Everything or Nothing

      Последующие дни — это не то, что Чуя может легко квалифицировать как хорошее или плохое.       На следующий день он смертельно уставший, в чём Дазай не винит себя внешне, но Чуя знает, и он пытается незаметно преодолеть это, чтобы не заставлять своего парня чувствовать себя хуже.       Но он также может любоваться цветущими отметинами на ключицах и животе всякий раз, когда меняет футболки, проходя мимо любого зеркала без кофты, или иногда он просто заглядывает под воротник в середине дня, чтобы слегка напомнить себе, потому что...       Потому что он скучал по этому.       И он знает по тому, как Дазай смотрит на него, что тот, очевидно, тоже.       Поначалу их дни в основном проходят дома, причём Чуя вынужден отдыхать и быть расслабленным — настолько расслабленным, насколько может быть крайне раздражённый человек, во всяком случае, — в то время как Дазай делает всё возможное, чтобы не стоять над душой, и только слегка преуспевает в этом.       Однако всё меняется, когда он узнаёт о растущей дружбе между его парнем и дедушкой, которая, казалось, возникла почти из ниоткуда.       — Осаму!       Он выпрыгивает из своих грёз, отрывая взгляд от блокнота, и видит, как в комнату входит дедушка, тяжело опираясь на трость.       — Оджи-сан? Что ты делаешь—?       — Я хочу, чтобы ты оделся и был готов выйти за дверь через тридцать минут.       Чего?       Дазай откладывает ручку, медленно оглядывая мужчину и отмечая тот факт, что тот фактически одет: свитер, брюки, пальто и дурацкий чёрный котелок, который он всегда носил—       И Чуя стоит прямо рядом с ним, одетый в джинсы и просторную футболку "Мой сосед Тоторо".       — По-видимому, это "семейная вылазка", — объясняет рыжий, и он был бы немного шокирован тем фактом, что его пригласили, но...       Он в некотором роде причина того, что всё это произошло.       — Но ни один из вас не может... — начинает Дазай, но дедушка обрывает его, легонько стукнув тростью по его икре.       — Да будет тебе известно, я не слишком безответственен, мы берём с собой сиделку. А теперь поторопись! Как ты можешь догадаться, я работаю по очень ограниченному графику.       Чуя может тихо фыркнуть, но Дазай никогда не находит особо смешными шутки о том, что два самых важных человека в его жизни могут не быть здесь в ближайшие несколько месяцев.       Но он всё же поднимается на ноги, рассеянно целуя Чую в щёку, когда проходит мимо.       — Ладно, но сперва вы могли бы меня немного предупредить.       Чуя поднимает руку, чтобы коснуться своей щеки, когда Дазай уходит, кожа покраснела и покалывает, и у него немного кружится голова от того, что Дазай чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы сделать это перед своим дедушкой.       — Знаешь, — Нацумэ вздыхает, и выражение его лица, вероятно, должно быть строгим, но в его глазах виднеется немного слишком много радости, — Я постараюсь не принимать это слишком близко к сердцу, но он довольно счастлив в последнее время.       Чуя барабанит кончиками пальцев по щеке, прежде чем опустить руку.       — Вы не хотите, чтобы он был счастлив?       — О, может быть, когда-нибудь в будущем, после того, как он проведёт соответствующее количество времени, оплакивая меня, — драматично вздыхает Нацумэ, идя с Чуей к главному залу, — но до тех пор я бы предпочёл ничего, кроме слёз и одиноких взглядов из окон.       Рыжий фыркает, мотая головой. Чем дольше он проводит с Нацумэ, тем больше и больше видит, что Дазай похож на своего дедушку больше, чем кто-либо другой.       Оба до ужаса умны, окутаны загадочностью с тонким чувством юмора, и, самое главное, они оба удивительно добрые.       — Это приносит мне некоторое утешение.       Чуя делает паузу, поворачивая голову, чтобы посмотреть на мужчину, его рука лежит на дверной ручке.       — Что именно?       Нацумэ пожимает плечами, его губы устало приподнимаются в одном уголке.       — Видеть, как он так часто улыбается, до того...       Собственная улыбка Чуи медленно меркнет, и он обнаруживает, что изо всех сил старается найти правильный ответ, потому что...       Нет никакого чуда, никаких шансов пятьдесят на пятьдесят, что Нацумэ переживёт это. У его истории нет другого конца. И он кажется таким спокойным насчёт этого, тогда как всё, что чувствует Чуя, это—       — Эй, — Дазай спускается по лестнице, одетый в джинсы и старую толстовку Тодая, откидывая волосы назад рукой, — я одет.       — О, слава богу, — вздыхает Нацумэ, драматично подтягиваясь к двери. — Я уж думал, что мне придётся начать работу над моим завещанием, пока мы ждём...       — Продолжай нести чушь, старикан, я спущу тебя по лужайке перед домом.       — Ты готов оказать мне такое великое унижение?       — В любое время, не испытывай моё грёбаное терпение.       Слова звучат резко, но Дазай ухмыляется, протягивая руку, чтобы переплести свои пальцы с пальцами Чуи, когда они выходят за дверь, а затем...       Он удивляется, обнаруживая кое-кого во дворе, и его брови взлетают.       — ...Одасаку?       Его старший брат улыбается, помахивая рукой из-за машины. Джинсы того слегка помяты, и похоже, что он не брился пару дней, но он здесь, и Дазай потрясён.       — Это должно быть семейное мероприятие, так ведь? — Ода улыбается, почёсывая затылок, и по-дружески кивает Чуе. — Давно не виделись.       Чуя кивает ему в ответ, внезапно осознав тот факт, что он фактически не видел брата Дазая с тех пор, как, боже... Должно быть, с тех пор, как Дазай заболел гриппом во время их первого семестра.       — Ага, — соглашается рыжий, отпуская руку Дазая, чтобы Ода мог подойти и обнять парня Чуи. — И правда, да?       Однако он не упускает из виду, что в объятиях есть лёгкая скованность.       Дазай довольно тих большую часть поездки, откинувшись на спинку кресла, обняв одной рукой плечи Чуи и рассеянно играя пальцами с его волосами.       Нацумэ, похоже, больше озабочен разговором с Одасаку о работе, спрашивая того, как идут дела, и Дазай не упускает из виду, как глаза его старшего брата продолжают переключаться то на него, то к тому, как он прижимает Чую к своему боку, будто тот просто... не привык к этому, или, может, его это тревожит, но Дазай не может заставить себя зацикливаться на этом.       Вместо этого он пытается думать о том, куда они могут ехать, или почему это так срочно, что стоило вытаскивать из дома двух подвергнутых риску с медицинской точки зрения людей.       И из всех возможных мест они в конечном итоге останавливаются перед...       — ...Мы идём кататься на роликах? — медленно спрашивает Дазай, поднимая бровь.       Чуя улыбается, размахивая перед его лицом стикером, прежде чем вылезти из машины.       — Оказывается, это было одно из мест, куда он хотел отвезти твою бабушку в восьмидесятые годы.       — Но там всегда мешали чёртовы журналисты, — вздыхает Нацумэ, жестом показывая Одасаку, чтобы тот поторопился и вышел. — Но в наши дни они позволяют взять в аренду целые катки.       Дазай вылезает вслед за ними, его челюсть слегка упала.       — Какое это имеет отношение к—?       — У нас есть список, — объясняет Чуя, засовывая стикер обратно в карман. — Из всех вещей, которые он хочет сделать, и он сказал, что большинство из них были "нормальными вещами", но аренда катка не совсем нормально—       — Чтобы ты знал, — раздражённо фыркает Нацумэ, протягивая руку, чтобы взъерошить волосы Чуи, — это самая нормальная вещь, которую я делал с начала нового тысячелетия.       — Тогда планка низкая.       — Знаешь что? Я понимаю, почему ты нравишься моему внуку. Это не комплимент, он маленький беспризорник-садист.       