Everything or Nothing

      Сама операция должна длиться три часа, максимум четыре.       Большую часть времени Дазай проводит в приёмной, сгорбившись и уставившись на свои руки.       Он никогда не был религиозным человеком. Это нормально для Японии, но хреново в подобных случаях. Он знает, что отец Чуи воспитал того католиком, но он, бляха, не знает ни одной молитвы, которую можно предложить. Это больше похоже на то, как если бы он... просто выбросил свои мысли в пустоту, безмолвно умоляя какую-то высшую силу, в которую он на самом деле не верит, но должен попытаться.       Потому что что ещё он может сделать в этот момент?       Он не знает, как долго сидит так, уставившись на свои раскрытые ладони, молча прося о чём-то, когда он даже не знает, с кем говорит, когда чувствует, что кто-то садится рядом с ним.       — ...Я не просил тебя приходить, — вполголоса говорит он, не поднимая глаз.       — Я... — Одасаку вздыхает, как обычно, с трудом подбирая слова. — Я знаю, что ты не просил, но...       — Но что?       — ...Я знаю, после того, что я сказал тебе в прошлый раз, мы... — Ода опускает голову, его руки плотно прижаты к ногам. — Я понимаю, почему ты не хочешь видеть меня здесь, но...       Зрение Дазая слегка расплывается, руки дрожат.       — ...Я подумал, что мой младший брат может нуждаться во мне.       Дазай не перестаёт волшебным образом злиться. Он всё ещё злится, но...       Он заваливается на бок, пока его голова не упирается в плечо брата.       Он нуждается в нём.       — Это ведь не потому, что ты чувствуешь вину, верно?       — Нет, нет... ну, то есть я чувствую вину, но... — Ода прикусывает губу. — Я должен был быть рядом в прошлый раз.       Дазай моргает, пытаясь понять.       — ...Что?       — В апреле, когда он лежал в больнице в первый раз, ты звонил мне.       — А, — Дазай хмурится, рефлекторно отмахиваясь, — Ты, наверное, был на работе.       — Не делай этого, — бормочет Одасаку, отводя взгляд.       — ...Делать что?       — Искать оправдания для меня... — Ода вздыхает и мотает головой. — Я много думал об этом.       Даже сейчас уголки губ Дазая устало приподнимаются.       — О нет.       Одасаку хмурится, но в его глазах мелькает нежность.       — Серьёзно, ты всегда это делаешь.       — Что?       — Предполагаешь, что ты худший человек, которого ты когда-либо знал, — объясняет Ода, глядя прямо перед собой, когда Дазай заваливается на его бок. — Делаешь это очень лёгким оправданием для того, когда все хреново с тобой обращаются.       — Ты не—       — Потому что ты можешь сказать себе, что заслуживаешь этого, — Одасаку опускает взгляд на свою обувь. — И я так делал.       Между ними повисла тишина, и Дазай больше не пытается это отрицать. Он уже обвинял его в этом тем вечером, на катке.       Он вроде как знал.       — Я не... — Ода с трудом сглатывает, заставляя себя произнести это. — Я стараюсь, Осаму, но... Я не всегда отличный парень.       — Ну, не знаю... — Дазай прикусывает губу, слабо улыбаясь. — Если бы ты спросил меня, когда мы были маленькими, я бы сказал всем совсем другое.       — А сейчас?       Дазай пожимает плечами, его взгляд опускается на пол.       — Ты же знаешь, что я никогда не смогу ненавидеть тебя.       Они оба знают.       — Я... — Ода делает глубокий вдох. — Я знаю, что подвёл тебя. Много раз. Но особенно, когда ты рассказал мне о ней.       — Одасаку—       — И я, вероятно, заслужил бы это, если бы ты никогда больше не разговаривал со мной, но...       Это вроде как первый раз, когда Дазай когда-либо слышал, чтобы кто-то действительно признал то, что произошло, не заставляя это звучать таким образом, будто это было не так.       — Я всегда буду хотеть поговорить с тобой, — вполголоса отвечает Дазай, протягивая руку, чтобы без особого энтузиазма шлёпнуть старшего брата по затылку. — Понял?       — Понял.       Дазай сейчас почти не разговаривает, и Ода понимает, почему, но это не мешает ему поднять ещё одну тему.       — Есть ещё кое-что.       — ...Что?       — Ну... — Ода откидывается назад и поворачивает голову, чтобы иметь лучший обзор на брата. — Я думаю, что бы ни случилось сегодня, тебе стоит уехать отсюда.       Дазай моргает, не понимая.       — ...Чего?       — Мы оба знаем, что отец заставил тебя поступить в Тодай, ты не хочешь быть там. И дедушка, очевидно, собирается оставить тебе что-то, так что... — Одасаку пожимает плечами. — Я просто... ты должен делать то, что ты хочешь делать.       — Я... — Дазай пытается переварить услышанное. У него был слабый план того, что он хотел делать, если Чуя выкарабкается, но это всего лишь одношаговый план. Не супер продуманный.       А если у Чуи не получится? Он отказался даже думать о таком исходе.       — А как же Ацуши?       — Я буду рядом, чтобы присмотреть за ним, — успокаивает его брат.       — А мои родители?       — Честное слово, Осаму... — Одасаку качает головой, тяжело вздыхая, — Ну их нахер. Просто... — Дазай потрясён уровнем эмоций в голосе своего брата. — Я очень соскучился по тому, чтобы видеть тебя счастливым.       И теперь Дазай тоже немного задыхается.       — Тогда тебе следует почаще видеть меня рядом с Чуей.       Это вызывает лёгкую улыбку на лице Оды.       — Я бы с радостью.       — ...Итак, что я понимаю из этого, — Дазай откидывает голову назад, — Ты хочешь, чтобы я вступил в клуб "разочарования семьи"?       — Дазай... — Ода мотает головой с ласковой улыбкой, протягивая руку, чтобы взъерошить его волосы. — Ты никогда не станешь членом этого клуба.       — ...Почему?       — Потому что, — Ода обнимает брата одной рукой, — я всегда горжусь тобой.       Уже не в первый раз за этот день Дазай ловит себя на том, что задыхается.       И, наконец... чувствует себя не таким одиноким.

