Семипламенная

      — Спасибо, Номма, — голос старушки скрипит, но отдаёт ласковостью.       — Не стоит благодарности, — Номма кланяется ей и уходит по своим делам — искать в деревне тех, кому ещё мог бы помочь.       Он никогда не берёт с этой старушки денег или молока от её коров — это низко и подло требовать от и без того бедной одинокой женщины платы за свою доброту. Деньги и еду Номма в состоянии раздобыть сам — взять в полных семьях, от которых не слишком убудет, или заработать в городе за ловлю рыбы и плотницкое дело.       Царство Земли отличается от родного Южного племени, но Номма тут действительно нравится, хотя он и скучает по своей семье. И правда ведь скучает, хотя и злится до сих пор на отца и на брата и хотя не понимает до конца маму и сестёр. Он вспоминает нежный голос мамы, певший младшим близняшкам на ночь, но как бы ни хотел — не вспоминать следом укоризненный взгляд отца, направленный на него самого, не может. Номма проще вообще не вспоминать семью, чем вспоминать и глотать тяжёлый ком обиды и печали.       — Номма!       Его окликают знакомые мальчишеские голоса, и он оборачивается на них, тут же слыша двух наперебой галдящих, встрёпанных и чумазых близнецов, сыновей одной из женщин, которым Номма помогает в этой деревне. Мальчишки беспрерывно тараторят, чем страшно напоминают трепетно любимых младших сестёр, и потому Номма старается слушать каждое слово и широко улыбаться, глядя в довольные детские глаза.       — А мама нас никогда не слушает!       — Да! Маме вечно некогда, она вечно что-то шьёт, а на нас времени совсем нет!       — Мама очень хочет заработать денег, чтобы прокормить вас, — Номма гладит мальчишек по головам, — потому она много шьёт и мало отвлекается. Чем качетсвеннее будет сшита вещь, тем дольше она прослужит и тем дороже за неё заплатят. А чем дороже заплатят, тем больше мама сможет купить для вас. Вы же наверняка хотите яблок в карамели или вяленой рыбы?       — Я согласен целый год не есть яблоки в карамели, пусть только мама с нами разговаривает!       — А я целый год не буду рыбу есть, чтобы мама поиграла с нами в салки хоть несколько раз!       Мальчишки тут же сникают, начинают шмыгать носами и с двух сторон обнимают Номма, присевшего, чтобы их утешить. Он всё никак не может привыкнуть к тому, что в Южном племени не было такого голода, что в Южном племени, если ты голоден, ты мог взять копьё с лодкой и поймать себе рыбу. А ещё Номма вряд ли когда-либо привыкнет к тому, что дети в Царстве Земли столько плачут из-за взрослых проблем.       — Мама обязательно будет рядом с вами, — его голос тоже дрожит, но он пытается этого не показывать. Он только целует обоих близнецов в щёки, хлопает по плечам и говорит верить и ждать. И это, увы, единственное, что может им сказать.