Смех Чуи эхом разносится по парковке, когда они идут вместе, и Дазай ловит себя на мысли, что он мог бы привыкнуть к чему-то подобному, даже если ситуация совершенно незнакома.       Да, как Чуя и сказал, это не совсем нормально, когда ты берёшь в аренду целый каток, но это самое близкое к нормальной семейной сцене, которую Дазай когда-либо видел.       — Как он держится? — Дазай бросает взгляд на своего старшего брата, который подстраивается под его шаг, вместе задерживаясь на парковке.       — ...Ты имеешь в виду дедушку? Он—       — Вообще, я говорил о твоём парне, — в том, как он произносит "парне", есть странная интонация, которую Дазай не пропускает мимо ушей.       — Есть хорошие дни и плохие, — он пожимает плечами, глядя прямо перед собой. — Сегодня хороший.       Ода молчит до конца прогулки внутрь, и обычно именно здесь Дазай заполнял тишину глупыми шутками, подтрунивая над ним, заставляя улыбаться, возможно, делая некоторые намёки о "клубе разочарований семьи"...       Но он этого не делает.       Конечно, человек с тростью не может кататься на роликах, но они решают это так, как могут.       — Это... — старик сдерживает смех, пока Чуя пристёгивает пару роликов, сидя на скамейке рядом с ним, — возможно, самая глупая вещь, которую я когда-либо делал.       Чуя переводит взгляд вверх с кривой улыбкой, мотая головой.       — Тогда, похоже, есть ещё много глупых вещей, которые вам стоит совершить.       — Да ну? — Нацумэ склонил голову набок, приподняв бровь.       — Ага, — Чуя улыбается чуть шире, туго затягивая шнурки, прежде чем пошевелить пальцами ног, чтобы убедиться, что ролики сидят хорошо. — Один парень как-то сказал мне, что самое лучшее в том, чтобы иметь деньги — это иметь возможность делать абсурдные вещи, и что люди никогда вам за это ничего не скажут.       — Подумать только, — фыркает седовласый мужчина, качая головой, — я потратил целую жизнь на то, чтобы быть абсолютно серьёзным.       — Мне жаль, что вам пришлось узнать об этом вот так, но похоже на то.       Нацумэ поворачивает голову, наблюдая, как его внуки заходят на каток, прежде чем перевести взгляд на рыжего, сидящего рядом с ним.       — А кто преподал тебе этот урок, позволь спросить?       — О-о, — драматично вздыхает Чуя, не сводя глаз с лица Дазая. — Просто парень, с которым я познакомился в баре.       Что-то в этом заставляет старика рассмеяться.       — Как-то не похоже на самого состоятельного человека.       — Если честно, он немного хулиган.       — Правда? Ты достоин кого получше.       — Мэ, — Чуя выпрямляется с однобокой улыбкой. — Пожалуй, я оставлю его себе.       Теперь, когда один из них готов кататься, Нацумэ садится в инвалидное кресло, сокрушенно мотая головой.       — Как думаешь, это действительно считается?       — Ну, я был за то, чтобы просто привязать вас к роликам и приступить, но ваш внук бросил бы меня, если бы я позволил вам сломать все кости в вашем теле, так что... — Чуя пожимает плечами, как бы говоря: "тут я бессилен", и мужчина вздыхает.       — Ну, это достаточно близко, я полагаю...       — И, — Чуя лезет в карман, вытаскивая пару больших авиаторских очков, которые выглядят так, будто они выскочили прямо из 1987 года, — вы можете выглядеть соответственно. Я даже заставил их загрузить кучу Мадонны в динамики—       — Я был больше поклонником "Аэросмита".       — Ага, что ж, у меня есть спотифай, — отмахивается от него Чуя, и бывший политик хихикает.       — Ты действительно из кожи вон лезешь ради этого, да?       Чуя пожимает плечами, одаривая его весёлой улыбкой.       — Вы говорили, что всегда хотели пригласить свою жену на такое свидание, верно?       Он кивает, вспоминая прошлое.       — Ещё когда мы учились в университете, но... — он вздыхает и мотает головой. — Я был либо слишком занят учёбой, либо не хотел, чтобы её окружали репортёры только за то, что видели её со мной...       