Пропавший

      Разбитые в кровь руки и постоянный гомон удушливого запаха, ощущений и звука. Всё устремляется к одному человеку, что давит свою улыбку не один. Теперь Чуя видит в них черты различия, но они сглаживаются сознанием, заставляя верить в полную идентичность. Один из ужасов засыпать самому — кошмары. Но это намного лучше, чем спать по воле препаратов, трясясь от страха и ожидая, когда лекарство возьмёт свое. Накахара уже давно привык просыпаться мокрым до нитки, но упорно не выползает из-под одеяла. Кто знает, что ждёт там? Одежда больницы насквозь мокрая и неприятно липнет к телу. Можно встать. Переодеться, заменить простыни, хотя ему не позволят этого сделать, но можно просто обозначить проблему, словно нашкодивший ребёнок. Но рыжий не может. Если он откинет одеяло или покажет носа, кто знает, чем это может обернуться. Дазай там. Всё равно какой из них. Он наверняка стоит рядом и… — Чуя-сан, — голос у девочки мелодичный и спокойный. Звучит совершенно иначе, чем у него. Чуя чувствует руку, что очень осторожно легла на поверхность одеяла. — вам нехорошо? Верно. Рядом Идзуми. Она осталась в палате, когда он засыпал. Да. Это так. Накахара помнит это.       Требуется время, дабы собраться и вылезти из-под одеяла и встретится взглядом с девочкой. Она смотрит прямо, точно и четко. Когда-то рыжий мог похвастаться подобным взглядом. Сейчас он потухший, боязливый и больной. Руки подрагивают в тряске, от чего-то его колотит.       — Сестру, — крикнула Кёка в дверь коридора. Она не сказала Чуе этого в слух, за что он ей безумно благодарен. Наверное, девочка испытывает неприязнь к подобной картине. Рыжий не знает.       Чистый комплект больничной одежды Накахара переодевается при женщине. Ее взгляд кажется незаинтересованным и рыжий знает, что она наблюдает потому, что боится, что он может что-то сделать. Может ощущает затишье, а может считает его больным.       Но Накахара убежден, что болезни нет. Да ему страшно, да воспоминания заставляют кричать по ночам, да он жаждет смерти, но, но, но он ведь в порядке?       Определенно в порядке. Просто устал. Просто нужен отдых. Просто нужно умереть и тогда он сможет справиться с болезненными ощущения, что окутывают это тело. Воспоминания давят, не дают жить. Так зачем продолжать скудные попытки?       Накахара не болен. Он просто устал. Все же люди устают? Вот и он устал.       Движение рук рыжего вялые, заторможены и неуверенные. Как если бы четырехлетку спросонья заставили быстро одеваться, толком не объяснив, куда взрослые его поведут.       Не помогает и надзор. Нет, он только мешает. Он часто оставался в комнате, когда рыжий переодевался, а иной раз занимался этим сам. Накахара ненавидел эти моменты больше всего. Унизительные и до одури болезненные. Касания рук, что до этого приносили нестерпимую боль, старались казаться такими заботливыми и любящими, кутая в бесформенные вещи. Нередко они присыхали к ранам и требовалось приложить усилия дабы их снять. Он мог тянуть, вырывая вместе с тканью куски мяса, что только стали заживать, а мог осторожно поливать перекисью, позволяя коркам размокать.       Накахара не знает, что лучше. Что хуже. Лучше бы он умер от потери крови, какой заразы или от очередного сотрясения.       Нет, ему стоило убить себя еще в самом начале. Сразу. Тогда у него было больше возможностей. Но нет, он упорно верил, что сможет что-то сделать. Бился до конца, пока разум не стал воспринимать это, как порядок вещей. Как нечто, от чего не сбежишь.       И только тогда он впервые попробовал убить себя. Не знает сколько к тому времени провел в четырех стенах. Следить за временем было тяжело. Поначалу ориентировался по нему, когда приходит и уходит. Что дает, о чем говорит. Но вскоре все это слилось в одну неразличимую кашу, за которую отвечало лишь тело, а не разум.       Секундой назад он харкнул кровью, а в другую с упоением смотрит детское шоу, пока он заплетает косу. Вспышки. Все это были постоянные омерзительные картинки, при воспоминание, о которых хотелось биться головой об стену до звона в ушах и сотрясения. До смерти.       И тогда их невозможно было пережить. Чуя был словно в прострации, осознавая все, но не имея возможности что-либо сделать. Он даже не может сказать в какой момент принял этих двоих за одного человека!       