Everything or Nothing

      Весна переходит в лето, а это значит, что даже по мере того, как приближается операция Чуи, также заканчивается и учёба.       — Ты уверен? Я могу подождать здесь, ничего страшного—       Чуя заставляет Дазая замолчать, приподнимаясь на цыпочки, чтобы запечатлеть лёгкий, успокаивающий поцелуй на его губах.       — Ты уже несколько месяцев ждёшь возвращения Ацуши, и тебя не будет всего пару часов. Со мной всё будет в порядке.       — Но—       — Твой отец даже нанял медсестру скорой помощи, чтобы присматривать за мной, помнишь? — Чуя закатывает глаза. Не то чтобы она нянчилась, но она появляется всякий раз, когда на его мобильном кардиомониторе вспыхивают зубцы.       (Что привело к нескольким неловким инцидентам.)       — ...Наверное.       — Он будет рад видеть тебя в аэропорту, даже твой отец едет, — Чуя толкает его в грудь, заставляя развернуться и направиться к двери. — Я всё равно работаю над проектом, так что я бы игнорировал тебя весь день.       — Ты бы игнорировал меня? — Дазай драматично прижимает руки к груди.       — Не задумываясь.       — Вау. Ясно-понятно, ну давай, красавчик, расскажи мне ещё раз, как ты меня любишь—       — Иди!       Ему практически приходится вытолкать его из дома, и это смешно, его не будет всего два часа. Что делает ещё более очевидным тот факт, что Дазай редко оставлял его одного в течение нескольких недель, и...       Он чувствует себя паршиво из-за этого, даже если Дазай тысячу раз говорил ему не делать этого. Потому что Дазай мог бы выходить на улицу, делать миллион других вещей, а... вместо этого у него есть Чуя, удерживающий его.       Но вместо того, чтобы задерживаться на чувстве вины, Чуя пытается сосредоточиться, потому что у него действительно были планы на этот день, и после нескольких недель того, как его опекали, когда Дазай и Мори ушли из дома на несколько часов, приятно немного побыть одному.       Что в основном означает, что Чуя переодевается в старую, большую футболку и спортивные штаны, усаживаясь перед холстом в одной из гостиных. Раньше это было пустое место для развлечений, но Мори превратил комнату в маленькую импровизированную студию. Не то чтобы Чуя просил его об этом, по факту он был немного смущён тем, что доктор пошёл на такие хлопоты... Но тот настаивал, что это будет хорошей формой "снятия стресса". И так оно и есть.       Это дало Чуе некоторое подобие того, что он в принципе может работать, и даже если это происходит в гораздо более медленном темпе, он всё ещё пытается закончить свою курсовую работу с весеннего семестра.       (В свои плохие дни он впадает в депрессию и апатию, говоря себе, что нет смысла даже пытаться закончить, потому что он никогда не вернётся, но—)       Для него важно чувствовать, что ему есть над чем работать.       Именно это и привело его сюда — заканчивать работу над картиной для своей дисциплины по масляной живописи. Это далеко не его любимый материал для рисования, но тот факт, что это бросает ему вызов, также делает этот процесс неким отвлечением — чем-то, в чём он может потеряться.       Это портрет, и его первоначальным намерением было сделать портрет самого себя, или, может быть, анэ-сан, но... каждый раз они, казалось, превращались в Дазая до такой степени, что Чуя просто сказал: "ай, похер", и отказался от своего первоначального плана.       И Дазай, в общем-то, тот, кто очень хорошо переводится на масляные краски. Природные землистые тона его волос, его глаза, то, как его естественные черты подчёркивают свет и тень — с этим легко работать. И, что ж, за последний год Чуя провёл так много времени, смотря на своего парня, что ему вообще не нужно очень часто сверяться с фотографией.       Базовые цвета уже наложены, и он работает над добавлением розовых оттенков к коже, чтобы та выглядела немного более "живой", как тут слышит что-то внизу. Всего слабый скрип открывающейся двери, сопровождаемый резкими, щёлкающими шагами, эхом разносящимися по всему массивному дому.       И это странно, потому что Дазаю и остальным ещё рано возвращаться. Но они не ожидают сегодня никакой другой компании, так что это должны быть они. Что означает, что Ацуши с ними — мысль, которая заставляет Чую улыбнуться от радости, потому что он скучал по ребёнку, и он очень рад, что тот собирается провести всё лето со своей семьёй.       Поэтому он смывает краску с рук, прежде чем вытереть их запасной тряпкой, закатывает рукава и медленно идёт к лестнице (потому что не хочет перенапрягаться и пугать маленького мальчика), и когда он достигает её, то слышит незнакомый голос — женский.       — Есть кто-нибудь дома? Это не очень тёплый приём!       Она высокая — по крайней мере, для женщины — и стройная, с длинными, идеально причёсанными волнами волос цвета красного дерева, которые падают до середины спины, и всё в ней кричит о дороговизне. Начиная от шёлковой блузки и заканчивая дизайнерскими брюками, даже туфлями с красной подошвой, которые стучат по полу.       И когда Чуя достигает подножия лестницы, она, кажется, замечает его присутствие, оборачиваясь, и встречается с ним взглядом. Она старше, ей под сорок или чуть больше, но всё ещё очень симпатичная, с пухлыми красными губами и янтарно-карими глазами, которые кажутся такими знакомыми.       — ... — она довольно медленно оглядывает Чую с ног до головы, прижимая к себе дизайнерскую сумочку, со скептическим выражением лица разглядывая его испачканную краской футболку и старые спортивные штаны с дырками на коленях. — ...А ты кто такой?       Чуя моргает, внезапно напрягаясь, потому что, хотя он живёт здесь уже почти месяц и никогда не видел её раньше, в ней есть такая черта, из-за которой он мгновенно начал чувствовать себя не в своей тарелке.       — ...Чуя Накахара, — медленно отвечает он, оглядываясь по сторонам, безмолвно желая, чтобы Хироцу или кто-нибудь из прислуги дома просто волшебным образом появился и объяснил, кто эта женщина.       Её глаза сразу же загораются пониманием, и она хлопает в ладоши от волнения.       — Ой! — она делает несколько быстрых шагов вперёд, и Чуя не знает, почему он чувствует эту инстинктивную потребность сделать шаг назад, но он сопротивляется этому. — Я тебя не узнала! Ты должен меня простить, журналы были немного щедры с ретушью на тебе...       Чуя поражённо моргает, потому что он почти уверен, что это определённо было оскорблением, даже если она говорит весёлым, дружелюбным тоном.       — Мне так приятно познакомиться с тобой! — она протягивает руку, хватая его собственную, и Чуя чувствует себя вынужденным из вежливости принять её, морщась, когда её длинные, накрашенные ногти немного впиваются в него. — Осаму было так трудно представить нас друг другу!       ...Осаму?       — Ох, где же мои манеры? Я Мичико Дазай, мама Осаму.       Мать Дазая.       Чуя одно мгновение смотрит в полном шоке, потому что Дазай так долго избегал встречи с ней, что он просто предположил, что её никогда не случится. И... объяснения Дазая были расплывчатыми, но Чуя не мог избавиться от чувства, что тому было стыдно.       Но госпожа Дазай, кажется, не испытывает к нему отвращения — по крайней мере, к его полу, — и он смущённо дёргает себя за рукав футболки.       — Простите, я был посреди рисования—       — О, не волнуйся, — отмахивается она, похлопывая его по руке, — Я никому не говорила, что приеду. Осаму наверху?       — Ой, нет... — Чуя мотает головой, скрещивая руки на груди. — Он поехал в аэропорт с отцом, они должны вернуться примерно через час, если вы хотите подождать.       — Ну, теперь, когда я знаю, что ты здесь, я бы с удовольствием поболтала с тобой. Ты голоден?       — Э-э, — Чуя моргает. Не то чтобы он сегодня ел, так что он вроде как голоден, да, но... — Я... не могу сейчас выходить.       — Ой, не говори глупостей! Я уверена, что мы можем попросить Хироцу сделать что-нибудь для нас на кухне!       Чуя не знает, почему он чувствует себя неловко от этой идеи, но есть что-то в ней, что просто ощущается... отталкивающим. Но она — семья Дазая, и кроме того хренового маленького комментария о ретуши, у Чуи нет причин отказывать ей.       — ...Да, — медленно соглашается он, — хорошо.       И поначалу он просто находит эту женщину странно энергичной и немного грубой, но в остальном безобидной. Почти как маленький ребёнок, который просто не умеет по-другому.       Даже разговор на общие темы не так уж плох. Она расспрашивает его о факультете, о родителях, о том, как он рос в Париже. Всё это кажется нормальными вещами, о которых можно спросить мальчика, встречающегося с её сыном, это ожидаемо. И конечно, в её голосе есть немного снисходительного тона обо всей теме с искусством, но это просто обратная сторона того, чтобы быть художником, поэтому Чуя проглатывает это без особых проблем.       И только когда Хироцу оставляет их одних на кухне, чтобы заняться другими задачами на день, тон внезапно меняется.       — Итак, я слышала, что этим летом тебе предстоит операция, — Чуя поднимает взгляд, продолжая жевать свой бутерброд.       — Осаму упоминал об этом?       — Да, — подтверждает она с кивком. — В общем-то, он попросил о помощи... с финансами, — она формулирует это деликатно, даже если Чуя всё равно морщится. — Видимо, у твоего отца... нет средств?       — Мы могли бы позволить себе другого врача по государственному страховому плану, — медленно соглашается Чуя, — Просто не Мори.       Она улыбается, но в её улыбке есть резкость, которая только добавляет дискомфорта Чуе.       — Тогда зачем использовать моего мужа, если ты не против, что я спрашиваю?       Чуя против, но он стискивает зубы.       — Моё заболевание... довольно редкое. Немного людей делали операции таким, как я, а он делал.       — Это важно?       — ...Выживаемость значительно снижается, — отвечает Чуя, почёсывая затылок. — И всё было не очень хорошо с самого начала.       — ...Понятно, — она кивает, теребя край рукава блузки. — И ты не знал, кто такой Мори, когда познакомился с ним?       Чуя мотает головой, и она постукивает пальцем с идеальным маникюром по подбородку.       — И ты просто так вышло оказался соседом Осаму по комнате?       Теперь Чуя начинает улавливать определённый тон.       — Я был довольно шокирован, когда узнал, кто он такой.       Её глаза блеснули.       — Я в этом не сомневаюсь.       После долгого мгновения, когда Чуя молча смотрел на неё, не заглатывая наживку, она вздыхает.       — Чуя-кун, я думаю, что мы оба умные люди, — она тянется за сумочкой. — Я не вижу никакого смысла ходить вокруг да около ещё больше, чем уже.       — Тогда не надо, — ровным голосом отвечает он.       — ...Верно, — её улыбка становится шире, но в ней есть что-то враждебное, будто чем больше она улыбается, тем больше злится. — Конечно, я с радостью дам тебе деньги, — она открывает сумочку и достаёт чековую книжку. — Но я думаю, что мы оба должны быть честными.       Чуя отодвигает тарелку, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.       — Насчёт чего?       — Какой-то красивый молодой человек с редкой болезнью, которую может вылечить только Мори, появляется, соблазняет моего сына, а затем его отношения со своим отцом волшебным образом начинают улучшаться? — она тихо посмеивается, мотая головой. — Нет, я сомневаюсь. Я знаю, как думает мой муж, — она достаёт ручку и постукивает ею по книжке. — Сколько он тебе заплатил?       Чуя пристально смотрит на неё, его челюсть слегка упала, и он пытается осознать полное безумие того, о чём она его спрашивает.       — ...Он мне не платил.       — Ладно, — она фыркает, качая головой. — У тебя есть блестящее будущее с твоим актёрским мастерством, если рисование не выгорит, но серьёзно, сколько?       Чуя едва сдерживает свои эмоции, но внезапно понимает, почему Дазай не хотел, чтобы он знакомился с ней.       — Я не играю. Моё сердце остановилось перед Осаму, ему пришлось сделать три серии искусственного дыхания, — он говорит медленно, будто это может помочь ей понять. — Я почти не выжил.       Она перестаёт постукивать ручкой по чековой книжке и смотрит на него.       — ...Я просто не знаю, как ещё объяснить внезапные перемены в поведении моего сына, — она хмурится, подозрительно глядя на него.       Чуя сбит с толку. Он был бы первым, кто согласился бы с тем, что Дазай изменился за последний год, но не в плохом смысле. Он счастливее, не такой отстранённый, более восприимчив к окружающим его людям.       Это ведь хорошие вещи, разве нет?       — ...Какого рода перемены?       — Он был очень неуважителен, и... изменил своё мнение о том, что случилось много лет назад, и эта "бисексуальность", или как он там это называет—       — ...