Но, оглядываясь назад, он понимает, что мог бы выкроить время, но просто не успел. Он всегда предполагал, что будет ещё один раз. Когда не будет экзаменов.       Или когда он не баллотировался на переизбрание, или когда она не была беременна. Но тогда Мори был очень маленьким, и всё стало очень загруженным. В какой-то момент у них появились школьные мероприятия, концерты на фортепиано, благотворительные вечера, международные поездки на встречи с главами государств. Не успел он моргнуть и глазом, Мори оказался в медицинском университете, и какое-то время дом казался таким пустым, но даже тогда у него всё ещё была работа, а его жена занималась благотворительностью, сидела в бесчисленных советах директоров, организовывала мероприятия по сбору средств, помогала ему планировать следующие выборы...       А потом они стали бабушкой и дедушкой.       Всё произошло в мгновение ока, сначала Сакуноскэ, а потом и Осаму последовал за ним. Они были такими прекрасными детьми, и дом не казался таким пустым.       Было похоже, что всегда находилось что-то новое, что занимало его время, его внимание, и Киоко, казалось, никогда не требовала никакого пространства для себя. На самом деле, если он не находил время, чтобы проведать её, она, скорее всего, просто... сливалась с задним планом. Она была даже довольна этим.       Поначалу он думал, что она просто предпочитает не быть в центре внимания, даже его, но теперь он думает, что она, должно быть, привыкла к этому. И он сказал себе, что когда выйдет на пенсию, то наконец-то найдёт для неё время. Только для неё. До тех пор, пока их обоих не станет.       К несчастью для них обоих, у жизни были другие планы. И хотя рак, безусловно, теперь хороший знакомый Нацумэ, с его женой он познакомился первым.       На данный момент прошло уже десять лет.       — ...полагаю, мы так и не дошли до этого, — заканчивает он, пожимая плечами, его взгляд возвращается к молодому человеку. — И ты собираешься играть эту роль?       Чуя фыркает, вытаскивая из кармана неоново-розовую резинку для волос и собирая их в большой пушистый хвост.       — Я пришёл подготовленным.       Нацумэ фыркает, устраиваясь поудобнее, когда его выкатывают на каток.       — Я так понимаю, я должен был догадаться, прежде чем попросить тебя, а?       — Типа того, — Чуя очень серьёзно кивает. — В этом смысле я довольно надёжен, — он вытаскивает пульт из кармана, готовясь включить стереодинамики. — Как думаете, Киоко-сан больше понравилась бы Мадонна или Синди Лопер?       — М-м-м... — старик слабо улыбается, вспоминая что-то, что уже не кажется таким далёким. — Синди Лопер.       Дазай наблюдает за ними с края помещения, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Чуя удивительно грациозно катается, даже когда танцует со стариком в инвалидном кресле под песню "Girls Just Wanna Have Fun".       Что может звучать как что-то прямо из лихорадочного бреда, но эй. Дазай уже много лет не видел, чтобы его дедушка так веселился. Он не собирается осуждать это.       — Ты какой-то тихий, — комментирует Ода, стоя рядом с ним и снимая куртку.       Дазай пожимает плечами, не сводя глаз с того, как огни катка играют в волосах Чуи, делая их почти белокурыми в некоторых местах, словно он ангельский фигурист на роликовых коньках прямо из восьмидесятых или что-то такое.       — Ты какой-то напряжённый.       Ода не отвечает сразу, продевая выступающие части в петли ремня, пока качается на пятках, и ему не нужно говорить это, они оба знают —       Что-то не даёт ему покоя.       Дазай не знает точно, что и почему, но он знает, что это имеет какое-то отношение к Чуе, и это исходит от того человека, от которого он никогда не ожидал, что тот поставит его в такую ситуацию, так что...       