Everything or Nothing

Phillip Phillips — Gone, Gone, Gone

      Последующие недели проходят за сооружением крепостей из подушек, просмотром фильмов с Ацуши, выходами в поход на задний двор, приготовлением плохо украшенного сахарного печенья вместе на кухне — простые вещи, вещи, которые Чуя всегда принимал как должное в своём собственном детстве...       Но для Дазая и Ацуши всё это ново, и даже Мори участвует в украшении печенья, управляя пакетом с глазурью с хирургической точностью, и Дазай сомневается, что вообще видел своего отца таким счастливым, пока тот рисует идеальные кандзи на печенье, в то время как Ацуши восклицает с благоговением.       И часть его хотела бы, чтобы это лето могло тянуться вечно, и чтобы любые изменения, происходящие в их семье (потому что всё действительно меняется), могли быть постоянными, но...       Но ничего не вечно.       Поначалу это происходит медленно. Плохие дни встречаются несколько чаще, чем хорошие. По утрам Чуя задерживается в постели немного дольше. Круги под глазами становятся чуть темнее.       Затем появляется кашель.       Вначале он редкий, сухой — такой, с которым рыжий может справиться, просто держа рядом бутылку с водой.       К концу недели тот становится постоянным.       Он делает, что может, прячет его за рукой, а иногда просто пытается сдержать, пока не посинеет, но от этого всегда становится только хуже.       Дазай наблюдает. Он беспокоится. Он просыпается ночью, просто протягивая руку, чтобы проверить чужой пульс, чтобы убедиться, что он в порядке.       И в течение последней недели Чуя изо всех сил цепляется за каждую оставшуюся частичку силы, подталкивая себя, когда может, молча боясь, что если будет действовать слишком слабо, Мори перенесёт операцию. И он знает, что должен с нетерпением ждать её, чтобы всё закончилось, но...       Но последний симптом, и тот определённо самый изнурительный, — это воспаление.       Это незаметно невооруженным глазом, потому что у Чуи изначально не было больших ног, но по мере того, как его кровообращение ухудшается, они начинают опухать и болеть.       И это не то ноющее опухание, которое появляется у некоторых женщин во время беременности, когда они могут просто поднять ноги, и это становится немного лучше, нет.       Чуя не может стоять, не может ходить, не выражая очевидной боли.       Он пытается скрыть это, задерживаясь в постели после того, как Дазай встаёт, или просто не поднимается со стула, пока комната не опустеет. Это кажется надёжным планом, пока Мори не ловит его на том, что он изо всех сил сдерживает слёзы, пытаясь выйти с кухни.       И это стало последней каплей.       Это также стало моментом, когда Чуя наконец увидел дату своей операции, написанную красной ручкой: двадцать первое июня. Через два дня.       Чуя прикусил губу, одной рукой крепко обхватив себя, и уставился на лист.       — Это не может подождать ещё немного..?       Мори мотает головой, постукивая ручкой по страницам ежедневника.       — Мы дали твоему телу столько времени на восстановление, сколько могли, и твоё состояние... — он делает паузу, и Чуя надеется, что он выразится деликатно, но... — быстро ухудшается.       Очевидно, Мори этого не делает.       Чуя знает, что это его лучший шанс. Он также знает, что шанс небольшой, и он просто—       Он крепко зажмуривается.       — Когда я должен вернуться в..?       Мори закрывает ежедневник и прячет ручку обратно в нагрудный карман.       — Сегодня вечером мы снова вписываем тебя.       Блеск.       Чуя не уверен, то ли Дазай просто ослепительный оптимист, то ли он просто знает что-то, чего не знает сам Чуя, потому что тот не выглядит ужасно напряжённым, собираясь в больницу.       — Дазай...       — М-м?       — Ты же понимаешь, что тебе не обязательно ночевать в кабинете отца, пока я там, верно?       Его парень тормозит там, где он складывает одежду в сумку, наклоняясь, чтобы поцеловать Чую в лоб.       — Не начинай.       — Но—       Дазай целует его в щёки.       — Не-а.       — Я—       В нос.       — Не бывать.       — Ты ведёшь себя нелепо—       Медленный, затяжной поцелуй — тот, что до сих пор заставляет желудок Чуи делать сальто назад, даже сейчас.       — Смирись с этим.       Ацуши совсем не понимает, но они пытаются.       — ...Почему вам нужно уехать?       Чуя прикусывает губу, пытаясь сделать вид, что не слишком сильно опирается на Дазая, когда они идут к машине.       (Было предложено инвалидное кресло, но Чуя сказал, что он скорее умрёт.)       — Я не очень хорошо себя чувствую... и твой папа и другие врачи в больнице постараются помочь мне поправиться, хорошо? — Чуя устало улыбается, наклоняясь, чтобы погладить мальчика по голове.       — Но дедушка тоже только что лёг в больницу—       — Тут всё не так, оки? — Дазай обрывает его, осторожно сажая Чую в машину. — Ты можешь навестить нас через пару дней.       Это не очень удовлетворительный ответ, но этого достаточно, чтобы утешить ребёнка на данный момент.       Чуя спит большую часть поездки, и акт доставки его в больницу ощущается как что-то из шпионского фильма: машина заезжает на цокольный этаж, чтобы никто из прессы не мог видеть...       И Чуя возвращается туда, откуда начал.       В больничные штаны, толстый браслет с идентификатором личности на запястье, и с дополнительным кислородом, поступающим через трубку, приклеенную под его носом.       Его отец и сестра должны приехать на следующий день, как раз к тому времени, когда его анестезируют, но...       Таинственный новый благодетель Чуи прибывает как раз вовремя, чтобы выписать чек, и Дазай так же озадачен этим, как и все остальные.       — Доктор Мори! Приятно познакомиться, старина, — американец сидит в костюме в тонкую полоску и шёлковом галстуке, и вид у него такой, словно он вот-вот пойдёт на важную деловую встречу, а не... что бы это ни было. — Я уверен, что этого достаточно, чтобы покрыть счёт, верно? — спрашивает блондин, вырывая чек и протягивая его.       — ...Да, — медленно соглашается Мори, переводя взгляд с Фрэнсиса на Дазая, затем на Чую. — ...Откуда вы двое знаете друг друга, поточнее?       Чуя и Фрэнсис некоторое время смотрят друг на друга, прежде чем блондин легкомысленно выдвигает:       — Мы провели несколько часов вместе в гостиничном номере в Лондоне, — у Дазая почти сразу же волосы встают дыбом, и тот фыркает. — Расслабься. Он съел немного мороженого и выпил бутылку шампанского за десять тысяч долларов.       — И это вызвало... — Мори выглядит растерянным. — Дружбу?       — Мы всё это время играли в слова, — предлагает Чуя, устало поднимая телефон.       — И он давал мне советы насчёт моей дочери, — он бросает взгляд на Мори и пожимает плечами, — Ты же знаешь, как ведут себя эти подростки... в любом случае, когда он позвонил, я был рад помочь.       Как ни странно, похоже, что способность Чуи быстро заводить друзей не ограничивается только семьёй Нацумэ.       Прошло ещё несколько часов, прежде чем они остались одни. Чуя сидит в постели, подтянув колени к груди, теребя края рукавов и глядя на часы.       22:37.       Наблюдать за тем, как меняются цифры, больше похоже на таймер бомбы, ожидая взрыва.       — Тебе надо поспать, — мягко напоминает ему Дазай, сидя в кресле рядом с кроватью, и Чуя фыркает, качая головой.       — Ага, сомневаюсь, что засну в ближайшее время.       — Так нервничаешь?       Его молчание является достаточным ответом, и Дазай вздыхает, поднимаясь со своего места, чтобы сесть на край кровати. Он протягивает руку, чтобы убрать волосы Чуи с его лица.       — ... — Чуя медленно отворачивает голову, тяжело сглатывая. — Можно и так сказать.       Дазай хмурится, пытаясь повернуть голову Чуи назад, чтобы посмотреть ему в лицо, но рыжий вырывается из его хватки.       — Что такое?       Чуя прикусывает губу, глядя в сторону.       — Всё... — его плечи слегка сутулятся. — Всё нормально.       — Очевидно, что нет, — бормочет Дазай, подтягивая ногу, чтобы придвинуться ближе, — Я думал, мы разобрались с этой дичью про коммуникацию?       Рыжий вяло фыркает, но не более того.       Не то чтобы он не думал об этом раньше. Именно по этой причине он так не решался рассказать Дазаю правду о своём состоянии с самого начала.