***

      — Доброй ночи, — Номма прощается с хозяевами, крепко запирает дверь, ведущую из дома к пристройке, в которой он живёт, и вешает зажжёную лампу на перекладину, чтобы было видно, где стелить скудную постель сегодня. В его распоряжении — небольшая куча сена для коров и лошадей, старый отрез грубой ткани, служащий одеялом, и ветхая крыша над хлипкими деревянными стенами. Но он благодарен приютившей его семье и за это — пока он не заработает на собственный дом, ему хватит, тем более, до зимы и холодов ещё очень и очень долго.       Номма взбивает сено под спиной, расстилает оставшуюся из племени дублёнку и почти что ложится, но слышит из угла, на который падает его тень, странный хруст. Всего пара секунд на то, чтобы выдернуть колпачок из мягкой фляги с водой и сформировать из этой воды тонкий хлыст, и Номма бьёт в этот самый угол, но его удар отражают одним движением руки и одной огненной вспышкой.       — Кто ты? — Номма смотрит в угол и видит, как в нём, оперевшись на развязанный мешок с яблоками, сидит человек и нагло жуёт одно из яблок. Позже Номма разглядывает на чужом теле чёткую линию груди и понимает, что перед ним женщина, но хлыст не опускает. — И что тебе здесь нужно?       — Я ищу кров и еду, — женщина поднимается от земли, отряхивает брюки — явно форменные — и дожёвывает кочерыжку от яблока. — Я не наврежу тебе, если ты не навредишь мне.       — Почему ты без спроса взяла чужое?       — Одно яблоко!       — Это наглое воровство! Ты не имела на это права, как не имела права и забираться сюда.       — А ты, смотрю, дохрена в этом сарае хозяин, да?       Номма оказывается не в силах возразить — он раскрывает рот, но слов для ответа не находит, поражённый чужой наглостью и уколотый обидой. Женщина поднимает руки, показывая, что она безоружна, но Номма видел, как она применяла магию огня. А теперь он видит в тусклом свете лампы, что её одежда испачкана застарелой грязью, что волосы очень сильно засалились и слиплись, а на щеках и голых по плечо руках есть царапины.       — Давай мы сейчас не будем драться в замкнутом пространстве? Тем более, когда почти всё здесь легко загорается — за пожар ты меня, наверное, в аду сгноишь, раз за сраненькое яблочко так отчитал.       На удивление, говорит она правильно, и Номма, видя, что она всё ещё держит руки поднятыми, убирает воду обратно во флягу, хотя его и гложет недоверие к этой… особе.       — Молодец, хороший мальчик, — женщина позволяет себе нотку издёвки и кривую ухмылку, но это ненадолго — так, разрядить обстановку. — Ты, вижу, тоже на птичьих правах, так что давай не будем ссориться, а лучше поможем друг другу? Ты наверняка знаешь, где тут можно заработать, так что предлагаю сделку: ты показываешь мне, где я могу пригодиться, а я… Даю тебе определённую сумму из заработанного в благодарность за твою помощь.       Совесть Номма начинает скрести его мыслями о том, что женщине деньги будут нужнее, чем ему, потому что выглядит она неважно — потрёпанная и грязная, явно проведшая не одну ночь на улице и в скитаниях, волосы обрезаны криво, а одежда явно взята у кого-то, потому что по размеру не подходит совершенно. Номма становится жаль её, но сама она себя не жалеет — даже в таком плачевном состоянии держит плечи расправленными, а голову поднятой.       — Я не возьму с тебя денег, — он садится на свою дублёнку, снимая с пояса флягу с водой. — Лучше верни их хозяевам дома — в оплату за то, что ночевала здесь и что ела без спроса их яблоки. А работу я тебе покажу.       Женщина улыбается, становится вольно и ерошит спутанные волосы — тёмно-рыжие, Номма только сейчас замечает. Она возвращается в угол к мешку с яблоками, демонстративно его завязывает, садится спиной к нему и, подтянув колени к груди, устраивается на ночь, больше ни слова не говоря. А когда укладывается и Номма, она с помощью магии тушит лампу.

***

      — Хорошо, что ты умеешь?       — Ну-у-у… — молчание в ответ на вопрос затягивается слишком надолго, и Номма приходится даже остановиться, чтобы посмотреть на свою новоявленную спутницу. — А что умеешь ты? Я могу научиться этому и делать это.       — Думаешь, из тебя получится хороший плотник? Занялась бы лучше чем-нибудь женским — шитьём, готовкой…       — Думаешь, я не смогу стать плотником только потому, что я баба? Мальчик, на слабо-то меня не бери!       — Не называй меня мальчиком! Мне не двенадцать лет!       — А сколько?       — Почти девятнадцать.       — Ха! — женщина резко показывает в сторону Номма пальцем. — Мне уже девятнадцать, так что я имею полное право звать тебя мальчиком.       Сам же Номма лишь недоумённо на неё посмотрел — ей было всего девятнадцать, но выглядела она намного старше. А ещё она была чуть выше него, крепче телом и, видимо, достаточно сильнее. Номма рядом с ней было немного неуютно, но он уже пообещал себе, что поможет ей, а значит, доведёт начатое дело до конца.       — Кстати, мы так и не познакомились, — она останавливается посреди дороги, ведущей в город, лишь чуть не дойдя до вершины последнего небольшого холма, и протягивает ему грязную руку. — Я Агни.       — Номма, — нехотя её руку жмёт, после почти незаметно обтирая её об свою одежду.