Вы говорите о том, что случилось с его репетитором? — прямо спрашивает Чуя, готовый схватить свою тарелку и швырнуть ту ей в голову, но прежде чем она успевает ответить, он просто стискивает зубы и мотает головой. — Послушайте, я... не подталкивал его ни к чему из этого. И я не—       — Мне неинтересно обсуждать, что правда, а что нет, — она пожимает плечами, — Я просто хочу позаботиться о его благе. Так что я с радостью дам тебе деньги, я даже дам тебе дополнительные, но после этого... я хочу, чтобы ты ушёл.       В том, как она говорит, есть холод, будто Чуя — просто какой-то раздражающий, неудобный маленький грызун, которого она хочет выкурить из сада. Какое-то настораживающее раздражение, от которого она хочет избавиться.       — ...Прошу прощения? — медленно спрашивает он, пытаясь понять, о чём она думает, потому что в этом нет никакого смысла. Чёрт, он даже готов винить в этом собственную наивность, потому что он просто не думал в таком ключе.       — Ты явно оказываешь дурное влияние. Он говорил о том, что не вернётся в университет этой осенью. И если ты говоришь правду и не переживёшь операцию, представь себе, как это может сказаться на его психическом здоровье? Он очевидно обеспокоен—       — О-о, — руки Чуи сжимаются вокруг его груди. — Я так рад, что вам наконец-то появилось дело до его психического здоровья.       Она отпрянула от этого, как от пощёчины, прежде чем покачать головой, решив оставить эту тему.       — Ты знаешь, что общее между мной и моим сыном? Я всегда получаю то, что хочу, так или иначе, — она начинает выписывать чек, — Итак, мы можем решить это по-хорошему, когда ты фактически получишь то, зачем пришёл, или мы можем решить по-плохому.       Чуя долго смотрит на неё, и он выглядит должным образом запуганным, достаточно для того, чтобы она начала чувствовать уверенность, что наконец-то начинает его отпугивать—       А затем он начинает смеяться.       Не хихикать или смеяться нервно, заметьте, а заливаться смехом. Будто его неподдельно щекочут.       И это не похоже на то, что обычно происходит в подобных сценариях — по крайней мере, госпожа Дазай не думает, что это типичная реакция.       — "Я всегда получаю то, что хочу", — Чуя передразнивает эту фразу с драматическим, бандитским акцентом, прежде чем снова начинает раскачиваться от смеха, схватившись за живот. — Вы звучите... как якудза или что-то в этом роде!       — Я—!       — О боже, мне так страшно, — Чуя не может дышать, у него на глазах настоящие слёзы, — будто бы я... не привык к предсмертному опыту!       Он снова смеётся, до такой степени, что чуть не падает со стула от того, как сильно дрыгает ногами.       — Я совершенно серьёзно!       — Как... как и я, я в ужасе! — Чуя старается успокоить дыхание, чтобы попытаться заглушить истерику, но это так чертовски смешно. — Но правда, — Чуя мотает головой, — Не волнуйтесь об этом. Мне не нужны ваши деньги.       Её глаза сужаются, пальцы сжимают чековую книжку, пока бумага не сминается.       — Это довольно большой блеф для того, кто утверждает, что умрёт без них—       — Я придумаю что-нибудь ещё, — Чуя пожимает плечами, — или, если нет, вы можете объяснить Дазаю, почему ничего не получилось. Я не собираюсь говорить ему сам, — он встаёт со стула. — Какова бы ни была причина, он любит вас, и это расстроит его.       Он делает такой большой акцент на этом, как будто, возможно, это вызовет в ней некоторое количество стыда, но, похоже, это не так.       — Как ты можешь быть таким эгоистом, когда я предлагаю тебе свою помощь—?       — Это не ваши деньги, кстати, — добавляет Чуя, чувствуя некоторое удовлетворение, когда её глаза расширяются. — Это деньги Мори, и если кто-то в этой комнате и пытался кого-то развести, то только не я.       На мгновение она кажется слишком потрясённой, чтобы ответить. Споры госпожи Дазай с Мори всегда заканчиваются тем, что они оба бессмысленно кричат, пока она не может просто заставить его подчиниться, а Осаму никогда не утруждает себя тем, чтобы противоречить ей. Быть настолько откровенно неуважительным — это новый опыт. Поэтому она отвечает единственным способом, который приходит ей в голову.       Хлоп!       Голова Чуи резко поворачивается в сторону от силы удара, его руки инстинктивно тянутся к щеке, и он стонет.       Не от боли, а потому что он на разжижителях крови, так что у него будет синяк, и тогда ему придётся объясняться—       — Мичико? Что ты здесь делаешь?       Они оба оборачиваются, когда открывается дверь в кухню, и видят Нацумэ, стоящего в дверях, тяжело опираясь на трость. Его вес серьёзно снизился за последние две недели, но он всё ещё на ногах, двигается и с любопытством смотрит на свою невестку.       — Ой, мы только что познакомились с Чуей-куном, — улыбается мать Дазая, опуская руку и заводя её за спину, будто это было орудие убийства. — Вы выглядите истощённым, разве вы не должны быть в постели?       — Я был, но мне показалось, что я слышал шум... — Нацумэ хмурится, переводя взгляд с одной на другого. — Чуя, с тобой всё в порядке?       Рыжий улыбается, молча надеясь, что его щека ещё не покраснела.       — Ага! Наверное, вы слышали, как я смеялся, Дазай-сан такая забавная.       Улыбка Мичико не могла быть более вымученной.       — Я стараюсь!       Нацумэ не выглядит особо убеждённым, но пожимает плечами.       — К сожалению, моя дорогая, сейчас не самое подходящее время для визита. Боюсь, тебе придётся вернуться в другой раз.       Мичико моргает, будучи слегка возмущённой.       — Не... не самое подходящее время? Это мой—       — Это мой дом, вообще-то, — Нацумэ вздыхает и ещё сильнее опирается на трость. — И мой внук сегодня возвращается из Лондона. Я бы предпочёл провести с ним время без тебя, устраивавшей сцены.       — Я... — она отшатывается, выглядя совершенно униженной, и какой бы ужасной она ни была последний час, Чуе... Ему действительно вроде как жаль её.       — Вы серьёзно вините меня за—?       — Мой сын виноват в том, как он обошёлся с тобой, — отвечает старик. — Мой внук — нет. А теперь, иди.       Последовала долгая пауза, мышцы её челюсти напряглись, когда она застыла на месте, и всего на мгновение Чуя задался вопросом, не собирается ли она возмущаться... но вместо этого она просто хватает свою сумочку, засовывает чековую книжку внутрь и выходит за дверь, даже не оглянувшись.       Чуя испускает низкий вздох, даже не осознавая, что до сих пор задерживал дыхание, и Нацумэ подходит, прижимая руку к его предплечью.       — Ты уверен, что ты в порядке, парень?       Чуя с кивком предлагает ободряющую улыбку, даже если он чувствует небольшое головокружение, но его сердце не вырывается из груди или что-то подобное.       — Буду.       Что Чуя хотел сделать дальше, так это подняться наверх и посмотреть на себя в зеркало, может быть, нанести немного тоналки, если это было необходимо, прежде чем они вернутся, но к тому времени, когда он подходит к лестнице, главные двери распахиваются.       — Чуя-нии!       О чёрт.       Чуя оборачивается, широко улыбаясь, а маленький мальчик практически врезается в его ноги, почти сбивая с них.       — Осторожно, Суши... — начинает Дазай, но Чуя отмахивается от него, опускается на колени и крепко обнимает младшего брата Дазая.       — Ты летел на самолёте один?!       Ацуши качает головой, обвивая руками шею Чуи.       — Не в этот раз! Мисс Софи летела со мной!       Чуя поднимает бровь, поворачивая голову, и видит красивую, белокурую молодую женщину — явно беременную, — стоящую рядом с Мори, и...       После всего остального, события сегодняшнего дня серьёзно оставили его слишком истощённым, чтобы ставить под вопрос динамику этой семьи.       — Вам двоим было весело?       — Ага! Мы смотрели фильмы, и она принесла мне шоколадный торт! Тот, который расплавленный!       — Ого, — ахает Чуя, раскачиваясь на пятках с Ацуши на руках, из-за чего маленький мальчик хихикает и цепляется за его шею, чтобы не упасть, — твой брат никогда не приносил мне такой торт в самолёте...       — Осаму-нии! — ноет Ацуши, поворачивая голову, чтобы дуться на своего старшего брата, — Чуя-нии заслуживает расплавленный торт!       — Я думаю, что самый крутой и самый прекрасный человек во всём мире заслуживает расплавленный торт, — Чуя пожимает плечами, озорно улыбаясь Дазаю, и тот реально немного розовеет.       — Ты когда-нибудь позволишь мне пережить это?       Улыбка Чуи становится ещё шире, и он мотает головой.       — Сомневаюсь.       И всё идёт отлично, пока Ацуши не начинает хмуриться, прижимая руку к лицу Чуи, и Чуя почти слишком отвлекается на то, какие крошечные и мягонькие у него руки, оплакивая тот факт, что он, вероятно, никогда не сможет иметь собственных детей—       — Что случилось с твоим лицом?       Улыбка Чуи немного померкла, его глаза метнулись к Дазаю, и он увидел, что оба брата уставились на отметину на его щеке.       — ...Со мной произошёл небольшой несчастный случай в студии, и я ударился лицом, — Чуя надувает губы со вздохом. — Но я в порядке... — его прерывает Ацуши, который наклоняется, чтобы подарить ему большой, громкий поцелуй в щёку, и сердце Чуи просто тает.       Боже, дети такие милые.       — Вот! Так заживёт быстрее! — он радостно сияет, отстраняясь, и рыжий улыбается ему в ответ, обнимая ещё крепче.       — Спасибо, мне уже стало лучше.       — Думаю, тебе пора умыться к ужину, — замечает Мори, вешая пальто у двери. Ацуши молча оглядывается на отца, уже не так испуганно, как было раньше, и кивает.       — Хорошо! Можно Чуя-нии отнесёт меня? — спрашивает он, с надеждой поднимая руки, и тот с усталой улыбкой ерошит ему волосы.       — Я бы с радостью, но я плохо себя чувствую.       Глаза Ацуши потемнели от беспокойства, уголки губ слегка опустились.       — Ты заболел?       Улыбка Чуи больше не достигает его глаз.       — Это не заразно.       На мгновение воцаряется тишина, прежде чем он делает глубокий вдох, заставляя себя говорить бодро.       — Но я уверен, что Осаму хочет это сделать, верно?       Дазай смотрит на Чую с плохо скрываемым беспокойством, но в тот момент, когда произносится его имя, он широко улыбается, поднимая своего младшего брата на плечи.       — Он прав, ты начинаешь заставлять меня чувствовать себя неуверенно.       — В смысле?!       — Всегда Чуя-нии то, Чуя-нии сё, никогда Осаму-нии. Неужели я больше просто недостаточно мил для тебя?!       — Нет! Но я вижу тебя всё время!       — Ты видишь меня два раза в год!       — А Чую-нии я вижу ещё меньше!       Их добродушная перебранка затихает, когда Дазай уносит мальчика наверх, и блондинка (которая кажется не намного старше Чуи) подходит с улыбкой, предлагая свою руку.       — Я так много слышала о тебе, рада наконец-то познакомиться!       И она первый человек в семье Дазая, который когда-либо обнимал Чую без предупреждения, из-за чего ему неудобно ориентироваться — не потому, что объятие не приятно, оно приятно, — она просто намного выше его, и трудно передвигаться вокруг её живота, но... это приятно.       — Я тоже рад познакомиться с вами, — соглашается Чуя, похлопывая её по спине. Он хотел бы сказать, что тоже слышал много приятных вещей, но он не видел, чтобы на неё ссылались, кроме как на женщину, которую Мори привёз домой на Рождество.       И Дазай никогда не говорил, что она беременна.       — Ну, мы можем ещё поговорить за ужином, я чувствую себя отвратительно после этого полёта, — вздыхает она, отступая на шаг и потирая руками поясницу, направляясь к лестнице. — Этот душ зовёт меня.       Чуя смотрит ей вслед, потирая щёку и пытаясь осмыслить всё, что произошло сегодня, делая медленные вдохи, чтобы попытаться справиться со своим стрессом, потому что он может поклясться, что готов был упасть замертво там, с матерью Дазая, и это даже не его вина—       — У тебя был приступ, пока нас не было? Медсестра не звонила, — Чуя оглядывается, понимая, что он остался в коридоре с Мори один, и тот стоит на месте, скрестив руки на груди, и смотрит на щёку Чуи.       Он хотел бы сказать, что это ничего такого, но она сильно ударила его, и обычно он мог легко отделаться от чего-то вроде этого с, возможно, небольшим красным пятном, но в его нынешнем состоянии он может чувствовать, как кожа темнеет и образуется синяк.       — ...Я не знал, что у вас будет ребёнок, — предлагает Чуя, пытаясь сменить тему. — Какой уже месяц?       — Шестой. Но—       — Вы знаете, кто это будет?       — Девочка, а теперь... — у Чуи есть такое представление, что если он просто продолжит пытаться направить разговор в другое русло, это сработает.       — А вы уже выбрали имя?       — Элис, в честь бабушки Софи. Так вот, я действительно—       — Какое красивое имя! Она должна родиться в конце июля-начале августа, верно? Это хорошее время для дня рождения, меня всегда бесило то, что мой посреди учебного года—       — ...