// «Что, если ты не выживешь?» //

      Но с тех пор, как мать того вытащила это на поверхность, он снова об этом думает.       — Ты когда-нибудь жалел... — Чуя изо всех сил пытается сформулировать это, стараясь, чтобы это не звучало жалко.       — ... — Дазай поднимает бровь. — Когда-нибудь жалел о чём?       Чуя поджимает губы, очень стараясь не показать тревогу и печаль.       — ...когда-нибудь жалел, что встретил меня?       — ...Чуя.       — Я серьёзно.       — Но ты же знаешь, что я—       — Я знаю, что ты любишь меня, — тихо говорит Чуя, обхватив себя руками.       — Тогда как ты можешь так говорить?       Он раздражённо трёт глаза, стараясь не шмыгать носом слишком громко.       — Потому что... потеря мамы погубила моего отца, и я просто не хочу—       — Я не собираюсь тебя терять.       — Дазай, я понимаю, что ты не хочешь об этом думать, но—       Дазаю наконец удаётся повернуть его лицо, и когда их глаза встречаются, Чуя сомневается, что он когда-либо видел кого-то настолько решительным.       — Помнишь, что я сказал тебе тем вечером после интервью?       Губы Чуи слегка дрожат.

// «Не важно, где я, или что делаю...» //

      Чуя не может удержаться и наклоняется к чужой руке, его глаза щиплет.

