Whatta reason?

— Тох, я такой дурак, — Леша закрывает глаза и падает на подушку, при этом пытаясь не уронить телефон. Адски хотелось спать. И ныть. Но ныть, наверное, не стоило. — Бля, Лешик, если ты не научишься разговаривать со мной полноценными фразами, я научусь вешать трубки, — младший Миранчук злился, и Леша это понимал. Потому что вместо того, чтобы нормально рассказать брату, какой пиздец происходил в его голове, Леша включал старшего, хорохорился, бодрился и делал вид, что его все устраивает в этой жизни. И, наверное, так и было (ну кроме того, что в Аталанте его до сих пор не выпускают на поле, в прессе пишут о том, что его переход был ошибкой и сам он все чаще задумывается об этом же), но его что-то грызло. И что — он не мог понять. Хотя, кого он, конечно, обманывал… Мог. Но это казалось настолько тупым и незначительным, что признаваться в этом не хотелось. Он подписал контракт с Аталантой уже как почти два месяца. И за все это время ни разу не говорил с Головиным, прямиком с той самой искренне-смешной переписки после его прощальной речи на РЖД-арене. Почему так произошло — он не понимал. Что именно произошло — он не понимал. Но он бы соврал себе, если бы не признал, что это было обидно Он чувствовал себя брошенной девчонкой и бесился с этого. Он осознавал, что не имел на это никакого морального права (ну это его личные проблемы, что он себе Головина в дружочки записал уже, сам Саша ему ничего не обещал), и раздражался на себя еще сильнее. Ему очень хотелось спросить у Головина, какого хера происходит и что пошло не так, но все, на что его хватило — это два сообщения в вотсапе в разное время. Одно во время сентябрьских матчей сборной, почти сразу после их последней переписки, где Леша спрашивал, в силе ли предложение посмотреть матч по фейстайму. Но оно было прочитано только через пару дней и осталось без ответа. Второе было отправлено еще спустя пару недель самоубеждений, что ничего такого не произошло, жизнь не заканчивается и Саня просто был, видимо, занят в тот момент, а потом смысла комментировать свое молчание уже не было. Леша, матеря себя и сравнивая себя с семиклассницей, очень долго думал, писать или нет, но в итоге написал не сильно навязчивое: «Hey, man, как нога?», оправдывая себя тем, что в прессе новостей про Головина не было никаких, и он начинал немного переживать. Но это сообщение даже не было прочитано. Причину такого игнора Леша не понимал от слова совсем, но убеждал себя, что сильно загоняться у него не было времени. Адский ритм тренировок, сильно отличающийся от ритма Локо, куча занятий по английскому и базовому итальянскому, жесткий режим, восстановление и невероятная усталость — вот то, что занимало практически все его время и мысли. А, ну еще и одиночество. Но когда он думал про свое одиночество, он невольно возвращался мыслями к Головину и своей по-детски наивной, неоправданной надежде, что пережить переход и адаптацию с Сашей ему было бы намного проще. Но, видимо, не судьба. И Леша пытался себя уверить в том, что ничего страшного во всем этом нет, Саша просто его товарищ по сборной и они друг другу ничем не обязаны. Чем он, в конце концов, отличается от Черышева, с которым Миранчук также пару раз очень душевно поболтал? Но Черешня поздравил Лешу с Днем Рождения, а Саша нет. И после очередной волны непонятной обиды, которую Леша испытал из-за этого, продолжать отрицать значимость этого калтанского пацана в жизни Миранчука стало бессмысленно. И вот завтра у них матч в Лиге Чемпионов с Мидтьюлландом, он даже есть в заявке и Гасперини обещает его выпустить, но все, что делает Леша — это амебой лежит в гостинице в Дании, уткнувшись в подушку и ловит суровый взгляд брата с экрана айфона. — Ты можешь мне рассказать, в чем дело? Ты переживаешь из-за матча? — Антон был настроен серьезно и решительно и сбежать от его братской заботы явно не удастся, даже если сильно постараться. И неважно, что Леша первым начал жаловаться ему на жизнь. — Да нет, — Леша дернул плечом и перекатился на спину. — Или да. Я не знаю. Как будто все нормально и все идет своим чередом, но что-то не так. — Ты