Чуя—       — И, ну, в смысле, кто не хочет быть львом по гороскопу? Ребёнок с ним—       — Остановись, — Мори кладёт руку ему на плечо и сжимает, пока рыжий не замолкает, прикусив губу и переведя взгляд в пол. — Что случилось?       — ... — Чуя тяжело сглатывает. Не то чтобы он хотел оказать Мичико Дазай какую-то услугу. Но он уже доставил ей неудобства, и ему кажется, что он довольно хорошо справился с ней сам, и единственное, что произойдёт, если он расскажет Мори или Дазаю — оно раздуется из мухи в слона. Это разозлит доктора — всё, что связано с этой женщиной, разозлит его —       Но Чуя беспокоится о том, как сильно это расстроит Дазая, и... он там ранее сделал громкое заявление с госпожой Дазай, говоря: "Давайте посмотрим, что Осаму думает насчёт того, что вы говорите" и всю такую дичь, но...       Чуя знает, что Дазай любит его. Но она также мать Дазая. И Чуя не знает, что бы он сделал, если бы у кого-то в его семье были подобные проблемы с Дазаем.       — ...Вы поверите мне, если я скажу, что мы с Нацумэ пробовали заниматься боксом, пока вас не было? — легко предлагает Чуя, только чтобы увидеть, как глаза Мори слегка сузились в ответ.       — Конечно, я могу пойти и спросить его прямо сейчас.       В таком случае Мори всё равно узнает, потому что Нацумэ был там.       Чуя вздыхает, делая глубокий вдох.       — ...Мать Дазая заходила.       Выражение лица Мори непроницаемо, и он делает шаг вперёд, прижимая кончик пальца к подбородку Чуи, заставляя его поднять лицо, чтобы осмотреть растущую отметину.       — И всё прошло не очень хорошо?       — ...Можно и так сказать, — тихо соглашается Чуя, морщась, когда Мори ощупывает синяк.       — Не хочешь поделиться кратким изложением?       — ...Не очень.       — Я так или иначе узнаю это, Чуя, но я предпочёл бы услышать это от тебя.       Он прикусывает губу, молча желая, чтобы его сердцебиение могло ускоряться во время трудных разговоров. Какой смысл иметь смертельный диагноз, если тот даже не может вытащить тебя из затруднительной ситуации...       — ...Она говорила о том, чтобы выписать чек на операцию, и у неё были некоторые... условия, — медленно объясняет он, и Мори выгибает бровь.       — ...Условия?       — Да, — быстро соглашается Чуя, стараясь проскочить эту часть. — И я отверг их... довольно резко, и она разозлилась, — он указывает на свою щёку. — На этом всё.       — Какого рода условия?       — Это не—       — Чуя.       — ...Она в основном пыталась повторить Шрама из "Короля льва".       Это объяснение озадачивает мужчину, его брови сходятся вместе, и он смотрит на студента, будто тот сошёл с ума.       — Она... пыталась повторить что?       Чуя пожимает плечами, переводя взгляд из стороны в сторону, куда угодно, только не на лицо Мори.       — Ну, знаете... — он поднимает руки, сжимая пальцы в попытке изобразить львиные лапы, изо всех сил подражая Шраму, почти комично понижая голос и рыча, — Уходи, Симба... и никогда не возвращайся.       Мори долго смотрит на него. Это не часто, но в такие моменты, как этот, он действительно находит поразительным, что его сын сумел оказаться с кем-то таким приземлённым и... до приятного обычным.       — Ты пытаешься сделать это смешным, чтобы я не расстроился? — медленно спрашивает он, на что Чуя неловко стоит, всё ещё держа руки в позе, и добавляет —       — ...Да здравствует король?       — Она серьёзно попросила тебя уйти?       Чуя со вздохом опускает руки.       — Ну, да, думаю, её точные слова были: "Я дам тебе деньги, но я хочу, чтобы ты исчез", — он протягивает руку, чтобы немного беспокойно потеребить длинные пряди своих волос. — И я рассмеялся с неё.       — ...Рассмеялся с неё?       Чуя проводит рукой по лицу.       — Потому что это было нелепо, и она на полном серьёзе ожидала, что я возьму деньги и убегу, как какой-нибудь злодей из мыльной оперы...       — Тогда, я полагаю, это означает, что она не хочет помогать?       — ...Нет, не думаю, — признаёт Чуя. — Но у меня была другая идея, — он почёсывает в затылке, покачиваясь на пятках, а Мори смотрит на него с недоумением.       — ...Что за идея?       — Ну, — Чуя морщит лицо, потому что объяснять обстоятельства было бы неловко. — Я знаю одного парня.       — ...Кого?       — Он... друг, — медленно объясняет Чуя. — Я позвоню ему позже и расскажу вам, что мне удалось выяснить.       — А как ты собираешься рассказать об этом Осаму?       Чуя съёживается.       — А нам обязательно? Он уже через многое прошёл за последние несколько—       — Я понимаю желание защитить его, Чуя, но это серьёзно.       — Нет, — он фыркает, мотая головой, — я могу справиться с какой-то капризной старой дамой, которая время от времени даёт мне пощёчины, я не хрустальный—       — Нет, — Мори щиплет себя за переносицу. — Я понимаю, почему Осаму не упомянул об этом, потому что это деликатный вопрос, но...       — ...Но что? — Чуя моргает, будучи явно озадаченным.       — Мичико уже два года посещает назначенную судом терапию. По управлению гневом, — медленно объясняет Мори. — Она не... стабильна.       — ...назначенную... судом... терапию? — медленно переспрашивает Чуя.       — Она пыталась сбить меня машиной.       — Что?       — Я не собираюсь говорить, что не заслужил её гнева, — Мори потирает лицо рукой. — Она действительно застала меня в компрометирующем положении...       — Компрометирующем—?       — Если тебе нужна вся подноготная, то это была мать одного из друзей Осаму—       — Мори—       — Я знаю, я не горжусь этим и не пытаюсь оправдаться. Я просто хочу сказать, что тоже не заслужил ДТП со смертельным исходом.       — Она серьёзно пыталась—?       — Она сломала мне ногу при первом заходе, а потом попыталась сдать назад, так что да, — Мори фыркает. — Осаму, кстати, был в доме. Пятнадцатилетний. Как ты объяснишь что-то подобное пятнадцатилетнему—       — Что вы пытаетесь сказать мне?       — Что она упряма и нелепа, но вполне может законно попытаться причинить тебе вред, и Осаму должен это знать.       — И вы не думаете, что это расстроит его?       — Думаю, что так и будет, но я сомневаюсь, что защита его чувств так же важна, как обеспечение твоей безопасности, и я знаю, что мой сын согласится с этим.       Чуя в изнеможении проводит руками по лицу.       — ...Кто-нибудь когда-нибудь говорил вам, что эта семейка чокнутая?       Мори угрюмо улыбается.       — Постоянно.