// «Ты всегда будешь рядом.» //

      Он слегка горбится, и этого достаточно для Дазая, чтобы передвинуться, пока он не садится в кровати рядом с Чуей, обнимая его и притягивая к себе.       — ...Я хочу быть рядом, — тихо признаётся Чуя, его голос дрожит.       Дазай кладёт подбородок ему на макушку, поглаживая его спину.       — Ты будешь.       — Но—       — Если бы ты мог отправиться в любую точку мира прямо сейчас, где бы ты хотел быть?       Чуя прикусывает губу.       — Я не... Осаму, какой в этом смысл?       — Просто скажи мне. Где угодно?       — ... — Чуя прислоняет голову к груди Дазая, слушая, как бьётся чужое сердце под ухом. — ...В Норвегии.       Дазай немного удивлён этим.       — Почему?       — В это время года можно увидеть северное сияние, — бормочет Чуя, переводя взгляд на окно. — Мне всегда хотелось посмотреть на него.       — ...У тебя есть заметка об этом?       Рыжий устало улыбается, но улыбка не доходит до его глаз.       — Клянусь твоей задницей, что есть.       — Ну... — Дазай прижимает его к себе, целуя в висок. — Мы съездим.       — Мы не можем—       — Ещё как можем, как только ты поправишься.       — ... — Чуя ничего не говорит на это, он просто утыкается лицом в грудь Дазая, так что тот не может видеть выражение его лица.       Дазай вздыхает, поглаживая пальцами его спину, потому что ясно, что ничего из этого не работает, и это определённо не помогает Чуе уснуть.       — Знаешь, я собирался сохранить это на потом, но...       Он чувствует, как Чуя с любопытством шевелится напротив него, и улыбается.       — ...Сохранить что?       — Я написал кое-что для тебя.       Ответный зубец на кардиомониторе заставляет его улыбаться ещё шире.       — Ты мне покажешь?       — Ты попытаешься поспать?       Чуя издаёт раздражённый стон, но кивает.       — Ты хочешь, чтобы я взял гитару и устроил небольшое представление, или—       — Заткнись, — рыжий фыркает, прижимаясь ближе. — Просто обними меня.       Это Дазай может сделать.       И когда Чуя полностью прижимается к нему, закинув ноги на его колени, пока тот баюкает его в своих объятиях, губы Дазая прижимаются к его уху.       Чуя всегда боялся уйти во сне. Или того, что его последние воспоминания будут о незнакомцах, которые везли его в операционную.       Но это то, что между ним и Дазаем всегда было общим.       Для людей их возраста они оба провели слишком много времени, думая о своих последних мгновениях на земле. Причины этого были совершенно разными, но...       Голос Дазая низкий рядом с его ухом, слегка огрубевший от чувств.             "Когда жизнь поставит тебя в трудную ситуацию, уже вечером я буду у твоей двери, если тебе нужна помощь...".       Чуя думает, что если это будет последнее, что он когда-либо услышит, то это и хорошо.             "Я выключу все фонари в городе, я солгу, обману, буду просить милостыню и давать взятки".       Глаза Чуи горят, в них плывут слёзы, которые он не может выпустить, а рука Дазая крепко прижата к его спине, словно якорь, когда он чувствует себя полностью потерянным в течении.             "Если враги соберутся у твоих дверей, я уведу тебя подальше от них, если тебе нужна помощь".       Чуя говорил ему раньше — по крайней мере, он почти уверен, что говорил, а если нет, то Дазай должен знать...             "Если твоя надежда висит на волоске, я разделю с тобой страдания, чтобы тебе стало лучше".       ...это был лучший год в жизни Чуи.       Даже те части, которые, как ему казалось, он ненавидел.             "Дай мне повод надеяться, что ты бы сделал для меня то же самое".       Споры с ним из-за разделения комнаты путём клейкой ленты. Группировка панини. Даже когда ему разбили сердце, и он выплакал все глаза.             "И я сделаю это для тебя, для тебя...".       Потому что во время этого года также можно было красться по улицам Парижа. Не спать всю ночь, разговаривая. Песни о любви. Поцелуи под дождём, и...             "Детка, я не живу дальше. Я продолжаю любить тебя с тех пор, как ты ушёл".       ...и иногда люди могут совершенно удивить вас, наилучшим образом.       Пара слёз скатывается по его щекам, они тихие, не от грусти, не от счастья, он просто поражён.             "Ты никогда не будешь спать один, я продолжаю любить тебя с тех пор, как ты ушёл...".       Чуя чувствует себя таким чертовски эгоистичным, будучи таким счастливым, слыша его слова. Он знает, что это несправедливо, что у Дазая впереди целая жизнь, а у Чуи—              "И ещё дольше с тех пор, как ты ушёл, ушёл, ушёл...".       У Чуи, возможно, нет.       Но он не хочет, чтобы Дазай двигался дальше, даже если это то, чего он должен хотеть, если он действительно его любит.       И он любит, он любит его так чертовски сильно, но—             "Ты — моя опора, мой фундамент, ты — мой костыль, когда ноги перестают двигаться...".       Он не хочет, чтобы Дазай женился на какой-то безликой незнакомке, растил детей, которые никогда не узнают его по-настоящему. Он не хочет, чтобы у Дазая было такое будущее, не потому, что Чуя хочет, чтобы тот был несчастным, а потому, что—             "Ты — мой рывок на старте, моё сердце, ты – мой пульс, который мне всегда необходим...".       Чуя хочет сделать всё это вместе с ним. Он хочет быть рядом. И—       Оглядываясь назад, он уверен, что его собственная мать тоже хотела бы быть здесь ради всего этого.       И он хочет злиться, не уходить в тень в эту прекрасную ночь, взбеситься против умирающего света и всей этой чуши, но—             "Ты — мой пульс, который мне всегда необходим...".       Но как бы это всё ни было несправедливо, в объятиях Дазая ощущается безопасность, его голос успокаивает, а Чуя так устал.             "Словно барабан, детка, никогда не переставай звучать...".       Он погружается в звук голоса Дазая, сердцебиение того, слова эхом отдаются в его голове, успокаивающие, но приносящие боль.             "Словно барабан, моё сердце никогда не перестанет биться для тебя...".       Он не слышит, как голос Дазая начинает колебаться после того, как он погружается в сон, пальцы того дрожат в волосах Чуи.             "С тех пор, как ты ушёл, ушёл, ушёл...".       Он так крепко обнимает Чую в эту ночь, его руки дрожат, а слёзы капают на рыжие волосы.       Я не собираюсь тебя терять.             "...Я продолжаю любить тебя с тех пор, как ты ушёл, ушёл, ушёл".

