответ.       — Это же правильное слово для этого, да? Всякие эти анальные пробки и прочие штучки?       Всякие. Анальные. Пробки.       Есть моменты, когда кажется, что Чуя так далеко ушёл от того зелёного первокурсника, который купился на ложь, что избегание презервативов было "полезно для окружающей среды", а потом...       Потом он говорит такое. И Дазаю требуется каждая капля самообладания, чтобы не рассмеяться, и это отвлекает от его первоначального вопроса.       — Когда ты купил анальную пробку?!       — Ну, в первый раз... — Чуя вздрагивает, когда Дазай добавляет ещё один палец, потому что да, он очень удивлён, но его собственная эрекция пульсирует почти болезненно в штанах, и он не хочет тянуть ещё больше, чем уже необходимо. — Когда я надел... такое бельё... ты сказал... — он извивается, когда пальцы Дазая сгибаются в нём, пальцы на его ногах поджимаются, — что ты бы купил что-нибудь, чтобы держать меня открытым... а потом... — пальцы Дазая разводятся очень легко, и между смазкой, которую Дазай добавил на них, его собственной слюной и тем, что Чуя использовал ранее, рыжий невероятно скользкий, — когда мы не... разговаривали, я скучал по—       Пальцы Дазая останавливаются.       Чуя осознаёт свою ошибку, когда Дазай снова нависает над ним, его рубашка слёгка расстёгнута, но в остальном он полностью одет поверх обнажённого тела Чуи, мягкая ткань его штанов волочится по чужим голым бёдрам.       — По чему ты скучал?       Лицо Чуи быстро мрачнеет, его брови хмурятся от раздражения, и он выплёвывает то, что можно окрестить как самый эротичный, самоуничижительный, уморительный ответ, который Дазай когда-либо слышал.       — В отличие от некоторых у меня не большие руки, окей?!       И если бы это была нормальная ситуация, Дазай, возможно, воспользовался бы возможностью продемонстрировать, насколько велики его руки на самом деле, тем более что Чуя уже немного растянут, но...       Но, очевидно, с этим придётся повременить.       Так что, на данный момент, он добавляет третий палец, двигая ими вместе, костяшки медленно трутся о внутренние стенки Чуи.       — Я тоже скучал по этому, знаешь.       Это может быть опасно для сердца Чуи, потому что оно пропускает удар, и он качается навстречу пальцам Дазая, наклоняя голову в сторону, когда лицо того снова прижимается к его шее.       — Ты хоть представляешь? — Чуя зажмуривается, когда пальцы Дазая медленно выскальзывают наружу, а затем его дразнят чужой набухшей эрекцией, прижимающейся к нему, его руки взлетают вверх, обхватывая шею напротив.       Нет, Чуя правда сомневается, что представляет, потому что он никогда не видел себя таким образом, но он не может отрицать этого, когда Дазай говорит это так, голос того до боли мягкий, пульсируя напротив Чуи через ткань штанов...       Невозможно поверить, что Дазай не хочет его так же сильно.       И это то доверие, которое у Чуи есть к нему, открытость, которую Дазай чувствует в том, как рыжий раздвигается и цепляется под ним...

// «Ты никогда не был таким.» //

      Он тяжело сглатывает, на мгновение прижимаясь носом к шее Чуи, вдыхая его запах.