_____________________________

      Ужин длится долго, но не в плохом смысле — Чуя и Софи больше говорят о том, как проходит беременность.       Она заканчивает университет, что отличается от их планов, что были на Рождество, но Дазаю удалось переубедить её после долгих придирок, что возвращение после декретного отпуска было бы лучшим решением и для неё, и для будущего Элис. Из-за чего Мори не в восторге, так как это оставляет больше обязанностей по воспитанию на нём, но, как любовно выразился Дазай несколько недель назад —

// «Надо было подумать об этом до того, как ты отказался от презерватива.» //

      Но Чуя ничего не знает об этой ситуации, и, честно говоря, не хотел бы — потому что он совершенно уверен, что той драмы о семье Нацумэ, что он уже знает, хватит ему на всю жизнь.       Он приходит к выводу, что Софи ему нравится. Она немного более приземлённая, чем ожидал Чуя от молодой любовницы Мори, и умная. Не говоря уже о том, что она единственный человек за столом, который не вырос с дворецким.       Чуя любит её за это.       А после ужина, по настоянию Ацуши, Чуя заканчивает тем, что помогает маленькому мальчику подготовиться ко сну и укладывает его, даже когда Дазай с беспокойством плетётся за ним.       — Ацуши, Чуя немного устал, может, нам стоит отпустить его...       — Я в порядке, — отмахивается рыжий от своего парня, помогая Ацуши спуститься с табурета, установленного перед раковиной, чтобы тот мог дотянуться и смотреть в зеркало, пока чистит зубы, — Мы всё равно собираемся идти спать, да, Суши?       — Угу!       Дазай отпускает их, хотя и неохотно, и Чуя знает, что это потому, что тот пытался остаться с ним наедине, чтобы спросить о синяке на щеке, и Чуя искусно (и упрямо) избегал этого весь вечер.       А помочь Ацуши одеться в мягкую пижаму и укутать его в одеяло — это то, что он серьёзно предпочёл бы сделать в любом случае.       Единственная загвоздка — Ацуши довольно требователен до сказок.       — А что случилось с тигром-оборотнем после этого?       — Ну, — Чуя по большей части придумывает на ходу, — он пошёл жить к детективам, которые его спасли.       — Значит, он тоже может разгадывать тайны?       — Ага, — отвечает Чуя, убирая волосы с его лба. — И помогать людям.       — Но как же он их не съел? — Ацуши хмурится, зарываясь поглубже под одеяло. — Дома же нельзя держать тигра!       — Ну, один из них, Осаму—       — Прямо как Осаму-нии!       — Да, вот это совпадение, у него тоже были магические способности, и он всегда мог превратить оборотня обратно в мальчика.       — Всегда? — большие янтарные глаза смотрят на него из-под одеяла.       — Угу, — Чуя милостиво улыбается.       — Даже если он потеряется?       — О, такое случается часто, но Осаму всегда находит его.       — ...Он не думает, что тигр-оборотень доставляет слишком много хлопот?       На этот раз Чуя полагает, что мальчик, вероятно, уловил реальную метафору, стоящую за всем этим, особенно когда слышит лёгкую дрожь в чужом голосе.       — Нет, — полушёпотом отвечает он, нежно поглаживая мальчика по щеке. — Он никогда бы так не подумал.       — По... Почему?       — Ох... — Чуя вздыхает, его глаза быстро скользят к двери, где, как он знает, Дазай, вероятно, ждёт в коридоре. — Я думаю, что тигр-оборотень делает для него то же самое.       — Да?       — Он не всегда был самым приятным человеком, но старается быть лучше... — Чуя находит руку Ацуши, лежащую поверх одеяла. — А когда есть люди, о которых ты заботишься, это играет свою роль.       На мгновение воцаряется тишина, Ацуши сжимает его пальцы и смотрит на него снизу вверх.       И это странно, как дети всегда всё знают.       — Чуя-нии?       — М-м-м?       — Ты правда болеешь, да?       — ... — сердце Чуи болезненно сжимается в груди, и он проводит большим пальцем по костяшкам пальцев Ацуши. — Да.       Мальчик прикусывает губу, глаза блестят, но слёзы не падают.       — Ты поправишься?       Чуя хотел бы, чтобы у него был ответ получше, потому что он знает, что случилось с матерью Ацуши. То, что он потерял её внезапно, болезненно, что не так отличалось от того, как Чуя потерял свою собственную.       А сейчас он теряет и своего дедушку, и мир ощущается таким нестабильным.       — ...Я не знаю, — честно отвечает Чуя. — Но я очень на это надеюсь.       Он удивлён тем, насколько эмоциональным он себя чувствует, почти задыхаясь от одного только разговора об этом.       — Я не хочу, чтобы ты уходил!       — Я знаю, Суши, я тоже не хочу никуда уходить.       — Все счастливее, когда ты рядом, — хнычет Ацуши, изо всех сил держа Чую за руку. — Я не хочу, чтобы всё было так, как раньше...       — Всё будет хорошо, посмотри на меня... — Ацуши смотрит, поднимая на него встревоженный взгляд. — Всё будет хорошо, но мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.       — Ч... что?       — Присмотри за своим старшим братом, хорошо?       — О-Осаму?       — Угу.       — ...Как?       — Ох... — Чуя вздыхает, нежно проводя пальцами по волосам Ацуши, пока маленький мальчик не начинает расслабляться, тихо шмыгая носом. — Просто обнимай его и говори, что ты его очень любишь.       — Почему?       — Он просто... — у Чуи нет слов, чтобы объяснить это и в свой хороший день, но с детьми это проще. — Иногда ему грустно.       Ацуши кивает, обдумывая сказанное.       — ...Даже когда он угрюмый?       — О да, — кивает Чуя, в его груди тяжелеет. — Особенно тогда. Это значит, что ему очень грустно.       Мальчику требуется ещё несколько минут, чтобы успокоиться и заснуть, и в Чуе просыпается небольшое желание, чтобы у него был момент для себя, чтобы он мог просто... побыть расстроенным минутку. Не то чтобы он не может быть таким перед Дазаем, но... у него уже случился срыв перед ним, и он не хочет делать это снова.       Вот почему он выглядит совершенно расслабленным, выходя из спальни Ацуши, и, как он и подозревал, Дазай бродит по коридору.       Тот останавливается на полушаге, даже не пытаясь притвориться, что просто случайно оказался здесь.       — Он уснул?       — Ага... — Чуя кивает, вытягивая руки над головой и зевая. — И я тоже вот-вот усну, я очень устал, — он начинает идти мимо него, и тут чувствует, как пальцы Дазая крепко сжимают его плечо, заставляя обернуться.       — Ты собираешься объяснить, что произошло?       — ... — Чуя вздыхает, наблюдая за очевидным беспокойством в глазах Дазая. — Мы можем сначала лечь в постель?       — Чуя, ты меня пугаешь—       — Я расскажу об этом, просто не хочу делать это прямо здесь, хорошо? — и, поскольку Дазай выглядит очень встревоженным, Чуя тянется к его щеке, успокаивающе потирая большим пальцем подбородок. — Я в порядке.       — Твоё лицо—       — Всё не так плохо, как кажется, ладно? — успокаивает его Чуя, даже если болит капец. — Я просто не хочу будить Ацуши разговором об этом в коридоре.       Это объяснение, кажется, устраивает его достаточно, и он сдаётся, очень внимательно наблюдая, как Чуя идёт в их комнату, умывается, чистит зубы, переодевается в большую серую футболку и шорты для сна, но не начинает говорить.       