_________________________

      Чуя дрейфует между снами и ничем. Иногда он знает, что это не реально, а иногда всё кажется таким... близким.       Некоторые из этих снов — воспоминания, другие просто... причиняющие боль "что, если", наркотически вызванные грёзы о будущем.       И вот, наконец, сон переходит во что-то более прочное, что-то такое, что кажется реальным.       Он медленно моргает, его глаза привыкают к солнечному свету, мягкому покачиванию и толчкам под ним, слабый несущийся звук покалывает его уши, и когда взгляд фокусируется, он обнаруживает, что смотрит на ряды сидений, где пассажиры кладут свой багаж на верхние полки, прежде чем отойти с прохода.       Сначала Чуя задаётся вопросом, не оно ли это, но затем—       Он понимает, что это тот же самый поезд, на котором он ездил каждое лето с родителями — их пересадка на пути в Ниццу на каникулы.       Его голова резко поворачивается в сторону, он с надеждой смотрит на соседнее сиденье, но...       Оно пустое.       Он судорожно сглатывает, прижимая ноги к полу, его кроссовки скрипят по тонкому ковру с пластиковой подкладкой. Те же самые красные конверсы, которые были у него в начальной школе.       Он встаёт с кресла, пробираясь по проходу мимо взрослых, возвращающихся из уборных, и вытягивает шею, пытаясь разглядеть кого-нибудь знакомого.       — Ты потерялся, милый?       — Где твои родители?       — Кому-нибудь позвать проводника?       Подобные шепотки сопровождают его, когда он идёт между вагонами, а за окнами купе мелькает сельская местность.       Он продолжает переводить взгляд на всё вокруг, ища что-нибудь успокаивающее, что-нибудь, что он может узнать, а затем—       А затем в проходе, ближе к передней части вагона, он видит длинные тёмные волосы... и знакомый сарафан. Зелёный, с синим цветочным узором, и его сердце сжимается в груди.       Его движения становятся всё более отчаянными, и, конечно, именно тогда поезд становится необъяснимо переполненным, до такой степени, что он пробирается сквозь массу тел, борясь за то, чтобы двигаться вперёд, даже когда он так устал, и его сердце колотится в груди.       И он так расстроен, потому что почему все стоят у него на пути? Неужели они видят, что он пытается найти свою... добраться до своей—?       — Мам! — он вырывается из этой толпы, цепляясь пальцами за её юбку.       Она поворачивает голову, и глаза Чуи наполняются слезами.       — А вот и мой милый малыш, — она улыбается, обнимая его одной рукой, когда он прижимается к её ноге. — Что случилось?       — Я... — Чуя задыхается, рыдая открыто, бесстыдно, как могут только дети, — Я нигде не мог тебя найти!       — Ох... — она хмурится, убирая чёлку с его лица, и озирается вокруг в замешательстве. — Но я просто... мы были просто... — она обнимает его чуть крепче, и он улавливает знакомый цветочный аромат её духов. — А где твой отец и сестра?       — Я... Я не знаю!       Её глаза изучают поезд, и медленно, хотя и постепенно, до неё, кажется, доходит, и её руки сжимаются вокруг маленького мальчика, крепко прижимая его к себе.       — Я думаю, их ещё здесь нет, милый.       — Но... — Чуя смотрит на неё, слезы текут по его лицу, — Я думал, мы должны были поехать вместе?       — ... — мать гладит его по щеке, и у Чуи нет слов, чтобы описать печаль на её лице... и одиночество. Оно слишком обширно, слишком бесконечно, чтобы его можно было сжать в ограниченное число слогов. — Мне бы очень этого хотелось... но так получается не всегда.       Чуя не знает, что с этим делать, не понимает этого места — он просто знает, что он напуган и растерян, и ему не нравится, когда его мама выглядит такой грустной...       Фуку Накахара опускается на колени рядом с ним, и объятия, в которые она его заключает — яростные, выдавливающие из него дыхание.       — Я, — её голос звучит слабо, но решительно, — всегда любила тебя всем сердцем.       — Мам—?       Её челюсти сжимаются, и она прижимается лицом к его волосам.       — И когда-нибудь... мы поедем все вместе, хорошо?       У него внутри всё сжимается.       — Мам, я—       — Прошу прощения, сэр! — она выпрямляется, — У этого мальчика нет билета!       Разумеется, нет никакой массы людей, чтобы остановить проводника поезда, старого и седого, с суровым выражением лица, когда тот выжидающе смотрит на Чую.       — Это правда, сынок?       — Я... — лепечет он, роясь в карманах, потому что родители всегда разрешают ему самому носить билет, на случай, если он потеряется... но его там нет. — Я не понимаю, я—       — Ты знаешь правила, мальчик, — старик качает головой, протягивая руку и отрывая Чую от матери, поднимая на руки, и начинает нести его из передней части поезда. — Нет билета — нет проезда!       — Но... — Чуя сопротивляется, наблюдая за матерью из-за плеча мужчины, — Я не... это моя—! Опустите меня!       Другие пассажиры уважительно расступаются, чтобы они могли с лёгкостью пройти по проходу.       Чуя поймал себя на том, что истерически рыдает и бьёт проводника кулаком в спину, борясь изо всех сил.       — Я хочу к маме! — он кричит, перед глазами всё расплывается от слёз. — Отпустите меня, я хочу к маме!       Но хватка вокруг него железная.       Как раз перед тем, как двери купе закрываются, он видит её лицо, слёзы на щеках, она улыбается ему с самым горько-радостным выражением, которое мальчик когда-либо видел.       И он видит, как шевелятся её губы —             "Я люблю тебя, милый малыш".       А потом двери закрываются.       — Мама! — он судорожно всхлипывает, уткнувшись лицом в плечо проводника, повторяя эти слова снова и снова, но дверь больше не открывается, и поезд останавливается.       Входные двери разъезжаются, и он обнаруживает, как его высаживают на одинокую железнодорожную платформу, казалось бы, посреди ничего.       — Побереги слёзы, парень.       Чуя вытирает глаза, глядя на старика опухшими, полными слёз глазами.       Знакомое лицо улыбается ему в ответ, протягивая руку, чтобы взъерошить его волосы, прежде чем сойти с платформы.       — Всегда есть другой поезд.       Двери начинают закрываться, и всё это начинает поражать его.       — Подождите! — Чуя бросается вперёд, пытаясь остановить поезд, чтобы всё вернулось на круги своя, но—       Следует ослепительная вспышка света, затем эта погрузка, крики, шум, не очень отличающийся от поезда, идущего по туннелю, затем—       Затем—