такой странный был в последний раз тогда, когда у тебя начался весь этот вынос мозга с Соней, — нахмурился брат. — У тебя кто-то появился? Или ты на кого-то запал? — Антон, блин, — Леша даже засмеялся от того, как абсурдно выглядела эта проблема на фоне всех его загонов с Аталантой, кризиса адаптации и чувства одиночества. — Если бы я влюбился, я бы тебе сказал первому. — Тогда почему ты мне первому не говоришь, что в твоей дурной башке? — рыкнул Антон. Он переживал, и это было видно невооруженным глазом, но говорить вслух и копаться в своих загонах Леше не хотелось от слова совсем, хотя и было адски стыдно перед братом. Потому что брат — это тот человек, которому всегда можно было рассказать все. Даже всякие наголовинские обиды. — Потому что я сам не понимаю, — прикрыв глаза, негромко, но почти честно ответил Леша. — Наверное, это то самое мерзкое состояние, про которое говорил Голова. Пройдет скоро. — Ты уверен, что не хочешь об этом поговорить? — то, как быстро Тоша мог менять свое настроение от сурового брата до гипер заботливого и ласкового — это настоящее искусство. Хотя не то, чтобы Леша в общении с братом был каким-то другим. — Все правда нормально, братик, — улыбнулся старший Миранчук. — Я просто дурак, потому что не могу взять себя в руки и загоняюсь, сам не понимая из-за чего. Как таковой причины нет. Просто неприятная адаптация. — Ты же знаешь, что у тебя есть я и ты мне можешь рассказать все-все-все? — Леша уже ненавидел этот ебучий смартфон и необходимость видеть этот пристальный взгляд брата только на экране. Ненавидел то, что не может сейчас завалиться на диван рядом с братом и не думать ни о чем, просто потому что с ним спокойно. Но он знает, что он привыкнет, а Антону не обязательно знать, насколько ему херово сейчас, и еще больше переживать от этого. Поэтому он тепло улыбнулся и уверенно кивнул: — Всегда. Он забил! Вышел играть за Аталанту первый раз в самом конце матча Лиги Чемпионов и забил вторым касанием! В голове на секунду даже промелькнула мысль, что ради такого фееричного дебюта стоило посидеть на лавке и потомить всех в ожидании. Но сейчас было плевать вообще на все, что было раньше. Он забил. Смог. Получилось. Это все как будто оказалось не зря, и он может! У него получится. Раздевалка бушевала. Миранчук, конечно, еще не до конца стал своим и обзавестись друзьями не успел, но команда к нему изначально отнеслась очень дружелюбно и сейчас рассыпалась в теплых поздравлениях. Каждый счел своим долгом приобнять Лешу, сказать что-то не всегда понятное на беглом итальянском, но такое искреннее и восторженное. К тому же, они выиграли матч с разгромным счетом, и это было просто счастьем для Аталанты — несмотря на то, что они не были самой слабой командой, порадоваться таким победам, да еще и на выезде, получалось не так часто, особенно в последнее время. До телефона Леша смог добраться только в автобусе, который вез их в аэропорт — руководство решило то ли сэкономить, то ли не терять времени, и у них впереди был ночной перелет и единственный выходной перед новыми тренировками. Количество уведомлений перевалило за несколько сотен — ему написали кучу поздравлений, отметили в невероятном количестве публикаций и историй и даже несколько раз звонили. Было безумно приятно. Бегло найдя чат с мамой и братом, прочитав их восторги и отправив им лаконичное сердечко, Леша начал листать сообщения дальше, как вдруг вылезло уведомление о новом, пришедшем только что сообщении. На автомате тыкнув на него, Леша замер. «Поздравляю! Я же говорил, что ты сможешь» Чертов Головин. Сука. С одной стороны было очень радостно увидеть сообщение от него, а с другой — что это за непонятные приходы и перемены настроения? То его нет на горизонте вообще, то это сраное «я же говорил», которое полностью ломало Лешины заключения, что все их разговоры были незначительными и уже позабытыми — Сашкой-то точно. Хотелось ответить что-то максимально язвительное, колкое, но в то же время хотелось поблагодарить и возобновить общение, сделав вид, что ничего не было. Посомневавшись немного, Леша решил не решать ничего и убрал