***

      На стройке, где работал Номма, на Агни смотрели, как на диковинную зверушку, привезённую из-за моря — она была плечиста и крепка, её ладони не были украшены длинными ногтями, а походка вовсе не веяла утончённостью и грацией. Прораб смотрел на неё свысока, но Агни это нисколько не смущало.       — Пальцы-то не отобьёшь себе, работница?       — Руки чай из плеч растут, сам видишь.       Номма её ухмылки не понимает, но за работу принимается, как принимается и сама Агни. Время за трудом проходит быстро, а когда солнце поднимается в самый зенит, Номма вдруг замечает, что у Агни получается ничуть не хуже, чем у него самого. Она легко подхватывает на плечи деревянные балки и не причитает, что ей тяжело или неудобно, она ловко орудует деревянным молотком и даже не ошибается в том, как именно балки с обрезанными краями нужно поворачивать, чтобы собирать потихоньку каркас для дома.       Агни привычна к тяжёлым испытаниям и натренирована дворцовыми магами огня, и работа не кажется ей слишком уж трудной. Для неё в новинку, если честно, делать что-то, что ей, как оказалось, нравится, и при этом получать за это деньги. Для неё вообще в новинку то, что она может делать то, что ей нравится, и не бояться того, что её отправят потом за какую-нибудь нудную каллиграфию или за шитьё и уроки музыки.       Она отдаёт работе всю себя, но вот работа… А точнее, прораб, который всё это время косился на неё, как на злого духа или как на полоумную, отдавать ей честно заработанные деньги не захотел.       — Да где ты видела, чтоб бабский труд так оценивали? Благодарна должна быть, что я вообще что-то тебе заплатил!       — О, я премного благодарна, — Агни щурится и шутливо кланяется ему, а после метко бьёт кулаком в грудь. Прораб сгибается пополам, получает локтем по шее и падает на землю, пока Агни ставит руки в атакующий приём магии огня и смотрит на остальную бригаду рабочих. — Попробуете за него заступиться — ляжете следом.       Но рабочие не хватаются за инстументы и не поднимают крик, а только смотрят на то, как какая-то баба за несколько ударов прижала прораба к земле и взяла на мушку.       — Нам он тоже зажимает деньги! — выкрикивает вдруг хлипенький, но ловкий мужчина, рядом с которым работал Номма. — Бей его, никто жаловаться не будет!       Но Агни не бьёт его приёмом магии — лишь срывает с пояса мешок с монетами и напоследок пинает боком стопы по рёбрам. Монеты делят на всех работников поровну, и потому заработок у каждого получается равным трём сменам.       — Только попробуйте прийти сюда снова, — прораб еле поднимается с земли и злобно цедит в сторону Агни и притащившего её Номма. — Я спущу на вас всех собак, и если они вас не задерут, то покалечат точно.       Агни не слушает его нисколько или же просто на его слова не реагирует — только подхватывает Номма под локоть и уводит подальше отсюда.

***

      — Хватает на то, чтобы сходить в баню и зайти на рынок, — Номма пересчитывает заработанное, но всё ещё чувствует уколы совести за то, что дал Агни просто так забрать эти деньги у прораба. Да, они честно отработали, и он должен был честно заплатить, но после вышедшей небольшой стычки радости от заработанного Номма не чувствует никакой.       — Значит, веди в эту свою баню, — Агни сколупывает с кожи застарелую пыль и сама морщится от этого, но после поднимает взгляд на Номма, который рад её обществу весьма сомнительно. — Или хочешь срубить меня с хвоста поскорее? Ты скажи, я не гордая — рассчитаемся, и я свалю в закат.       Номма молчит. Он знаком с Агни меньше суток, он не знает её нисколько, и по-хорошему, чем не момент, чтобы разойтись и продолжить каждый сам, но… Номма слишком привык помогать людям, живущим рядом с ним, и Агни, какой бы сильной и самостоятельной ни была, исключением не стала.       — Ты заблудишься в городе, а со своей вспыльчивостью ещё и проблем себе найдёшь. Мне будет спокойнее за тебя, если мы пока что останемся рядом. Уйдёшь тогда, когда сама этого захочешь.       — Договорились, — и, наверное, впервые за всё время их короткого знакомства Агни улыбается мягко и даже приятно.