_________________________

      Бип.       Всё болит.       Бип.       Его глаза кажутся сухими и почти слипшимися, но ему удаётся заставить их открыться, его ресницы трепещут, прежде чем он морщится и щурится из-за света над головой.       Бип.       Когда он морщит нос, то чувствует слишком знакомую дыхательную трубку, приклеенную снизу.       Бип.       Чуя тяжело сглатывает, шевеля пальцами, медицинская лента, удерживающая его капельницу, тихо шуршит, когда он это делает.       Бип.       На это, по ощущениям, уходит вся сила мира, но ему удаётся повернуть голову в сторону.       Дазай здесь.       Согнувшись, он полулежит на кровати Чуи, его рука свободно переплетена с рукой рыжего.       Пальцы Чуи дёргаются, и одного этого небольшого, почти незаметного движения достаточно, чтобы Дазай резко проснулся, сонно что-то бормоча себе под нос, начиная садиться—       И он выглядит ужасно.       Его глаза опухшие и покрасневшие, а из-за тёмных кругов под ними... если бы Чуя только что не видел его спящим, он бы подумал, что тот глаза не сомкнул. Кроме того, у него щетина вокруг рта и подбородка, что-то, что не могло появиться всего за один день, но—?       — П-привет, — хрипит Чуя, его горло болезненно пересохло.       Улыбка Дазая усталая и отчаянная, но искренняя.       — Приветик.       Чуя протягивает руку, дрожащую от напряжения, и как только Дазай понимает, что тот делает, он помогает ему, поднимая руку Чуи и прижимая её к своей щеке, закрывая глаза.       — Как долго я был без сознания?       Дазай обдумывает это, поворачивая голову и прижимаясь с поцелуем к чужой ладони.       — Около тридцати часов? Сегодня утром тебя перевезли из реанимации.       Пальцы Чуи слабо сжимают его щёку.       — Звучит, словно всё прошло гладко.       Дазай устало фыркает.       — Было несколько осложнений, да. Папа может рассказать тебе об этом лучше, чем я, но он... — он замолкает, и Чуя выпаливает следующее:       — Твой дедушка..?       — Я... — глаза Дазая слегка расширяются, и он выглядит искренне потрясённым. — ...Как ты узнал?       Вместо прямого ответа Чуя просто нежно сжимает свои пальцы, его губы складываются в печальное выражение.       — Осаму, мне очень жаль.       Дазаю почти хочется снова разразиться слезами, но после последних нескольких дней у него просто ничего не осталось.       — Мы знали, что это произойдёт, — полушёпотом говорит он, — Мы долго готовились к этому.       Но ты никогда не можешь быть по-настоящему готовым.       Чуя это прекрасно знает.       — Но я также счастлив, — добавляет Дазай, поворачивая лицо к ладони Чуи. — Это... сложно.       — ...'Саму?       — Да?       — 'Ди сюда.       Это слабо, и его губы сухие — но это всё равно на один поцелуй больше, чем Чуя думал, у него ещё когда-нибудь будет.       Мори приходит позже, выглядя таким же истощённым, сидя на краю кровати Чуи, пока просматривает карту вместе с ним.       — Прежде всего, — измученно улыбается доктор, — я подумал, что тебе будет интересно узнать, что твои внутренности выглядят вполне нормально.       — О, — Чуя слабо улыбается ему в ответ, качая головой. — Это довольно скучно.       — Единственный человек на моей памяти, который предпочёл бы иметь деформированные внутренние органы, — Мори фыркает. — Во время операции возникли некоторые осложнения — в основном, когда мы извлекали тебя из аппарата искусственного кровообращения.       Чуя уже в курсе, как это делается, он рос, зная, что рано или поздно ему понадобится такая операция.       Когда они вскрывают твою грудную клетку для операции, само сердце должно быть остановлено, чтобы хирургическая команда могла свободно работать, и жизнеобеспечение передаётся аппарату.       Но осложнения, когда они действительно возникают, почти всегда случаются, когда вы отключаете пациента от аппарата и начинаете процесс перезапуска сердца.       — Одно из твоих лёгких отказало — что случается чаще, чем ты думаешь, — но потребовалось несколько попыток, чтобы твоё сердце снова заработало, — Мори вздыхает, постукивая ручкой по карте Чуи. — Но в целом, учитывая твоё состояние, я бы сказал, что всё прошло замечательно.       — Как... — Чуя прочищает горло, его рука скользит вверх к бинтам, покрывающим его грудь. — Как вы думаете, это сработало?       — Ну... — Мори откладывает карту, и Чуя собирается с духом — потому что это та часть, где они всегда говорят, что есть что-то ещё не так, что-то новое, что они должны попробовать, потому что это никогда не заканчивается. — В этой области никогда не бывает никаких точных гарантий... — говорит он с серьёзным выражением лица.       И, впервые, шаблон даёт сбой.       — Но я могу сказать с определённой долей медицинской уверенности, что ты будешь здесь ещё очень, очень долго.       Долго.       Глаза Чуи наполняются слезами — и не у него одного.