телефон. Ответит позже. Может быть. Но когда в следующий раз он взял телефон уже дома, глубокой ночью после перелета, его ждало еще пару сюрпризов. А именно — пропущенных звонков от Головина. На секунду задумавшись о том, не поздно ли перезванивать, но, конечно же, забив на это и не дав себе времени посомневаться и осознать, что и зачем он вообще делает, Леша нажал на кнопку вызова. И Головин ответил почти сразу: — Я не знал, что ваши тираны повезут вас ночью после игры в Бергамо, сорян. — Ничего, бывает, — Леша пожал плечами на автомате и тут же дернул ими, словно стряхивая предыдущий жест. Было странно и неловко, потому что одно дело переписываться и вести непонятные беседы в ночи по смс, а совсем другое — вот так вот спонтанно разговаривать по телефону спустя пару месяцев игнора. «А вообще, раз Головин звонил, вот пусть поводы поболтать и придумывает!» — раздраженно подумал Леша и устало упал на диван, слушая тишину в трубке. — Поздравляю тебя с голешником! Это было красиво, — спустя несколько минут молчания отозвался Саша. — Ага, спасибо, — Леше даже не пришлось прикладывать усилий, чтобы голос звучал равнодушно. Он так устал и ему было так параллельно на Головина, его старания, мотивы и слова, что больше всего хотелось повесить трубку и лечь спать. Но желание узнать, чего хотел этот цыпленок, все же пересилило. — Как тебе вообще загнивающая Европа? Освоился? — преувеличенно бодро, как показалось Леше, поинтересовался Головин. Миранчук хмыкнул: — Ну, я пока загнивать не начал, и на том спасибо. — Как-то ты не очень воодушевленно про свой переход отзываешься, — усмехнулся Саня. — Да все ок, просто непривычно очень, — дернул плечом Леша и закрыл глаза. — Забей. В трубке опять повисла тишина. Было слышно только тихое, слегка прерывистое дыхание собеседника. — Бля-я-ять, Леша, — спустя несколько секунд, сопровождаемых звуком глухого удара и тихим «сука», протянул Саша. — Если ты обижаешься, то знай, что я официально признаю себя мудозвоном. — Я не обижаюсь, — хмыкнул Миранчук и мысленно, как в детстве, когда пытался разучиться врать, ущипнул себя за запястье. — Ну да, пизди больше, — Леша не видел, но очень живо представил, как Головин закатывает глаза. И представлять его было странно, потому что вживую они общались не так, чтобы сильно много, чтобы он его мог хорошо запомнить. Тем не менее, образ Сани отпечатался в сознании очень четко и детально, вплоть до сетки морщинок вокруг глаз при улыбке. — Я бы на себя обиделся. — Как хорошо, что я не ты, — криво усмехнулся Леша. — Ну долбоеб я, знаю, — чуть тише, чем раньше, пробурчал Головин и на фоне зашуршало что-то, что Леша идентифицировал как одеяло или подушку. — Но дело не в тебе. — В последний раз меня с такими словами девчонка в лет шестнадцать бросала, — Леша чувствовал себя сейчас сам, как девчонка, которой лет шестнадцать, но не мог не иронизировать. Он сто раз уже мог бы забить на эту тупую обиду, тем более, что чувствовалось, что Сане реально было неловко, мог сказать что-то типа «Да все норм, забыли, бро», но он почему-то так не делал и получал от этого какое-то смазанное, но извращенское удовольствие. — Меня так бросили пару месяцев назад, — криво усмехнулся Головин. — Но ты понял, что я не об этом. — Да понял я, все норм, — хмыкнул Миранчук. Все ведь действительно было нормально и продолжать страдать не хотелось — слишком уж хорошим было настроение. Тем более раз у Головина случилось внезапное озарение. — Как сам-то? — Слышал что-то про то, что нельзя помочь другим, пока не поможешь себе? — внезапно спросил Саша одновременно с ним, заставив парня выпасть в осадок. — Э-э-э, Сань, а ты точно ногу повредил, а не голову? — Леша от удивления даже сел на кровати, не понимая, с чего вдруг калтанский монегаск в философию ударился. И тут же был готов эффектно стукнул себя ладонью по лбу, осознав, о чем тот говорит, и простонал: — Головин, ты действительно долбоеб. Тебе, блять, кто-нибудь хоть словом намекнул, что от тебя нужна какая-то помощь? — Писать тебе проще, чем говорить с тобой по телефону, — страдальчески вздохнул Саша. — Ебать спасибо нахуй, — закатил