Он не очень-то стремится открыть то, что, как он может только предполагать, является новым маленьким источником эмоционального багажа, который он может нести в течение следующих десяти лет или около того, но вот они здесь.       Дазай щиплет себя за переносицу, медленно выдыхая.       — Что?       — Я ничего не говорил.       — Я не собираюсь умолять тебя рассказать мне, и после этого мы вряд ли снова останемся наедине до конца вечера, так что, — Дазай открывает глаза, уставившись на брата усталым взглядом. — Что?       — ... — Ода долго смотрит на него в ответ, будто колеблется между тем, чтобы сказать что-то или сдаться, пока, наконец, не отвечает. — Я как-то не очень хотел узнавать об этом из телевизора.       Дазай моргает, его брови хмурятся.       — Что?       — О тебе и о нём. Я узнал об этом из новостей.       На мгновение возникает полное удивление.       Затем, когда Дазай медленно переваривает слова, то обнаруживает, что чувствует то, чего не ожидал — эмоцию, которую прежде он не позволял себе испытывать в кругу своей семьи, потому что знал, что это не будет продуктивным.       — Что ты хотел, чтобы я рассказал тебе? — он медленно наклоняет голову. — Что у меня есть парень или что я би?       Ода не мог не заметить раздражения, нет, границу гнева в голосе своего младшего брата.       — ...И то, и другое?       — Он не был моим парнем накануне того дня, как разразилась эта история, — медленно объясняет Дазай, — и мне никогда не приходило в голову, что рассказывать тебе о своей ориентации будет полезно.       Ода практически отшатывается от этих слов, будто ему дали пощёчину.       — Что?       — Как правило, чтобы вести такие глубокие разговоры, нужно позвонить, — ровным голосом объясняет Дазай. — Я звоню тебе два раза в неделю, но сам ты звонишь мне... может, раз в месяц?       Ода, защищаясь, стискивает зубы и мотает головой, понизив голос.       — Ты же знаешь, какой у меня плотный график, это не значит, что я не—       — Я знаю, что ты находишь время, когда это что-то важное, — обрывает его Дазай, качая головой. — А ещё я знаю, что в последний раз, когда я пытался рассказать тебе о чём-то серьёзном, это было то, что девятнадцатилетняя девушка хотела отсосать у меня, и что я не был уверен, нормально ли это.       Одасаку явно испытывает удар хлыстом.       — Что ты ожидал, чтобы я сделал—?       — ...Я не ожидал, что ты поздравишь меня.       После этого заявления в воздухе повисла тишина, оба брата уставились друг на друга, словно они сражались на противоположных концах поля боя, а не стояли рядом на катке, где на заднем плане играла "Girls Just Wanna Have Fun".       — ...Что ты хотел, чтобы я сделал, Дазай? — медленно спрашивает Ода, выглядя совершенно растерянным и немного оправдываясь. — Это уже было сделано.       В этом утверждении есть что-то совершенно угнетающее.       Это уже было сделано.       Будто всё остальное, что произошло потом, не имело значения, потому что вред уже был нанесён.       — ...Мне потребовалось шесть лет, чтобы понять, что произошло на самом деле, — Дазай отвечает ровно, не вынимая рук из карманов, потому что не хочет, чтобы Ода видел, как они сжимаются в кулаки. — Потому что никто не говорил мне, что это неправильно.       — Ты так говоришь, будто я не пытался помочь, Осаму, — Одасаку измученно мотает головой, и это расстраивает Дазая ещё больше, потому что, когда дело доходит до него, его старший брат всегда кажется очень усталым. — Кто-нибудь ещё позаботился о том, чтобы ты перестал вредить себе?       Нет. Никто.       Его отец никогда по-настоящему не знал, а когда узнал, то подумал, что это был единичный случай, и Дазай играл на публику. Его мать находила это хлопотным, настаивая, чтобы он, хотя бы, начал носить длинные рукава или просто оставил бинты, потому что шрамы были бельмом на глазу, и на них было некомфортно смотреть.       — Ты никогда не спрашивал меня, почему, — слова произносятся так тихо, что Одасаку почти не уверен, правильно ли он их расслышал.       — Что?       — Ты никогда не спрашивал меня, почему я это делаю, — Дазай пожимает плечами, тяжело сглатывая. — Тогда я об этом как-то не задумывался. Но... — он снова пожимает плечами, прикусывая внутреннюю сторону щеки, достаточно сильно, чтобы почувствовать острую боль. — Ты ведь знал, да?       — ... — Ода делает глубокий вдох. — Ты хочешь, чтобы я извинился? Хорошо, извини. Мне было девятнадцать, и я не знал, как решить—       — Мне девятнадцать, — указывает Дазай. — И если бы это был Ацуши—       — Да, но ты не Ацуши, окей? — огрызается Ода, и он тут же жалеет об этом, особенно когда видит, как темнеют глаза Дазая, как это всегда бывает, когда он уходит в себя. — ...Осаму—       — Я всё понял.       — Я не имел в виду—       — Я знаю, что ты имел в виду.       У Дазая могут быть проблемы, но они никогда не будут такими же большими или серьёзными, как то, с чем имеют дело его братья. Потому что он был счастливчиком. Тем, что с деньгами. Возможностями. Вниманием.       — ...Я не просил, чтобы всё было так, как есть, — тихо указывает Дазай, делая глубокий вдох. — Я часто умолял их позволить тебе приехать. Я—       — Я знаю—       — Нет, не знаешь, — Дазай резко мотает головой, его голос дрожит. — Я, блять, боготворил тебя. Ты ведь знаешь это, да?       Ода вновь отшатывается, как от пощёчины.       — Всё, что для этого потребовалось бы — одно твоё слово, и я бы... — Дазай крепко зажмурился, заставляя себя не винить Оду в том, что случилось, потому что это было бы несправедливо, и как бы он ни злился, он не может заставить себя взвалить это на него. — Я хочу сказать, что не важно, что ты обо мне думаешь, — он пожимает плечами, потому что, честно говоря, не похоже, чтобы Ода думал о нём много. — Я всегда старался быть тебе хорошим братом.       Даже когда это было изматывающе. Даже когда он был единственным, кто прилагал усилия. И он говорил себе, что это не так, что Ода просто занят, что тому приходится тяжелее, чем ему, что, очевидно, если бы тот мог быть рядом, он бы был.       Но этот аргумент просто не выдерживает критики.       Не тогда, когда он вспоминает тот факт, что во время своего первого семестра он позвонил Оде — во время фиаско с панини, — просто чтобы спросить, могут ли они позависать вместе и сделать бутерброды, что было такой глупой, простой вещью, чтобы попросить...       Но тогда ему было так грустно, хоть вешайся. Так чертовски одиноко, и—       И Дазай нуждался в своём старшем брате.       Но у Оды была "работа".       Что Дазай понял бы, если бы тот не использовал это как общее оправдание. Ода не говорил, что они могут что-то сделать до или после, и он всегда был занят только в те дни, когда Дазай нуждался в ком-то.       — О—       — Я больше не хочу об этом говорить, — обрывает его Дазай, направляясь к полкам с роликами. — Это очень много значит для дедушки, так что просто... забудь об этом, ладно?       Ода смотрит ему вслед, борясь между желанием оправдываться, потому что тот был ребёнком, он понятия не имел, как обращаться с Дазаем, и он пытался помочь ему раньше, но...       Но он также солгал бы, если бы сказал, что никогда не обижался на своего младшего брата. Даже если он знает, что не должен этого делать. Даже если он знает, что это нечестно. Потому что как можно хотя бы немного не обижаться на кого-то, когда у него есть всё, чего нет у тебя?       Чуя может чувствовать немного напряжения, слетающего с Дазая, когда тот добирается до катка, подкатываясь к нему на паре роликов, но он начинает свободно кружиться со своим дедушкой и шутить, прежде чем рыжий вообще успевает спросить.       