_______________________

      Он пребывает в больнице ещё три дня — в основном просто для наблюдения, чтобы убедиться, что новое оборудование в его груди делает свою работу...       И за эти три дня не было ни одной аномалии.       Большую часть похорон он проводит в инвалидном кресле, но всё равно настаивает на своём присутствии. Не только для того, чтобы быть рядом с Дазаем, но...

// «Всегда есть другой поезд.» //

      Потому что Чуя чувствует, что должен быть там.       И Дазай так крепко держит его за руку во время службы, иногда пряча лицо в плече Чуи, когда его переполняют эмоции.       Когда они уходят, возвращаясь к машине — с Чуей, использующим трость, потому что он скорее умрёт, чем будет вывезен как инвалид, — он останавливается, протягивая руку, чтобы схватить руку Дазая.       — Эй...       Его парень оглядывается, будучи измученным всеми возможными способами.       — Что такое?       Чуя протягивает руку, чтобы коснуться его лица.       — Никто никогда не исчезает по-настоящему, знаешь.       Дазай медленно наклоняет голову в сторону, обдумывая это, и его рука тянется вверх, накрывая руку Чуи.       — Думаешь?       — У меня есть вполне достоверный источник.       — О? Кто же?       Чуя улыбается, даже если это причиняет боль.       — Кое-кто, кто умнее меня.