глаза Миранчук. И зачем, спрашивается, он позвонил? Чтобы Лешу еще и виноватым сделать? — Да завали и дай сказать, — цыкнул Саша. — Ненавижу разговаривать по телефону в принципе. И вообще разговаривать о чем-то, что не касается футбола, я не умею. Не могу просто, — голос парня звучал недовольно, но вполне себе спокойно и уверенно. — Про всю эту ситуацию — я после своей ебучей травмы был сам не свой. Начал надумывать всякую херню, что не смогу, не восстановлюсь, даже своему Монако я нахер не нужен теперь, куда уж мне еще что-то. И ты со своим переходом, — Саша усмехнулся. — Тебе хотелось как-то помочь, поддержать, чтобы было легче — ты же ко мне не просто так в свое время за советом обратился, и я чувствовал себя в какой-то степени ответственным за тебя, — а я себя не вывозил, а грузить этим еще и тебя не хотелось. Ну вот я и дал по съебам, так сказать, — Головин резко замолчал, как будто у него села батарейка, и глубоко вздохнул. Было ощущение, что чтобы сказать все это, ему действительно потребовалось немало моральных сил. Леша прикрыл глаза и покачал головой, чуть улыбаясь. Развели тут детский сад, понимаете ли. Две восходящие звезды российского футбола, серьезные спортсмены, укатившие в Европу, взрослые парни — а один в молчанку играть начинает, а другой обидки непонятные кидает. Даже смешно. — Я, конечно, понимаю, что ты у нас гуру европейской жизни, но мне так-то не нужна была твоя опека и игры в старшего товарища. Да и сейчас не нужна, — все еще продолжая посмеиваться под негромкое ворчливое «очень, блять, смешно», медленно проговорил Миранчук. — И я, кажется, говорил тебе сам, что я тоже могу был вполне себе ничего таким психологом (хотя я и сам по себе вполне себе ничего так). И со мной можно и нужно тоже разговаривать о своих загонах. А еще мне нахрен не сдалась игра в одни ворота. — В нее играть неинтересно или слишком просто? — с непонятной интонацией уточнил Саша. — В нее играть я просто не хочу, — отозвался Леша. — Поэтому давай больше без таких историй, бро. — Бро у тебя Антон, — недовольно пробурчал бывший конь, чем заставил Лешу опять улыбнуться. — Ну или может еще кто-то из паровозной стоянки. — А ты тогда кто? — умиротворенно пропыхтел Леша, поудобнее устраиваясь на кровати. Перспектива заснуть под разговоры с Головиным казалась очень даже привлекательной, тем более сейчас, когда все недопонимания закрыты. — А я Саша, Саня, Санечка, Сашенька, Санек, Голова, ну в крайнем случае — Александр Сергеевич, если сильно хочется, — преувеличенно пафосно и важно отметил Головин, от чего Леша опять рассмеялся: — Ну, раз Александр Сергеевич, то ладно. — Я прощен? — с усмешкой поинтересовался Головин. — Ну, за поведение страдающего пятиклассника — да, — задумчиво протянул Леша, пытаясь понять свои ощущения. — Но вот за то, что не поздравил меня с Днем Рождения тебе прощенья нет. — Реально? А когда он был у тебя? — совершенно искренне удивился Саша. — Голова, ты серьезно? — Леша старался говорить сурово и обиженно, но он словил какую-то невероятную волну спокойствия и уюта и сейчас все, что хотелось — это смеяться и негромко болтать о чем-то легком и ненапряжном. Но пошутить шутки с Головиным — это святое. — Да ну откуда мне знать-то? Я несколько дней никуда не захожу уже, а мы с тобой слишком внезапно стали… э-э-э, я даже не знаю, как это назвать… ближе, что ли, чем раньше, чтобы я знал, когда у тебя ДР, — попытался оправдаться Саша. — Ладно, забей, все норм, — решил прервать его мучения Леша и услышав негромкое «заебал со своим норм» из вредности добавил: — Но подарок я от тебя все равно жду. — Выберу самый лучший, — Саша, видимо, и сам начал расслабляться и постепенно отходить от вынужденного напряга и неловкости, в которых пребывал в начале разговора, и теперь его голос звучал чуть насмешливо. — Видел недавно в интернете книжку «Камасутра для игрушечных обезьянок». Прям для тебя. — Это же насколько я тебя зацепил, что в твоем понимании камасутра — это «прям для меня», мм? — с интересом протянул Леша, теплее укутываясь. Он не понимал, с каких пор шутки и намеки «ниже пояса» стали их шутками, но с