В какой-то момент, Накахара озадачился, кто из них был реален. Какая жизнь не является сном? Неужели Дазай, с которым они вместе просыпались и сваливали обязанности приготовления завтрака друг на друга — был нереальным? Может ему приснилось? Или же нет? И он всегда был таким?       Вопросы били кувалдами, но они были редки. Для вопросов сознание должно хотя бы немного работать, чем Чуя не мог похвастаться. И каждый раз, когда он задумывался дольше положенного, пытался что-то сделать, над ухом звучал голос, а руки сжимали кости до хруста.       Чуя так же не знает, что на него нашло, когда он воспользовался телефоном. Словно бы все это время неосознанно, тихо наблюдал и ждал возможности. Неизвестно какой, неизвестно зачем. Но что-то щелкнуло, когда он оставил телефон. Что-то заставило руки схватить предмет, а пальцы бегать по кнопкам. Была ли это надежда или безумие, вспышка или отчаяние.       Накахара лишь помнит, как его трясло, когда он стоял на табуретке пытаясь поймать сеть. Из туалета доносились характерные звуки и рыжий боялся, что тот вернется, как всегда, слишком быстро. А что тогда будет — неизвестно.       Трубку долго не брали. Слишком долго, по его меркам, и Накахара было решил, что это безумие. Что он творит нечто невероятно странное, даже не будучи уверенным, что именно он делает. Все восприятие сузилось до телефона, гудков и двери, из которой в любой момент могли выйти. Все пропадет. Все. Абсолютно. Чуя не был уверен в своих действиях, в их логичности, да не в чем, и казалось, что если у него не получится сейчас, то не получится никогда. Но что именно должно было получится, Накахара не мог сказать.       Сонное «Алло» было сродни удару тока. Голос, что он постоянно слышал, звучал незаинтересованно и даже как-то грубо. Совсем не то, что льется во время неприятных процессов. Это выбило и заставило усомниться.       Но злобное лицо, что показалось из ванной вывело Накахару из оцепенения. Это не он. Это другой человек. Чуя был прав, и одновременно нет. Шок и страх заставили мозг работать быстрее, чем он работал последнее время и рыжий не уверен, что он кричал в трубку, пока старался убежать. Внезапное прозрение нахлынуло с головой и Чуе казалось, что он тонет. Захлебывается.       Просветление. Все это было ужасно. Как он мог позволить этому случиться?! Он помнил имя — позвал по имени, помнил число — назвал число. Мысли бегали быстро, язык не успевал за ними, и наоборот, начинал говорить сам и уже тогда мысли не поспевали за ним.       Все прервалось внезапно. Прозрение и уверенность сошла на нет, как только телефон разбился о каменный пол. Все испортилось и теперь Накахара даже не мог сказать, кому звонил и что говорил. А звонил ли он вообще? Но зачем?       Мысли вновь застопорились, им не давали проходу крики боли.       Он говорил, как разочарован. Как «Чунечка» плохо поступил. Как ему жаль, но он сам виноват. Что теперь будет много хлопот, но «Чуня» не должен переживать, он совсем справится и никому не отдаст.       А потом прошел шквал вопросов и разных голосов.       Разных касаний.       Это казалось Накахаре отдаленно знакомым, но он не был уверен, что ему не кажется. Ему много что стало казаться. Кроме одного — этот человек попорежнему был здесь.       — Чуя-сан, мне нужно поставить капельницу, — Накахара часто слышит, как ему говорят о простых вещах, ожидая, что поток его мыслей сможет это усвоить.       Унизительно. Он прекрасно осознает. Да. Знает. Понимает.       Врач сменил раствор, а Кёка вернулась в палату. Девочка выходила дабы дать возможность рыжему переодеться. Жаль, что этого не сделала медсестра, но очевидно девушка боялась неизвестных действия.       Накахара вновь был скован в движениях из-за провода. Раствор. Не помнит для чего этот, хоть ему говорили не раз. Да и не важно.       — Почему ты сидишь со мной? — рыжий и сам не до конца понимал, необходим ли этот вопрос, а если и да, то что он ждет?       — Простите? — девочка явно смутилась и прекратила перебирать вещи. — Мне уйти?       Чуя не знал. Если навещающий уйдет, то его вновь привяжут к кровати, направляя мозгоправов.       — Чуя-сан, я навещаю вас не из жалости или долга. — Кёка вновь поправила цветы в вазе. Не услышав ответа, поинтересовалась. — Вам нравятся хризантемы?       Глаза аквамарина посмотрели на вазу. Цветы приветливо распустили свои листья, словно желая что бы Чуя понюхал их аромат. Отдаленно его все же можно учуять. Желтые и белые цветы, с небольшими вкраплениями красного. Зеленые стебли уверенно стояли в воде.       — Знаете, что они означают, на языке цветов? — продолжила девочка. Чуя не кивнул и не хмыкнул, лишь посмотрел на нее, от чего в темной голове сложилась радостная мысль, что собеседнику интересно. — Здесь есть Цинния, — подметила Идзуми, продолжая. — «Буду ждать столько, сколько потребуется», «Верь мне, я люблю тебя», «Спасибо, что ты у меня есть».       Отчеканила Идзуми, периодично показывая на бутон, словно говоря с ним, а затем переводила Накахаре.       — Он очень скучает по вам, Чуя-сан, — темноволосая села на стул рядом. — Мы все по вам очень скучали. Прошу вас, не отвергайте все это. Живите.       Идзуми не была сильна в вдохновенных речах, да и не старалась произвести впечатление. Слова были сказаны от души. От сердца. Никогда не подумала презренно смотреть на человека, что сейчас сидел напротив нее и выглядел потерянно.       Жизнь человека способна разрушится в мгновенье. * * *       Таблетки укатились из неумелых ладоней, но на вопрос о их принятии, Накахара говорит, что выпил. Врет. Не знает, что это было: антидепрессанты, успокоительные или что-то для нормализации пищеварения. Но очевидно это было не так важно, раз медбрат поверил его неумелой лжи. Может поверил от того, что сегодня у них поголовно много работы и по этой же причине психиатр оставил его раньше, чем обычно.       Дазай сегодня тоже был. Немного. Недолго. Рыжий не помнит, о чем был их диалог. Но кажется, что они были вдвоем.       За окном темно. Накахара не видит пейзажа, но понимает, что сумерки окрасили территорию в темные цвета, позволяя луне и фонарям очерчивать контуры окружение. Душно.       Чуя давно не видел темного времени. Обычно он засыпает довольно рано, за редким исключением, но в эти моменты ему не до окружения. Темно.       В запястья врезаются ремни. Верно. Люди все еще опасаются, что он может навредить себе. Накахара не может привыкнуть к ощущению инородной кожи на руках, что сдирает его собственную и от чего белой марли на ней становится только больше.       Но в это раз, что-то не так. Темно, не разглядеть, но кажется врач затянул их не крепко. То-ли из-за спешки, то-ли из-за жалости. Зубы врезаются в металлические застежки. Охватывает некое суматошное чувство. Желание что-то сделать. А когда корпус выпрямляется и садится прямо во тьме комнаты, некое непонятное чувство заполняет с головой. Снятие ограничений. Как тогда.       Босые ноги спускаются с больничной койки, и рыжий впервые за долгое время встал по своей воле. Это трудно. Пьянящее чувство. Как его не хватало.       Пальцы немного подрагивают, когда Накахара касается стекла. И вправду на улице темно. Раньше, это бы его не смутило, но теперь казалось, что за сумерками непременно что-то скрывается. Непроизвольно отпрянул и вновь вернулся. И все же раньше он мог выйти.       Разница видна. Душно. Страшно. Под замком.       Рука ложится на ставни, тщетно пытаясь их открыть. Глухо заперто. Ожидали, что он сможет добраться? Что попытается открыть? Ограничение. Там не было окон.       Воздуха. Нет воздуха. Чуя задыхается. Страшно. Один. Здесь есть окно, но оно закрыто. Тепло. Душно. Жарко. Свободы.       Необходим воздух. Пальцы слишком быстро сжимаются на металлической спинке стула.       Чуя со всей дури бьёт по стеклу тяжелым предметом. Раньше, не затруднило и жонглировать ими, но теперь и один тяжело оторвался от пола. Вопреки ожиданиям на окне начинают ползти трещины. Их паутина рушится с каждым новым ударом и Накахара знает, что создаёт лютый грохот, который не оставят незамеченным. Но в его голове лишь лёгкий звон. В палату порывами проникает свежий воздух.       Свежее рыжий никогда не чувствовал за последнее время. Это ненадолго отрезвляет его. Когда-то такие же порывы ветра трепали волосы, прячась в пышных прядях, желая унести излюбленный предмет гардероба. Они тогда немного повздорили с Дазаем. Он. Он напился. И…       Дверь ударилась об косяк, разрушая поток мыслей. Чуя схватился за оконную раму, желая получить больше. Больше свежего воздуха, больше свободы. Всего-то выпасть. Перевернулся через подоконник. Разбитое стекло успело оцарапать ладони, когда Накахару резко дёрнули назад. Змеи сплелись на талии и потянули на себя.       — Чуя, пожалуйста, успокойся! — кричал Дазай, пытаясь оттащить мужчину.       Дазай постарался сменить положение рук в надежде, что рыжему будет не так больно от резких оков, но тот вцепился зубами в руку.       Чуя укусил его, словно бешеная собака, что испугалась усыпление и не желала разжимать пасть. Осаму шикнул, но не воскликнул, боясь напугать своей реакцией парня ещё больше.       Шатен прижал свободной рукой макушку к груди, пока вводили успокоительные рисунки. Парня крупно трясло.       — Чуя, — позвал шатен, тихо глядя по голове. — все будет в порядке. Ты ведь просто хотел открыть окно. Мог позвать меня для этого, — пытался отвлечь разговорами Осаму. — Чуя, мне больно. Очень-очень больно, — больше душевно, чем физически. — отпусти.       То-ли из-за введенного препарата, то-ли из-за частично осознания, начал медленно разжимать зубы, позволяя шатену вытянуть руку. Слой бинтов немного помог, но даже с ними травма пришлась не хилая. Несерьезная, но неприятная. Небольшие кровавые полосы спешили расцвести неясными фигурами.       — Молодец, Чуя, — нежно выдохнул Дазай, прижимая мужчину второй рукой. Он давно хотел обнять его, но не так. Совершенно не так. — Спасибо.       Не на полу, в палате с разбитым стеклом и несколькими врачами, пока Накахара в порыве дикого ужаса, укусил его в целях самообороны.       Пятерня шатена все равно зарылась в волосы, осторожно оставляя поцелуй на макушке.       — Твою, — начал было ругаться Мураками наступив на осколки. — Чего стоишь? — обратился он к ошарашенному медбрату. — Подготовь палату на шестом, а здесь, — он окинул взглядом помещение. — прибраться. Осторожно со стеклом. Утром вызовем мастера.       Раздав еще парочку указаний, мужчина повернулся к сидящему на полу Дазаю.       — Дазай, как вы? — от Харуки не укрылось, что пациент проявил агрессию по отношению к мужчине.       — Я в порядке, — ответил Осаму, все еще успокаивающе поглаживая рыжего по спине.       — И осмотрите руку Дазая, — обратился Харуки к медбрату. Понятливый кивок не заставил себя долго ждать, потому Мураками вновь повернулся к шатену. — Дазай, я вынужден настоять на переводе пациента…       — Решили закрыть его в психушке?! — прошипел Осаму, как если бы рыжий мог его услышать.       — Разве вы не видели? — удивленно приподнял бровь врач. — Дазай, я понимаю ваши опасения, но поверьте, так ему будет лучше и….       — Он просто хотел открыть окно, — яростно продолжил шатен. — Это мой недочет. Я был невнимателен, когда уходил. Здесь было довольно душно и…       — Он агрессивен, боюсь, что антипсихотические перестают действовать и….       — Дазай прав, Мураками, — рядом показался столь ненавистный Осаму психиатр. — Мы только стали добиваться успехов. Кардинальная смена обстановки пошатнет и без того хрупкое доверие. Это только усугубит ситуацию.       — Если бы мы не успели вовремя — ваши успехи пошли бы прахом, — парировал мужчина. — К тому же он стал вредить не только себе, но и окружению.       — Это была оборона, — вмешался шатен. — Я был неосторожен и причинил ему боль.       — Мы усилим наблюдение и введем побольше курсов терапии, — продолжил мужчина. — Дазай, та брошюра все еще у вас? Отлично. Введем побольше курсов общения и дадим больше свободы под наблюдением. Если приступы продолжатся или Накахара по прежнему будет отказываться от лечения — отправляй куда пожелаешь. Но до этих пор, не предпринимай кардинальных решений без моего участия, Мураками.       Харуки долго смотрел в глаза собеседника, прежде, чем кивнуть головой.       — Твои слова не лишены смысла, — отозвался мужчина. — Ладно, поступай как знаешь. Все же я его лечащий врач, а не психиатр.       — Дазай, я так понимаю, что вы сами его отнесете, — Осаму не ответил, лишь сильнее прижал родное тело. — Пойдемте. Думаю, что уже все готово. * * *       Накахара долго смотрел в потолок прокручивая события, что он запомнил. А запомнил он на удивление много. Удивительно. Кажется мозг очень запоздало начал функционировать.       Первое, что Чуя увидел — иной потолок. Понимание пришло сразу, когда ты каждый раз не по одному часу видишь одну и ту же картину, то при ее изменении сразу понимаешь отличие.       Это была другая палата.       На стенах здесь не висели картины или рисунки. Постельное белье явно больничное. Окружение мало чем отличалось от стандарта. Пару-тройку вещей, что очевидно перенесли в спешке. Наподобие нескольких книг и пары коробок.       