___________________________

      Конечно, обычные семейные похороны — это мрачные события, но они также короткие.       Там служба, поминки, а затем ты двигаешься дальше.       Но в некоторых семьях, особенно состоятельных, есть событие, которое почти так же важно — если не более важно, в зависимости от того, какого родственника вы спросите, — как похороны.       Чтение завещания.       Именно поэтому они все в конечном итоге ждут в разных креслах в бывшем кабинете Нацумэ, и напряжение, как вы можете себе представить...       Хоть ножом режь.       — Я не понимаю, что он здесь делает, — возмущается Мичико Дазай, скрестив руки на груди. Она, как всегда, элегантна — в чёрном шёлковом платье и широкополой шляпе, но все видят, как она смотрит на своего пасынка из угла.       — Он внук покойного, — начинает объяснять адвокат Нацумэ, но Мори обрывает его.       — И ему здесь рады больше, чем тебе, уверяю тебя.       Так начинается очередной раунд препирательств. На данный момент здесь только Дазай, его родители и его брат. Технически, как один из наследников Нацумэ, Ацуши должен присутствовать, но...       — Не смей так со мной разговаривать, ты, извращенец, не пропускающий ни одной юбки—       — Мэм, — адвокат, лысый мужчина в очках из Йокогамы по фамилии Танеда, приподнимает бровь. — Мы можем начать чтение, пожалуйста?       — ... — ей требуется каждая капля сдержанности, чтобы обуздать это, но она кивает.       — Отлично, а теперь, — Танэда читает первую страницу, — Я так понимаю, что из-за возраста Ацуши-куна, вы будете свидетелем вместо него, Мори-сан?       Доктор склоняет голову.       — Совершенно верно.       — И остальные внуки уже здесь, так что... — он постукивает ручкой по странице. — Чуя Накахара присутствует?       Дазай моргает, явно удивлённый.       — ...Он снаружи, присматривает за Ацуши.       — Ну, он есть в списке...       — Что? — взгляд, которым Дазай стреляет в свою мать, настолько едок, что она закрывает рот.       — Мы пошлём кого-нибудь за ним.       Чуя выглядит таким же озадаченным, как и все остальные, когда его приводят в комнату, стуча тростью по полу. Дазай немедленно встаёт, чтобы позволить Чуе занять его собственное кресло, на что рыжий протестует, но в этом нет особого смысла.       — Прекрасно, — вздыхает Танеда, устраиваясь поудобнее. — Теперь мы все здесь.       И это начинается.       — Здесь говорится, что он оставил трасты и для Ацуши, и для Сакуноскэ, которые предназначены для расходов на образование, а если нет? Они могут получить к ним полный доступ, когда им исполнится двадцать пять лет, — объясняет адвокат, переходя к следующему разделу. — Намеревалось сделать то же самое для Элис, но, учитывая, что она не родилась до смерти Нацумэ-сана, было составлено доверительное соглашение на имя её матери. Теперь перейдём к другим активам... — Танеда переворачивает страницу. — "Чуе Накахаре я оставляю право собственности на мою самую дорогую спутницу, Ми-чан. Я знаю, что о ней будут хорошо заботиться", — все в комнате слегка ошеломлены тем, что в завещании, которое делит миллиарды активов, была конкретно упомянута кошка.       Но Чуя в абсолютном восторге.       — "Чуе Накахаре я также завещаю сумму в пятьсот миллионов йен".       (п.п. почти 365кк рублей)       И хорошо, что это произошло после его операции, потому что Чуя на самом деле чувствует, как его кардиостимулятор срабатывает, заставляя его сгорбиться и схватиться за грудь.       — Ч... Что?!       — Тут только сказано, — Танеда поправляет очки, — что это "для того, чтобы Ми-чан вела тот образ жизни, к которому она привыкла".       — Кому требуются такие деньги, чтобы содержать кошку? — прошипела Мичико, её лицо вспыхнуло от ярости.       — Ну, я предполагаю, что это также должно держать владельца в опредёленном образе жизни.       Теперь Чуя действительно чувствует себя немного виноватым, потому что сейчас это выглядит именно так, в чём мать Дазая первоначально обвинила его — будто он просто пытается высосать из семьи деньги.       — Далее... — Танеда снова переворачивает страницу. — "Моей невестке, Мичико Дазай, я оставляю своё оборудование для ярусного лова—       Её челюсть практически на полу.       — Вместе с моей хижиной на озере Мотосу. Я часто нахожу это место прекрасным для спокойных размышлений, и я очень надеюсь, что она воспользуется им с пользой".       Мори борется с желанием захихикать, как избалованный ребёнок, а она медленно становится бордовой.       — "Однако, если будет предпринята попытка продать хижину, право собственности немедленно перейдёт к моему внуку, Оде Сакуноскэ".       Что, как Чуя может себе представить, является худшим сценарием для неё. Но тем временем она не выглядит оскорблённой, она не паникует.       Потому что она получает половину того, что получает Мори, что кажется ужасно несправедливым, но —       — "А моему внуку, Дазаю Осаму, я завещаю остаток своего состояния".       Наступает тишина, потому что никто не знает, как реагировать.       Мори просто... поражён и более чем немного озадачен, в то время как выражение лица Дазая просто пустое.       — "Включающее мои банковские счета и денежные вложения на сумму в размере двухсот пятидесяти семи миллиардов йен".       (п.п. почти 187ккк рублей)       Никто не говорит, не сейчас, они все просто... сидят в этом.       — "Вместе с недвижимостью и земельными участками, оценёнными в сто семьдесят восемь миллиардов йен".       (п.п. почти 130ккк рублей)       Чуя не может реально оценить масштаб таких больших денег. Это просто... совершенно выше его понимания. А Танеда ещё даже не закончил.       — "Вместе с моим контрольным пакетом акций "Нацумэ Кэпитал Холдингс", оценённым в триста восемьдесят миллиардов йен".       (п.п. почти 277ккк рублей)       Чуя изо всех сил пытается подсчитать в уме, потому что... это больше триллиона, верно?       — Остальное идёт в меньшую собственность, которая всё ещё остаётся за Осаму Дазаем, и... — он смотрит на нижнюю часть страницы, — здесь есть пункт, говорящий, что вы можете перераспределить любые активы между членами семьи в своё удовольствие.       Теперь Мори, кажется, понимает это, и Чуя сомневается, что он когда-либо видел кого-то, кто так рад быть лишённым наследства.       — Я... — Мичико делает глубокий вдох, встаёт, собирает свои вещи и останавливается у двери. — Я не могу в это поверить!       Мори наконец издаёт смешок, когда дверь закрывается, прежде чем заставить себя встать, следуя за ней в коридор.       — О-о, ну не надо так, дорогая! Кардиохирург хорошо зарабатывает, ты всё равно будешь получать алименты—       — Я не НУЖДАЮСЬ В ТВОЁМ СНИСХОЖДЕНИИ, РИНТАРО! — Чуя слышит её голос, пронзительный и резкий, эхом отдающийся от стен.       Он тянется к Дазаю позади него, сжимая его руку, лежащую на спинке стула.       — Ты в порядке?       — ...Да, — медленно признаёт Дазай, наклоняясь, чтобы поцеловать его в макушку. — Просто удивлён.       — Ага, я тоже, — Ода тяжело вздыхает из угла, заложив руки за голову.       — Ну, — Чуя пожимает плечами, слегка улыбаясь, — Ми-чан у меня, так что, думаю, мы можем смело сказать, что из этого всего я получил больше всех.       Дазай не думал, что при таком раскладе можно смеяться, но вот тебе на.