___________________________

      В кои-то веки Чуя просыпается первым в это утро, бледный солнечный свет струится через окно его больничной палаты.       Дазая здесь нет, что неудивительно — его обычно выгоняют, когда утренняя медсестра делает обход в четыре часа утра. Он, наверное, на диване в кабинете Мори.       Чуя переводит взгляд на часы.       Семь утра.       Значит, у него осталось около трёх часов. Даже один, прежде чем как кто-то появится, чтобы помочь с подготовкой к операции. И есть ещё один человек, с которым Чуе действительно нужно поговорить.       К счастью, он близко.       В больнице Мори есть своё онкологическое крыло, но для пациентов, которые, как правило, немного более высокого профиля, есть частные апартаменты.       И когда Нацумэ Сосэки просыпается, он обнаруживает, что у него посетитель.       Маленький тощий посетитель, что сидел у окна, подтянув колени к груди.       — ...Ты доведёшь свою медсестру до сердечного приступа, знаешь.       Чуя пытается изобразить смех, но получается не особо убедительно.       — Она мне всё равно не очень нравилась.       — Оу?       — Флиртовать с Осаму на моих глазах не очень в моём вкусе.       — Ах, — Нацумэ устало улыбается, подёргивая пальцами под лабиринтом проводов. — Он, наверное, наслаждается вниманием, этот маленький—       — Так строги к нему, — Чуя тихонько прищёлкивает языком. — Какой жестокий старик.       Это вызывает тихий смех у Нацумэ, который медленно превращается в хриплый кашель.       — ...Сегодня тот самый день, верно?       Чуя с трудом сглатывает, чувствуя, что в горле невероятно сухо.       — Через пару часов.       — ... — Нацумэ изучает его взглядом, делая глубокий вдох. — Как ты себя чувствуешь?       Костяшки пальцев Чуи побелели, пальцы дрожат там, где они сжимают его колени.       — ...Мне страшно, — прошептал он, его глаза наполнились слезами.       — Ох, парень, — вздыхает Нацумэ. — Я знаю.       — Я просто... — Чуя быстро вытирает глаза, но слёзы продолжают течь. — Я не готов.       Отрицание долгое время было отличным инструментом. Притворяться, что ничего из этого не было реальным. Что всё это было хорошо и далеко. Даже если где-то на задворках его сознания страх всегда был там.       Когда оно меня настигнет?       — Здесь нечего бояться, Чуя, — говорит Нацумэ, его губы бледные, слегка потрескавшиеся.       Чуя недоверчиво мотает головой.       — ...Значит, вы просто смирились с этим?       — О... — старик качает головой. — Нет, вовсе нет. Я... — он слабо улыбнулся. — Я был политиком, помнишь? У меня есть сожаления.       Чуя фыркает.       — Вы даёте политикам очень плохую репутацию.       — Ну... — Нацумэ вздыхает. — Если бы я мог отдать тебе все свои годы, ты бы, наверное, использовал их лучше.       Чуя ничего не говорит на это — потому что он отдал бы всё, чтобы иметь столько времени, но... возможно, ему так не повезёт.       — Но я имею в виду, и я уверен, что ты уже заметил... — Нацумэ смотрит на него с непроницаемым выражением лица. — Никто никогда не исчезает по-настоящему.       Лицо Чуи опускается в его руки, и он изо всех сил старается плакать тихо, что является той ещё задачей.       — Я уверен, ты ощутил это со своей матерью.       Да. И после потери жены, брата, бесчисленных друзей за эти годы, он уверен, что Нацумэ тоже это знает.       — Но, — старик улыбается, в изнеможении откидывая голову на подушку, — Я не думаю, что ты умрёшь, Чуя Накахара.       Чуя вытирает нос, смаргивая слёзы на глазах.       — ...Нет?       — Нет.       — Откуда вы можете знать?       — Потому что, — Нацумэ закрывает глаза, пытаясь не заснуть, но в эти дни разговоры истощают его. — Я вырастил чертовски хорошего врача.