// «Ты заботился обо мне.» //

      — Осаму... — длинная, медленная дрожь пробегает по его спине, когда Чуя произносит его имя вот так, крепко зажмурив глаза. — Пожалуйста.       Он бы назвал своего парня чересчур нетерпеливым, но, что ж... это было довольно затянуто, не так ли?       Одна из его рук тянется вниз к штанам, чтобы расстегнуть их, оттягивая вниз молнию, пока пальцы Чуи тянут за пуговицы его рубашки, скользя под неё, когда всё больше и больше его груди и живота появляются в поле зрения. И в тот момент, когда Дазай чувствует тепло обнажённой кожи Чуи напротив своей груди, он испускает низкий, удовлетворённый вздох.       Наконец, когда Чуя чувствует твёрдый, пульсирующий жар члена Дазая у своего бедра, он чувствует, как его тело медленно дрожит от облегчения.       — Всё нормально?       Его губы растягиваются в медленной улыбке, поглаживая волосы Дазая там, где лицо того всё ещё прижато к шее Чуи.       — Угу.       Дазай кивает, и затем он там, подстраивается, и после небольшого давления, что стискивает его, когда он проходит сквозь кольцо мышц Чуи...       Он внутри, и они оба стонут, очень крепко держась друг за друга.       Чуя дрожит, потому что прошло достаточно времени, чтобы он забыл, насколько заполненным Дазай заставляет его чувствовать себя: широкий, пульсирующий и толстый, до такой степени, что каждый раз, когда тот скользит глубже, такое чувство, что из лёгких Чуи вытесняется часть воздуха.       И Дазай чувствует, как рыжий изо всех сил пытается приспособиться к неровности своего дыхания, к тому, как его тело сотрясается от дрожи под ним, но прежде чем Дазай успевает спросить, Чуя успокаивает его дрожащим шёпотом.       — Я в порядке, — его пальцы сжимаются в волосах Дазая, когда его парень входит до конца, и Чуя почти чувствует, что он на пределе, но —

// «Это никогда не должно быть больно.» //

      И с Дазаем это никогда не больно. Покалывает, да, но не щиплет, нет настоящей боли, это просто давление. Приятная, удушающая тяжесть, в которой Чуя хочет утонуть.       — Чувствую себя... — Чуя тихо давится собственными словами, когда головка члена Дазая ударяется о его простату, его собственная эрекция дёргается напротив живота, и он прикусывает губу. Он никогда не был очень застенчивым, но иногда то, что он готов сказать вслух в постели, до сих пор шокирует Дазая, — Чувствую себя заполненным...       — ... — Дазай издаёт почти жалостливый стон сдержанности, потому что всё, что он хочет сделать, это вбиться, чтобы получить то же самое освобождение, которое также ищет Чуя, после того, как он так долго был на нервах, но...       Но и это не так уж плохо, медленно входя и выходя из рыжего, делая неглубокие, уверенные толчки, неспеша выдавливая удовольствие из него, принимая каждую его реакцию. Каждый тихий вздох, то, как дрожат бёдра Чуи, когда они сжимаются вокруг его собственных, и боже, то, как он шепчет его имя...       И ещё одно заметное отличие: до этого у них никогда не было возможности поговорить во время секса. Тот всегда был горячим, стремительным, отчаянно пытающимся достичь кульминации прежде, чем один из них поймёт, что это было слишком реально для другого, но...       Но теперь они умудряются строить почти полноценный диалог, когда останавливаются, ожидая, пока сердце Чуи успокоится, а его дыхание замедлится, шепча и тихо смеясь в темноте, соприкасаясь носами.       Обычно, Чуя мог бы счесть это раздражающим, будучи выстроенным только для того, чтобы остановиться, снова и снова, но...       Это на самом деле приятно спустя некоторое время, будто есть это тёплое, почти невесомое чувство, его тело полностью расслаблено, а тело Дазая давит на него, его член держит Чую очень открытым, пока он шепчет милые пустяки ему на ухо.       И единственное, что действительно причиняет боль, и так чертовски сильно, так это мысль о том, что это может быть последний раз.       Чуя не уверен, что заставило его сказать это, или почему сейчас, но он поймал себя на том, что шепчет:       — Осаму?       Дазай поднимает голову, прижимаясь медленными, ленивыми поцелуями к чужому подбородку, в то время как его бёдра медленно, неторопливо двигаются круговыми движениями внутри Чуи, заставляя того каждый раз медленно, высоко скулить.       — Да?       — Ты вернёшься в следующем семестре?       Дазай немного удивлён, что Чуя спрашивает его о чём-то настолько нормальном и учебном прямо сейчас, но если он ответит, хуже не будет.       — Я не очень... Я ещё не уверен.       — Это не... из-за меня, верно?       Они оба останавливаются, потому что Дазай слышит в чужом голосе очень реальную возможность того, что рассматривает Чуя.       Сам Дазай думал о том, чтобы оставаться здесь, пока Чуя не оправится достаточно, чтобы вернуться, и с его собственным смятением вокруг того, чем он хочет заниматься, это имеет смысл, но...       Но тон Чуи подразумевает, что к концу лета Дазай может вообще ничего не ждать. Чуи может даже не быть здесь.       — Я не... — Дазай чувствует себя немного шатко, его грудь пронзила внезапная, сокрушительная печаль от этой мысли, что-то, что он даже не может заставить себя переварить, — Я не хочу... думать о—       Ладонь Чуи прижимается к его щеке дрожащими пальцами, и тот колеблется, но очень серьёзен.       — Я не хочу, чтобы ты... перестал делать что-то из-за меня, — их глаза встречаются, и к удивлению и беспокойству Дазая, он обнаруживает, что глаза Чуи на мокром месте. — Потому что, я... — он прерывисто вздыхает, одной рукой крепче обнимая Дазая за шею, — всё время думаю обо всём... — следующие слова такие честные, такие хрупкие и испуганные, что они пронзают его насквозь, — ...что я хочу сделать, — его голос срывается на последнем слове, горло сжимается, и он сдерживает слёзы, и это сложно, потому что...       Он чувствует себя хорошо, он чувствует себя живым, и он просто так, так безумно влюблён в человека, который держит его, но он также чувствует, что всё происходит слишком быстро, будто все остальные получают полную трилогию, чтобы рассказать историю своей жизни, а все его страницы будут вырваны ещё до конца первой книги, и это нечестно.       — ...И я хочу сделать всё это вместе с тобой.       Дазай смотрит на него, его собственные глаза внезапно защипало, и он пытается подобрать слова, но на этот раз у него их не было, ни одного.       — Я... — Чуя прикусывает губу, будучи очень расстроенным собой, когда падает пара слёз, — Я знаю, я... не справедлив, но... я просто... если я не—       — Чуя—       — Если я не переживу, — он должен произнести эти слова вслух, потому что они застряли внутри и гноятся, и он просто хочет перестать скакать вокруг да около этого, чтобы не быть пойманным в ловушку один на один с этим в своей голове. — Я не хочу, чтобы ты... не жил свою жизнь, только из-за того... что меня нет.       — ...       И только в этот конкретный момент, глядя вниз на залитое слезами, страдальческое выражение лица Чуи, у него, наконец, щёлкнуло.       Дазай всегда знал, что если Чуя не переживёт, то его не особо интересует, что будет дальше. Но он всегда предполагал, что это проистекает из того факта, что Чуя был тем, с кем у него были настоящие отношения, тот был первым человеком, который нашёл время и энергию, чтобы попытаться увидеть Дазая как нечто большее, чем просто член — и так и есть, но есть ещё больше, и Чуя всегда был первым, кто это видел, но...       Сейчас всё это прямо перед ним.       Чуя в ужасе, размышляя, переживёт он это или нет, и...       Он беспокоится о том, что будет делать Дазай.       У Осаму всегда были свои собственные эволюционирующие, сложные отношения с любовью, потому что так много людей, которые должны были быть рядом, не были. Так много людей, которые говорили это, не имели этого в виду или, в самых болезненных случаях, не знали, что означает это слово.       Но Чуя Накахара — первый человек, который когда-либо показывал Дазаю, как сильно можно любить человека: глубоко, искренне, даже не произнося эти слова вслух.       И теперь Дазай проливает свои собственные слёзы, потому что он чувствует себя последним человеком в мире, который заслуживает это. Он лгал, он подводил людей, он был жесток, и он даже не знает, как взять эмоции, бурлящие в его груди, и превратить их во что-то значимое, что-то, что могло бы принести его возлюбленному какое-нибудь количество спокойствия.       