И, к концу вечера, Нацумэ считает эту часть своего списка полностью выполненной.       Чуя пытается спросить его позже, когда они устроились на кровати Дазая: Чуя сидит между его ног, прислонившись спиной к чужой груди, пока его парень расчёсывает ему волосы.       Это не плохой день, Чуя не нуждается в помощи, но Дазаю нравится это делать. Это... странно успокаивает.       — Что-то случилось?       Дазай пожимает плечами, сосредоточившись на том, чтобы аккуратно расчесать спутанные волосы у шеи. Они сильно отросли — видимо, в результате того, что Чуя хочет выровнять обе стороны.       Вместо того чтобы ответить на вопрос своего парня, Дазай задаёт свой собственный.       — Ты составлял список?       Чуя поднимает бровь, задирая подбородок, чтобы посмотреть на него.       — Список чего?       Дазай не отрывает взгляда от того, что делает, не давая Чуе возможности оценить его настроение.       — Вещей, которые ты хочешь сделать.       Точно.       Этот список.       Чуя кивает, протягивает руку к тумбочке и открывает ящик, вытаскивая из него маленький блокнот с клейкими стикерами.       — Я придумал несколько.       — И что же там?       — ... — Чуя прикусывает губу, но всё же начинает. — Я хочу поехать в Нью-Йорк.       — Правда?       — Я всегда говорил себе, что навещу сестру в универе, но у меня просто... никогда не было времени, — он пожимает плечами. — Я вроде как хотел бы этого... особенно в канун Нового года.       — Почему Нового года?       — Ох... — Чуя со вздохом пожимает плечами. — Я всегда думал, что будет забавно носить эти дурацкие очки и смотреть, как на Таймс-Сквер падает шар*. Как по телевизору?       Это звучит примерно так, как и должно быть — стереотипно, немного романтично, но Дазай не может сказать, что это не звучит мило.       — Что ещё?       — Я всегда хотел кота, — печально вздыхает Чуя. — Но мои родители всегда считали меня недостаточно ответственным для чего-то такого...       Учитывая тот факт, что Чуя даже не знает, как должным образом накормить себя без напоминания, это не удивительно.       Дазай обдумывает это, его пальцы гладят шею Чуи сзади.       — ...Ми-чан скоро понадобится новый дом здесь, — тихо предлагает он.       У Чуи ноет в груди.       — Как думаешь, животные понимают такие вещи?       Дазай вспоминает то, как тихо кошка вела себя в последнее время, редко отходя больше чем на несколько метров от своего хозяина.       — ...Думаю, да.       Чуя опускает голову, его горло внезапно сжимается.       — Может... тогда хорошо, что у меня его никогда не было.       — Эй, — Дазай хмурится, прижимаясь губами к затылку своего парня. — Не делай этого.       Чуя прикусывает губу, прерывисто вздыхая.       — ...Прости.       На секунду руки Дазая крепко сжимаются вокруг него, и Чуя чувствует себя виноватым, потому что он знает, как такие разговоры расстраивают его. И он был тем, кто с самого начала понимал, что Дазай был расстроен, хотя и не знал, чем.       — Ты не думаешь, что твой отец захочет оставить её себе?       Дазай мотает головой.       — Он держал бы её из чувства морального долга, но он ненавидит кошек. Кроме того, — он кладёт подбородок на плечо Чуи. — Ты его любимчик, он хотел бы, чтобы она была у тебя.       Чуя поворачивает голову, чтобы поцеловать его в кончик носа.       — Ты его любимчик.       — Разве ты не слышал его до этого? Я представляю угрозу для общества!       С этого момента всё становится немного пободрее, особенно когда Дазай просит Чую продолжить зачитывать остальную часть его списка, раскладывая стикеры вокруг них. Там есть:       4. Набить татуировку.       5. Покататься на мотоцикле.       6. Реально вытащить игрушку из автомата с краном.       7. Вживую увидеть льва (не в зоопарке).       8. Опубликовать свой проект в журнале.       9. Поплавать.       