__________________________

      Ему удаётся поговорить с отцом и сестрой наедине, обнять их на всякий случай, а потом его забирают на подготовку к операции. Сначала его заставляют принять душ, потом ставят капельницу и укладывают на одну из передвижных каталок, где он вынужден смотреть прямо на люминесцентные лампы над головой, щурясь от яркого света.       — Эй, — устало окликает он, заметив в углу Мори, завязывающего хирургическую шапочку. — На этот раз действительно проверьте, нормально ли выглядят мои внутренности, ладно?       Хирург останавливается, тихо фыркая.       — Думаю, моя любимая вещь в общей анестезии — это то, что она заглушает все плохие шутки.       — Значит, вы не посмотрите?       — Я посмотрю, малец, ради всего святого...       И последний человек, с которым он разговаривает, и который перегнулся через край кровати Чуи, пока анестезиолог готовится — это Дазай.       Его пальцы гладят щёку Чуи, и он выглядит спокойным, глядя на него сверху вниз. Чуя не понимает, как он может быть таким спокойным—       — Прекрасен.       Чуя закатывает глаза, мотая головой.       — Заткнись, они заставили меня надеть дурацкую сетку для волос—       — Ты поверишь мне, если я скажу, что тебе действительно идут сетки для волос?       Вопреки всему, Чуя пытается подавить улыбку.       — Заткнись—       — Нет, правда, я открываю для себя новообретённый кинк на буфетчиц.       — Серьёзно? — Чуя посмеивается, мотая головой, — Это может быть последний разговор, который у нас когда-либо будет, и ты хочешь, чтобы последнее, что ты скажешь мне, было признание в твоём кинке на буфетчиц?       Цель состоит в том, чтобы вызвать смех, но улыбка Дазая меркнет.       — ...Нет, — бормочет тот, медленно скользя большим пальцем по челюсти Чуи. — Наверное, нет.       — ... — Чуя обводит взглядом помещение, и он знает, что технически ему это не позволено, но... ему просто всё равно.       Дазай слегка вздрагивает от удивления, когда Чуя хватает его за затылок, дёргая вниз—       А затем их губы прижимаются друг к другу, и это не что иное, как отчаяние. Боль, любовь, как будто они оба пытаются втиснуть так много в одно прикосновение, так много вещей, которые им может не представиться случая сказать, но—       Медсестра окликает их, и они отрываются, прижимаясь лбами друг к другу, пока Чуя переводит дыхание.       — Эй, — шепчет рыжий с нарастающей срочностью, слыша шаги операционной команды, идущей по коридору, его пальцы сжимают волосы Дазая.       — Да?       — Л-люблю тебя, Осаму, — он решает, что если и будет выбирать свои последние слова, то эти не хуже других.       Дазай смаргивает слёзы с глаз, отстраняясь, и крепко сжимает руку Чуи, когда один из врачей надевает дыхательную маску на его лицо. Он наблюдает, как глаза того закрываются, когда они начинают вводить ему анестезию.       И последнее, что он слышит, последнее, что он когда-либо хотел услышать, это —       — Я тоже люблю тебя, Чуя.       А затем — ничего.       И это не так уж плохо.