Нет, он не начинает объяснять до тех пор, пока они не оказываются в постели, где Чуя лежит между ног Дазая, положив голову ему на грудь.       — Итак, пока ты не разозлился, — начинает Чуя—       — Когда ты так говоришь, я определённо разозлюсь—       — Я хочу напомнить тебе, что со мной всё в порядке.       Дазай ничего не говорит на это, он просто смотрит и ждёт.       Чуя не лжёт, но он пытается смягчить удар.       — ...Пока вас не было, заходила твоя мать.       — ... — то, как Дазай мгновенно напрягается, не является хорошим знаком, и Чуя продолжает.       — Сначала всё было хорошо, но потом у нас возникли... — Чуя прикусывает губу, отводя взгляд, чтобы Дазай не увидел, — разногласия.       — Что она тебе сказала?       — Мы оба много чего наговорили—       — Чуя, что она тебе сказала?       — ...Она в основном думала, что... твой отец... — Чуя тяжело вздыхает, пытаясь придумать способ сказать это так, чтобы это не звучало ужасно. — Она думала, что я пытаюсь вытянуть деньги из твоей семьи.       Дазай натянутый, как струна, и Чуя молчит, ожидая реакции, но тот звучит странно спокойно.       — Она сказала что-нибудь ещё?       — Это было главное, о чём мы говорили—       — Мне правда нужно, чтобы ты был честен со мной.       — ... — Чуя не хочет причинять ему боль, даже если он злится на мать Дазая. Он предпочёл бы проглотить это и разобраться с ситуацией спокойно, пока она не станет просто смутно раздражающим воспоминанием, но...       Он не собирается лгать. Не тогда, когда Дазай попросил его напрямую.       — Она... сказала, что даст мне денег на операцию, если я... расстанусь с тобой после.       Наступает тишина.       — Я посмеялся над ней, а потом мы сцепились, и я сказал несколько... — ну, он считает, что они были совершенно необходимы, — грубых вещей, и мы—       Дазай останавливает его, наклоняясь, чтобы запечатлеть нежнейший поцелуй на щеке Чуи, такой мягкий, что он даже не потревожил ушибленную кожу под ним.       — Прости.       — Это не твоя вина, — бормочет Чуя, мотая головой.       — Я должен был упомянуть о ней. Или понять, что она бы это сделала, это практически её почерк.       — Но ты не сделал ничего плохого—       — Просто... — Дазай тяжело вздыхает, наклоняя голову, чтобы поцеловать его, и Чуя закрывает глаза, свободно сжимая пальцами футболку своего парня. — Этого больше не повторится, хорошо?       Чуя хмурится напротив чужих губ, притягивая его немного ближе.       — Ты же понимаешь, что не несёшь за неё ответственности, так?       Дазай не отвечает, он просто продолжает прижимать нежные поцелуи к его губам, челюсти, лбу, руки гладят вверх-вниз по спине Чуи, пока рыжий не погружается в это, полностью расслабляясь на груди Дазая.       — Прекрати... — ворчит он, едва удерживая глаза открытыми.       — Прекратить что?       — Нарочно заставлять меня засыпать.       Дазай слабо улыбается, прижимаясь щекой ко лбу Чуи.       — Это ты говорил, что устал.       — Да, но—       — Отдохни, Чуя.       Проходит совсем немного времени, прежде чем рыжий засыпает в его объятиях, мягкое дыхание касается груди Дазая, пока он прижимает того к себе.

_____________________________

      Поначалу он не двигается. Не долго, но он ждал, пока его парень погрузится в глубокий, глубокий сон, и как только это происходит, он аккуратно сдвигает его в сторону, выскальзывая из-под него, осторожно держа чужую голову, когда кладет её на подушку.       Дазай не всегда был постоянным человеком. Он был ненадёжен. Он лгал. Себе больше, чем кому-либо ещё. Он провёл большую часть своей жизни, убегая от вещей. Притворялся, что не видит правды, когда она была прямо перед ним.       Но в одном он всегда оставался неизменным.       Ему не легко любить. Но когда он любит — это люто.       Намного сильнее, чем можно было ожидать от такого парня, как он.       Он выходит на балкон, ведущий из спальни, и, облокотившись на перила, достаёт телефон.       Она отвечает после второго гудка.       — Осаму! Я как раз собиралась тебе позвонить—       — Ты серьёзно думала, что я не узнаю?       Она делает паузу, явно растерянная резким тоном.       — Извини? Я как раз хотела рассказать тебе, что заходила.       — Ты думаешь, это умная вещь — нападать на человека, которого ждёт серьёзная операция на сердце?       — Ой, не драматизируй, это был едва ли лёгкий хлопок—       — У него на щеке пятно, он принимает разжижители крови. Может быть, если бы ты хоть раз в жизни воспользовалась здравым смыслом, то подумала бы об этом.       — Прошу прощения? — она звучит потрясённо. — Не знаю, что на тебя нашло, но я всё ещё твоя мать—       — Верно, — Дазай фыркает. — Именно поэтому ты пыталась отпугнуть человека, с которым я в первых настоящих отношениях, которые у меня когда-либо были. Это была материнская забота.       — Может, сейчас ты этого и не видишь, но—       — Я не буду этого делать, — голос Дазая ровный. Ему холодно. У него нет ничего, кроме гнева, бурлящего в животе, готового превратиться в оружие и быть брошенным в кого-нибудь другого, чтобы ему больше не приходилось это чувствовать.       — Делать что?       — Играть в эту игру, где мы притворяемся, что речь идёт о ком угодно, но не о тебе, — рычит Дазай, его голос низкий, ледяной. — И, как обычно, ты даже не удосужилась продумать всё наперёд. Мы оба знаем, что не нужно быть умным, чтобы манипулировать, — он опирается локтями на перила. По ночам всё ещё прохладно, и когда он вдыхает холодный воздух, это его успокаивает. — Это просто инстинкт.       — Я не—       — И хотя я никогда особо не задумывался о твоём интеллекте, — Дазай хотел бы, чтобы у него было что-то сильное, чтобы смыть эту горечь, но выплёскивать её так же приятно. — Я всегда предполагал, что ты хотя бы поймёшь, что я предупреждал тебя, когда мы разговаривали в последний раз.       — Осаму, — её голос дрожит, он полон слёз, но это не производит обычного эффекта. Он не сожалеет. Он не испытывает тошнотворного чувства паники.       Его это бесит, потому что он знает, что она пытается сделать. То, что она всегда делала.       — Не утруждайся, — его пальцы крепко сжимают перила. — Ты можешь плакать хоть в три ручья, это не поможет тебе выбраться из этой ситуации.       — Я не—       — Тебе сорок пять лет, у тебя есть аттестат из старшей школы и нет никаких навыков, абсолютно, а дедушки не станет раньше конца лета, — ледяным тоном объясняет он. — А потом ты можешь забрать свои грёбаные, мать их, деньги и уйти.       — Я—       — Но если ты когда-нибудь снова приблизишься к нему, это всё, — Дазай даже не похож на себя, он звучит почти дико.       — Это—?       — Меня не волнует, что мне придётся сказать на бракоразводном процессе. Я позабочусь о том, чтобы ты не получила ни одной. Чёртовой. Копейки. Ты меня поняла? — теперь он практически шипит. — А потом ты можешь сгнить на улице или убедить какого-нибудь одинокого старого ублюдка оплатить твои счета, и тогда ты станешь его проблемой.       — Я не понимаю, почему ты так себя ведёшь—       — Потому что ты, блять, делаешь мне больно! И ты либо намеренно слепая, либо тебе просто похуй, но мне уже всё равно. Хочешь знать, почему мы с папой общаемся сейчас? Потому что он старается, а ты — нет.       