ними было намного комфортнее — как будто, вопреки всем законам логики, с ними пропадала эта непонятная неловкость. — Я бы сказал, что максимально, но я все еще не возбуждаюсь от игрушечных обезьянок, — хмыкнул Саша. — Так конечно, ты мне ее еще и не подарил. Вот подаришь, будешь смотреть на них, представлять меня — и поговорим, — легко парировал Леша, вытягиваясь и прогибая спину. — Но вообще твоя фантазия оставляет желать лучшего. — Поверь, ты просто не знаешь, о чем говоришь, — многозначительно протянул Саша, и Миранчука даже бросило в жар от этих интонаций. Вот вам и цыпленок. Петух. Боевой. — Ну, я, в отличие от тебя, говорю о подарках, — хрипло усмехнулся Леша и прокашлялся, сбивая им обоим весь этот непонятный настрой. Или только себе, потому что Головину было как будто бы совершенно на все плевать: — Так а я разве не о подарках? Нужно было срочно перевести тему, потому что уж кто-кто, а Миранчук сейчас точно был не готов переходить какие-то черты. Сегодня у него и так был эмоциональный перебор. — Погоди, — вдруг проговорил Леша, застанный врасплох неожиданной мыслью, — а если ты, как ты говоришь, несколько дней никуда не заходил, как ты узнал про мой гол? — Бля, Лех, ну ты вот вроде умный, а вроде нет, — вздохнул Саша, и Леша опять детально представил, как он закатывает глаза. — Я матч смотрел. Это лучший способ узнать какие-то результаты. — Ты серьезно смотрел третьесортную игру в Лиге чемпионов тогда, когда для тебя по времени это совершенно неудобно? — недоверчиво протянул Миранчук. Этот факт у него в голове совершенно не укладывался. — Ну, да, — непонимающе подтвердил свои же слова Саша. — Честно скажу, начало я смотрел не сильно внимательно, но когда тебя выпустили я даже гамать перестал. — Вот это, конечно, достижение, — сквозь смех произнес Леша, пытаясь не сильно демонстрировать, как приятно ему было это слышать. Сашка Головин смотрел его матч, даже не зная точно, выпустят ли его. Вау. — Не обольщайся, так делал явно не только я, — видимо почувствовав его эмоции, спустил его с небес на землю калтанский засранец. — Это же прям футбольное событие. Везде трубили, что сегодня Гасперини просто обязан тебя выпустить. — Так говорят каждый матч, — отмахнулся Леша. — Расскажи лучше, как твое восстановление проходит. Какие прогнозы? — Ой, да в пизду, — Миранчук опять очень живо представил, как Саша скривился на этих словах. — Уже почти не болит, но тренируюсь все еще индивидуально. Но сборная точно без меня. — А на отпуск планы какие? — не то, чтобы Леша уже сам думал над отпуском, просто хотелось перевести тему на что-то нейтральное, чтобы Саня опять не загнался из-за своей больной лапы, а придумать что-нибудь поумнее не получалось. — Ты бы еще о планах после завершения футбольной карьеры спросил, — усмехнулся Голова. — Я вообще пока не думал об этом. Или у тебя есть предложения? — Нет, это мой сонный мозг пытается поддержать разговор, — мысленно выругавшись от ситуации, сориентировался Леша и даже порадовался собственной честности. Сейчас действительно складывать мысли в слова было чуточку сложнее, чем обычно. — Пожалуй, пора дать шанс твоему сонному мозгу капитулировать, — понимающе протянул Саша. — Он боец и не привык сдаваться, — уперто пробормотал Миранчук. При этом он был вообще-то согласен с тем, что уже пора было закругляться, но из природного упрямства не хотел признавать свое поражение. — Всегда можно создать условия, когда другого выхода просто не будет, — либо Леша в конец долбанулся, либо Головин и в эту невинную фразу вложил какой-то явный, но совершенно непонятный намек. — Всегда можно идти в наступление. — А если это чревато последствиями? — Они будут позже. Проблемы надо решать по мере поступления. — И какая у тебя проблема сейчас? «Ты», — хотел было на автомате ответить Леша, но вообще-то он сам не до конца понимал, почему считает Сашу проблемой и уж тем более почему подумал об этом сейчас. Поэтому сказал совершенно другое: — Почти четыре часа ночи. — Звучит, действительно, как проблема. — Кстати, — внезапно словив за хвост случайную мысль, прервал ленивый диалог Леша. — Я-то понятно, только