Потому что блять, он так сильно его любит, всеми фибрами своей души. Как будто Чуя внутри него, что первый взгляд между ними в тёмном, переполненном баре был первой трещиной в искривлённом, удушающем прикрытии, который Дазай обернул вокруг себя, чтобы обезопаситься, но вместо того, чтобы причинить ему боль, что-то было посажено туда. С каждым раздражающим, мелочным актом мести, с неохотными улыбками и перехватывающим дыхание смехом, с тем, как он нёс парня, которого презирал, в больницу, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке, часами рисовал тигров на маленьком мальчике, которого только что встретил, просто чтобы заставить того улыбнуться, или с тем, что даже после того, как Дазай причинил ему боль, он пересёк Париж посреди ночи только для того, чтобы обнять его и болтать на тротуарах всю ночь напролёт...       Это семя проросло. Оно взяло эту пустоту внутри него, эту смутную, безнадежную дыру, где, как всегда думал Дазай, должна была быть его принадлежность к чему-либо, и заполнило её.       Так медленно, что он поначалу не замечал, как Чуя начал существовать в промежутках между его рёбрами, корни становились глубже, расцветая во что-то настолько неотъемлемое от того, кто есть Дазай, что он не думает, что сможет пережить разлуку.       Но когда он пытается точно определить, где находится Чуя — это в промежутке между ударами его сердца. Искры счастья и цвета, которые пробегают через него, эхом отражаясь от его груди, вплоть до кончиков пальцев.       И трудно представить, что если Чуя не переживёт, то его сердце будет продолжать биться в груди. Что он проснётся на следующий день, и солнце будет сиять там, и что люди всё ещё будут продолжать заниматься своими делами, выключая свои будильники и таща себя на работу, заполняя улицы, будто мир нормальный, даже если лучшая его часть больше не находится в нём.       Теперь всё стало кристально ясно.       Дело не в том, что Дазай хочет Чую в своей жизни, или что он боится идти дальше без него. Дело в том, что Чуя...       Чуя и есть его жизнь.       Он — единственная вещь, которая никогда не разваливается у него на глазах, единственная вещь, которая никогда не причиняет боль.       Он — первое, о чём думает Дазай, когда открывает глаза утром, и последнее, о чём он думает перед тем, как заснуть, и когда Чуя говорит обо всех вещах, которые он хочет сделать, и о том, как он хочет сделать их с ним, Дазай...       Дазай не может придумать ни одной вещи, которую он хотел бы сделать без участия Чуи.       Он помнит списки вещей, которые обычно составлял в своей голове, вещи, которые, как он думал, Чуя заслужил, но которые Дазай не мог дать ему, потому что он не знал, как.       Песни о любви, поцелуи под дождём, быть пойманным посреди аэропорта...       Всё то, что казалось невозможным, но теперь... чёрт побери, Дазай сделал большинство из этого, и он мог бы сделать гораздо больше—       И этот образ, фантазия, на которую он всегда говорил себе, что та была слишком нереальной, потому что у них не могло быть будущего —       Чуя, сидящий на кухонном стуле в одной из рубашек Дазая, соскользнувшей с плеча, волосы собраны в беспорядочный пучок, когда он потягивал утреннюю чашку кофе, и на его паль—       Он крепко стискивает зубы.       Теперь это больно, настолько, что почти невозможно представить, потому что они оба так сильно этого хотят и... это всё так несправедливо.       Неспеша, потому что он не доверяет своему собственному голосу, он снова начинает двигаться медленными, глубокими толчками, которые заставляют Чую хватать ртом воздух, задыхаться между стонами и слезами, пока его пальцы цепляются за плечи Дазая, и...       Его возлюбленный наклоняется, касаясь губами заплаканных щёк.       — Ты будешь рядом.       Чуя мотает головой, прикусывая губу, и дрожит под ним, его удовольствие растёт, смешиваясь со всеми другими эмоциями, пульсирующими через него, и это почти слишком.       — Осаму, не—       Пальцы Дазая обхватывают руку на его лице, опуская ладонь Чуи вниз, прижимая её к своей груди — и Чуя никогда так до боли не завидовал сердцебиению, сильному и устойчивому под его ладонью, как и всё остальное в Дазае —       Сильный, устойчивый, здесь.       — Не важно, — настаивает Дазай, прижимаясь лбом ко лбу Чуи, пока их тела продолжают двигаться вместе, каждый из них напрягается, когда давление начинает нарастать, оба, наконец, устремляются к освобождению, цепляясь так крепко, будто это может каким-то образом сделать невозможным отпустить, — где я, или что я делаю... — его пальцы сжимают руку Чуи, удостоверяясь, что тот чувствует каждый удар сердца, его дыхание дрожит, когда он начинает чувствовать, что уже близко, — ты всегда будешь рядом, — их глаза встречаются, и Чуя тяжело сглатывает, его пальцы впиваются в него, ослабляя бинты, пока он не чувствует кожу под ними. — Это не изменится.       В этом есть что-то чрезвычайно успокаивающее, потому что Чуя знает, что тот имеет в виду.       Что даже если наступит день, когда он не проснётся, если он пойдёт на операцию и не выкарабкается, он не исчезнет.       Страх не проходит, как и ярость на то, насколько всё это несправедливо, но...       В какой-то степени это кажется немного более терпимым.       — Я... — Чуя бросается вперёд, цепляясь очень крепко, его пальцы впиваются в грудь Дазая, и он целует его, отчаянно покачивая бёдрами, будто пытается преследовать что-то, что может длиться вечно, даже если...       Даже если нет ничего вечного.       — Я л... люблю тебя...       Дазай задыхается в поцелуе, его руки дрожат, и он шепчет это в ответ. Горе, страх, привязанность и удовольствие смешиваются вместе в беспорядочном хаосе эмоций.       — Я тоже люблю тебя, так...       Чуя зажмуривает глаза, когда на него накатывает кульминация, поднимаясь подобно приливу, омывая его и затягивая под воду, заставляя стонать имя Дазая снова и снова.       — ...так чертовски сильно.       Проходит несколько минут, прежде чем кому-то из них по-настоящему удаётся отдышаться, и это не очень сексуально, что парень Чуи чувствует необходимость проверить его пульс в течение первых пары минут после оргазма, но...       Когда тот обнаруживает, что пульс Чуи ровный, то расслабляется, опускаясь на него, испуская низкий вздох и крепко обнимая рыжего. Чуя утыкается лицом в грудь Дазая, ожидая, когда его дыхание замедлится, когда усталость начнёт овладевать им, сон будет дёргать уголки его век... но он не очень сильно переживает из-за этого. Даже если он отключится на некоторое время, Дазай разбудит его, чтобы помочь ему привести себя в порядок.       — Спасибо.       Дазай удовлетворённо вздыхает, его пальцы скользят по волосам Чуи, щека прижимается к макушке того.       — Ты не должен благодарить меня за то, что я прикасаюсь к тебе, чиби.       Глаза Чуи слегка приоткрываются, и он улыбается слабо, но счастливее, чем когда-либо за последние недели.       — Это было важно для меня, — признаётся он, обратно прислоняясь головой к груди Дазая и прислушиваясь к его сердцебиению.       Дазай знает, и в конечном счёте... он рад, потому что теперь... Он знает, каково это — заниматься любовью с ним, заниматься любовью с кем-то, и даже если обстоятельства не были идеальными — он не променял бы это ни на что.       Проходят ещё несколько долгих моментов тишины, и когда Чуя уже почти засыпает, свернувшись калачиком на чужой груди, а Дазай смотрит в потолок, закинув одну руку за голову, а другой крепко прижимая к себе своего парня, он спрашивает:       — У тебя есть список?       — М-м? — мычит Чуя, его щека прижата к груди, а одна нога закинута на чужие бёдра.       — Вещей, что ты хочешь сделать.       Чуя делает паузу, слегка приподнимая подбородок, вспоминая стопку заметок, лежащих в кабинете Нацумэ.       — ...Я работал над этим, да, — тихо признаётся он, наклоняясь к прикосновению Дазая, когда тот гладит его по волосам.       — Ну, — Дазай делает глубокий вдох, прижимая его ещё ближе, — после твоей операции... мы можем взглянуть на него.       Чуя не спорит с решимостью в голосе Дазая, потому что понимает, что его парень нуждается в этом, даже если Чуя не хочет цепляться за любую ложную надежду.       Это шанс пятьдесят на пятьдесят, Чуя просто... был на неправильной стороне этого слишком много раз, чтобы чувствовать надежду.       — Ага, — тихо соглашается он, снова опускаясь на него, позволяя тихой колыбельной сердцебиения Дазая погрузить его в сон, — надо бы.       Чего он не знает, так это того, что Дазай спокойно решает для себя, что если Чуя не переживёт, что ж...       Выполнить всё из этого списка? Это лучше, чем ничего, даже если...       Даже если Дазай хочет всё.