Номер девять кажется странно нормальным.       — Ты никогда раньше не плавал?       — Оказывается, это может вызвать приступы, так что я не плавал с тех пор, как... — Чуя щурится. — Мне было тринадцать?       — Как это может вызвать что-то подобное?       — Там что-то связанно с тем, что это требует нагрузку на всё тело, как мне объяснили.       И затем есть номер десять.       — Романтический конец фильма.       — Что?       — Каким образом это так конкретно, но так расплывчато...       — Слушай, — Чуя фыркает, скрещивая руки на груди. — Я всегда чувствовал, что упустил много обычных вещей...       — ...Я не понимаю, как это относится к романтическим фильмам—       — Потому что, — перебивает его Чуя, — я был так сосредоточен на обычных вещах, что никогда не пытался сделать что-то... экстраординарное. Например, то, когда я сбежал, чтобы встретиться с тобой, когда ты приехал в Париж? Это был самый бунтарский поступок в моей жизни.       — Значит, ты хочешь... ускакать на лошади в закат?       — Что?       — Разве это не то, что они делают в конце романтических фильмов?       — Нет, я имею в виду, типа когда кто-то встаёт на свадьбе и кричит: "Я против!", или когда кто-то бросает свою работу, чтобы переехать через всю страну с парнем, в которого он влюблён...       — Ну, я ни на ком не женюсь, так зачем тебе кричать "Я против"?       — Это был просто пример—       — Ты за кого-то выходишь?       — Да ты бесишь!       — Ладно, ладно, — Дазай слегка посмеивается, обнимая Чую за талию. — Значит, ты просто хочешь сделать что-то безрассудное и романтичное?       Чуя с тихим фырком кивает, поворачивая своё лицо, чтобы прижаться к груди Дазая, пытаясь быть раздражённым, но это трудно, когда Дазай гладит его волосы и проводит рукой вверх-вниз по его боку.       — Позволить мне чуть не сломать кровать в общежитии, пока я душил тебя, когда у тебя было больное сердце, было довольно безрассудно...       — Но было ли это романтично?       Дазай вздыхает, обнимая его крепче.       — Ты безнадёжен.       Но он чувствует себя лучше вот так, с Чуей на руках, прижимающимся к нему. Потому что то, как Чуя поворачивается к его груди, держась за него и делая медленные вдохи напротив рубашки Дазая...       Это заставляет его чувствовать себя любимым.       Больше, чем любил кто-либо другой в его жизни в последнее время.       Это не делает то, что сказал Одасаку, легче, чтобы проглотить, но это заставляет его чувствовать себя...       Менее одиноким.       После этого больше нет никаких "весёлых семейных вылазок". И не только из-за ухудшения здоровья Нацумэ, но и из-за того, что...       "Плохие дни" Чуи становятся всё более частыми, и, как и предсказывал Мори, его состояние медленно начинает ухудшаться, и до операции осталось всего три недели.       Дазай навязывается с заботой, даже когда старается этого не делать. Он маскирует это за слепую любовь, но бывают моменты, когда он ловит Чую, когда тот останавливается на каждой ступеньке, потому что просто слишком устал, чтобы подниматься, и трудно убедить рыжего, что он просто случайно решил, что будет забавно нести его наверх а-ля принцессу.       Честно говоря, Дазай в итоге заканчивает тем, что носит своего парня почти повсюду под видом привязанности, а не потому, что у Чуи развивается этот ужасающий симптом, когда он иногда может упасть в обморок и удариться обо что-то головой.       Один раздражающий результат заключается в том, что даже когда Чуя чувствует, что чахнет на глазах, Дазай немного подкачивается от ношения его по дому.       Когда рыжий окончательно слишком слаб, чтобы что-то с этим сделать.       Это также означает, что он почти никогда больше не выходит из дома, и люди постоянно напоминают ему, чтобы он избегал всего, что может вызвать у него стресс.       Но иногда жизнь не оставляет ему выбора.