Трудно не повышать голос, но он этого не делает — он не хочет разбудить Чую из-за шума.       — Разумеется, я стараюсь—       — Игнорировать меня — это не старание. Отталкивать единственного человека, который делает меня счастливым — это не старание. А общаться с Ямадами? Это не. Блять. Старание.       — Это несправедливо—       На некоторое время в его голосе появляется пауза, и он не звучит ни гневно, ни напористо. Он звучит отчаянно и... разбито.       — Ты моя мама.       Его голос снова прерывается на мгновение, и он такой тихий:       — Почему ты слушаешь её, а не меня?       — Это не о—       — Я хотел умереть, знаешь, — Дазай не уверен, что он вообще говорил это вслух раньше. Сказать эти слова не похоже на признание в каком-то большом секрете. Не тогда, когда он говорит это ей. Говорить о подобном с Фукузавой было облегчением, будто он так долго носил с собой маленький секрет с чувством вины, и в конце концов он просто отпустил его. — Я до сих пор иногда хочу.       Сейчас он просто чувствует пустоту.       — ...Милый—       Затем перед ними обоими встаёт выбор.       — Ты мне веришь?       Её молчание длится долго, и каждое мгновение причиняет боль. Это то ужасное, одинокое чувство. Твоя мать — это единственное место, где любовь должна быть данностью, безусловностью—       Но для Осаму это всегда было не так.       — ...Ага, хорошо, — он не звучит уязвимо. Он не хочет давать ей это. Больше нет. — Пошла ты.       — Пожалуйста—       — Я знаю, что тебе никогда особо не было дела до того, чтобы быть матерью, так что это должно быть облегчением: у тебя больше нет сына.       Её ответный всхлип не кажется фальшивым или манипулятивным, но у него не осталось ни сострадания, ни терпения к ней.       Она использовала всё. И у него ничего не осталось.       — Если ты ещё раз придёшь в этот дом, я обращусь в полицию.       Он вешает трубку и только тогда понимает, что у него дрожат руки.       Они медленно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, оставляя отметины, и с этой короткой вспышкой боли приходит какое-то удовлетворение.       Он делает медленные, прерывистые вдохи.       Блять.       Его пальцы беспокойны, разрушительны, слегка дёргая бинты вокруг правого запястья.       Нет.       Его зубы болят от того, как крепко он их сжимает, глаза плотно закрыты.       Мы больше этого не делаем.       Тогда его взгляд опускается на экран телефона, и он уже видит, что она перезванивала ему дважды, и—       С внезапной вспышкой ярости он просто швыряет телефон из рук, наблюдая, как тот исчезает в темноте, приземляясь где-то на подъездной дорожке с удовлетворительным хрустом.       По крайней мере, когда он купит новый, у неё не будет этого номера.       Возвращаться в постель — плохая идея, особенно когда он так взвинчен. Потому что Чуя будет винить себя.       Вот так он оказывается в гостиной, устроившись на диване с гитарой, перекинутой через ноги, и уставившись в потолок, бездумно перебирая пальцами струны.       И Фукузава был прав.       Записывать вещи приносит больше пользы, чем просто сказать кому-то, что тебе не всё равно.             "Пожалуй, я сделал достаточно,             твоё любимое дитя повзрослело".       Этот гнев — он был там долгое время. Он начался не сегодня и не с обеда несколько недель назад.       Дазай знает, когда это началось. Даже если прежде он никогда не хотел признаваться в этом.             "Может, этот трофей — вовсе не настоящая любовь".       Это началось, когда ему было двенадцать лет, он пришёл домой и обнаружил грузовик для переезда на подъездной дорожке.             "И с ним или без него я как-нибудь справлюсь?".       Потому что вместо того, чтобы что-то объяснять или утешать его, сделать что-нибудь, чтобы раскол их семьи показался менее ужасным...             "Первый раз в жизни я вижу себя разбитым".       Она попросила Осаму помочь ей собрать вещи.       Он не знает, почему ничего не сказал тогда. Он не знает, почему, потому что тогда он был так чертовски напуган, так зол, но...       Но он понимает это сейчас.       Он чувствовал, что может злиться только на неё или на Мори, но не на них обоих.       Ненавидеть отца казалось естественным результатом того, что произошло. Ненавидеть её? Это была ужасающая перспектива.       Но сейчас он знает —             "Но несомненно достойным любви".       Дазай не заслужил этого. Он знает, что родители не идеальны. Что они все время совершают ошибки, но... её ошибки не ощущаются невинными, они ощущаются выбранными.             "И наконец я вижу себя".       Его пальцы сжимают ручку так крепко, что он не понимает, как она не сломалась.             "Неукротимым и ошеломлённым".       И, как он уже сказал, Фукузава был прав.             "Это запутанная история, которую мне стыдно рассказывать".       Иногда ты пишешь вещи не для того, чтобы сказать что-то другим людям.       Ты пишешь их, чтобы сказать это себе.       У двери раздаётся слабый скрип, заставляющий его вздрогнуть, и он видит Ацуши, стоящего в дверном проёме с торчащими во все стороны волосами, потирая глаза.       — Осаму-нии?       Дазай захлопывает блокнот и откладывает гитару в сторону.       — Приветик, Суши, — он прочищает горло, пытаясь скрыть любые признаки эмоций — и немного терпит неудачу. — Почему ты не спишь в такое время?       — Мне захотелось пить, — объясняет мальчик, зевая. — А потом мне показалось, что я слышу твою гитару, и я...       Дазай слегка улыбается, поднимаясь со слабым стоном, и вытягивает руки над головой, прежде чем пересечь комнату, чтобы взъерошить чужие волосы.       — Захотел проверить, как я?       Ацуши слегка смущённо кивает.       Рука Дазая задерживается на мгновение, и ему хочется предложить что-то более утешительное. Ему хочется, чтобы он мог изобразить весёлый настрой, но он не может выдавить ничего, кроме усталой улыбки.       — Со мной всё в порядке, приятель. Погнали, сейчас слишком поздно, чтобы ты не спал.       — Я знаю... — вздыхает тот, позволяя увести себя наверх.       Только когда они возвращаются в его комнату, и Дазай собирается уложить его обратно, мальчик останавливается, поворачивая голову, чтобы посмотреть на него.       — Осаму?       Дазай потирает шею тыльной стороной ладони, будучи совершенно измученным прошедшим днём.       Чего он не ожидал, так это того, как его младший брат обхватит его руками за талию, крепко обнимая, уткнувшись лицом в его живот.       — Я люблю тебя!       И Дазай не может сказать вам, почему, но...       Что-то в этом его душит.       — ... — его руки медленно обвиваются вокруг брата, и объятие, которое Дазай предлагает ему в ответ, абсолютно яростное. — Я тоже люблю тебя, Ацуши.       Уложить Ацуши обратно в постель не занимает много времени, и ещё меньше времени занимает то, как Дазай возвращается в свою собственную кровать, притягивая своего парня к себе.       Чуя не просыпается, но ясно чувствует, что Дазай здесь, поэтому он переворачивается и тянется к нему во сне. И когда они переплетаются вместе, а Дазай утыкается лицом в шею Чуи, обхватив руками его спину...       Всё остальное кажется не имеющим значения.       Потому что как оно вообще может?