с игры и перелета, а тебе-то ночью что не спится? Разве утром на треню не надо? — Неа, завтра вечерняя и та в зале, — как ни в чем не бывало отозвался Головин. — Так а не спишь чего? — не то, чтобы Миранчуку было важно узнать эту информацию, но было как минимум интересно, что у него там за полуночничества. — Сначала матч твой смотрел, потом созвонился с конями, потом сыграл пару каток, а сейчас вон пытаюсь тебя заставить капитулировать, — монотонно, словно рассказывая что-то скучное и несущественное, ответил Саша. — Не на того напал, — откуда Леша брал силы препираться, он не понимал и сам, но было забавно. — Тогда как насчет перерыва в боевых действиях и продолжения чуть позже? — чуть мягче, чем раньше, предложил Саша. — Звучишь, как дипломат, а не Саня Головин с шилом в жопе, — с ноткой скептического уважения подметил Леша. — Может я пытаюсь брать от тебя все самое лучшее? — Хочешь сказать, что самое лучшее во мне — сглаживание углов? — Не знаю, что там у тебя с глаженьем, не довелось испытать. — Так, бля, все, тпру-у-у! — Леша чувствовал, что если не прервать это полунеадекватное нечто, то они придут к чему-то, на что без пол-литра нормально реагировать не получится. — Погнали спать, я уже не вывожу. — Так тебе сейчас вывозить ничего и никуда не надо, — хмыкнул Головин. — Но про спать согласен. Пора бы уже. — Тогда пока? — как будто бы вопросительно произнес Леша, которого так и подмывало добавить что-то типа «Надеюсь, больше без игнора» — Ага, покедова, — согласился Головин. — Сладких дебютно-победных снов, все дела, целую крепко, ваша репка. — Нормальные люди на помидорах учились целоваться, а ты на репках? — прыснул Леша, фантазия которого тут же нарисовала эту картину. — Психологические травмы? — Не хочу тебя расстраивать, но нормальные люди с людьми учатся целоваться, — тут же невозмутимо вернул ему подколку Саша. — Туше, — засмеялся Леша, признавая свое поражение. — У меня были, правда, тоже не помидоры, а персики, но все равно. — Реально? Я думал, так только в анекдотах бывает. — Ну, да, из нас двоих Тоха всегда был чуть популярнее, а когда мне девчонка понравилась лет в шестнадцать, то стыдно было идти на свиданку неумехой, — Леша улыбнулся, вспоминая, как Антон ржал над ним и его неуклюжими попытками в отношения. И как потом офигевал, когда серьезные отношения у Леши появились раньше, чем у него. — Прико-ол, — протянул Головин. — А у меня как-то само собой в свое время вышло, но мне не сильно зашло. Мокро, слюняво, неудобно. Распробовал позже, с Гелей уже. — А мне сразу с девчонкой понравилось больше, чем с персиками. Правда персики потом захавать можно было, а с девушками тогда было не очень понятно, что дальше. — А сейчас понятно стало хоть? — заржал Саня. — Иди в жопу, Голова. — Не, ну в жопу — это не с девушками обычно, хотя если тебя такой расклад устраивает — я ничего против не имею. Вот засранец, а! И голос звучал вроде смешливо, но так заигрывающе-намекающе, что просто… Блять. — Я бы сказал, что это звучит, как приглашение или, вернее, как согласие, но в пизду эти разговоры, я все, — в какой момент Леша решил выбрать политику честности — он не понимал, но ему определенно нравилось. — Ну раз все, тогда погнали спать. Не вместе, конечно, но тоже нормас. — Оставь свои фантазии при себе. — Не, мне так не нравится. Но временно я с тобой, так и быть, соглашусь, — Леша опять очень живо представил, как Головин пожимает острыми плечами, чуть усмехаясь своей клыкастой улыбкой. Настолько живо, что даже распахнул глаза, испугавшись, что провалился в сон. — Хотя зря отказываешься, сладкие сны были бы гарантированы. — Вот и пускай они тебе и снятся, — парировал Миранчук, тряхнув головой, отгоняя слишком реальное видение. — Так что, видимо, неспокойной ночи. Волевым движением пальца сбросив вызов, иначе они бы точно никогда не закончили, Леша, глядя на дисплей одним глазом, выключил все будильники (имеет право! завтра, вернее уже сегодня, выходной), отложил телефон и удобнее зарылся в подушку. И, уже проваливаясь в объятия Морфея, подумал о том, что вот сейчас впервые за долгое время ему хорошо.