Обнаружить на себе ремни не было чем-то удивительным и неожиданным. Зато рядом располагалась кнопка вызова медперсонала.       Шея неприятно затекла от одного положения.       Он разбил окно. Разбил чертово стекло! Осколки летели в разные стороны, а металлический стул отправился прямиком на улицу, ненароком падая на проходящего мимо беднягу. В подтверждении мыслей рыжий понимает, что на нем прибавилось бинтов и пластырей. Раны немного садят, но не это перекрывает поток мыслей.       Бинты.       Он укусил Дазая.       За руку.       Мысль прокручивается множество раз и спустя некоторое время Накахара начинает верить, что ему не почудилось. Не приснилось. Он действительно вцепился в него, что было сил.       Наверняка это было больно.       Очень больно.       Внезапно Чуя понял, что ощущает пугающее удовлетворение. Он всегда хотел отплатить Дазаю и заставить того страдать. А теперь самолично напал на человека, что был так похож на него. Это заставляло Накахару почувствовать некую отвратительную и неправильную радость.       Где-то в глубине, Чуя понимал, что его мысли неправильны и человек, которому он причинил боль — его партнер. Но процесс был запущен и рыжий не смог остановиться размышляя о том, что если бы он убил этого человека, то принесет ли это радости?       Да.       Накахара хотел бы этого. Хотел бы отплатить за то, что испытал, и он, и люди вокруг. Но больше все же за отомстить за себя. Запоздалый отпор, сопротивление.       Чуя не знал, как именно хочет этого сделать. Задушить, зарезать или застрелить. Но он хотел. Желал вновь причинить боль. Заставить ответить, не дать жить. Чуя желал…       Убить Дазая. * * *       Рыжий сам не понял, как смог достать ножницы. Очевидно, что кто-то из посетителей подрезал стебли букета и оставил их на минуту, как бледные руки тут же прибрали предмет к рукам. Что еще больше озадачивало, так это то, что никто их не отобрал. Не нашел. И не искал.       Он бы мог воспользоваться ими дабы убить себя, но чувство мести настойчиво твердило ему вогнать их по рукоять в плоть ненавистного человека. Где-то отчаянно доносились возгласы не делать этого. Но они тонут в ощущение безумной жажды.       Палата немного преобразилась. Очевидно, это дело рук Осаму, что всеми силами и не силами пытался помочь ему почувствовать себя комфортно. Комнате все еще было далеко до той палаты, в которой шатен прожил не один месяц, но она все же могла похвастаться неким подобием уюта.       Накахара сжал складки простыней. Он сделает это. Так им будет легче. * * *       - «Алиса решительно повернулась спиною к дому и опять вступила на ту дорожку, дав себе слово не сворачивать ни вправо, ни влево, пока она не доберется до вершины холма.»       Осаму не поднимал тему той ночи, но ее дотошно обсуждали психологи, пытаясь воззвать к разуму рыжего. Вот только он был занят мнимой целью, что должна помочь избавиться от кошмара.       — Чуя, — обратился шатен к притихшему Накахаре, от чего тот вздрогнул. Что если Дазай знает? — не хочешь клюкву с сахаром? Ты почти не поел.       Осаму не в первый раз остается с ним наедине, от чего все внутри рыжего буквально трясется. Но несмотря на это, где-то внутри все же было тепло.       Мужчина всегда приносил ему что-нибудь. Цветы были постоянным атрибутом, как и книги. Часто сам таскал рыжему обеды или гостинцы, которые могли одобрить врачи. Вот и сейчас рядом с Чуей стояла глубокая пиала с клюквой в сахаре, которую кареглазый сделал при нем.       — Если не хочешь можешь не есть, — мило улыбнулись, от чего все внутри рыжего содрогнулись. Неправильно. Так не должно быть. — Давай я поставлю на тумбочку.       Тарелка действительно переместилась на тумбочку рядом. Рыжий непроизвольно остановил свой взор на руке мужчины. Стыдно. Как он мог укусить его?!       А теперь еще…       Нет.       Он должен это сделать.       — Ты не устал меня слушать? — поинтересовался шатен. Он все же всегда теплел надеждой, что сможет вывести Накахару на ответ. — Если тебе не интересно, то можем почитать «Питер Пэн» или может есть другие пожелания?       Накахара крепче сжал ножницы под простыней. Он мотал головой на вопросы шатена, его слова сбивали всю уверенность в действиях. Нужно было это сделать. Быстро. Незаметно. Что бы Дазай не успел его остановить. Тогда все вновь пропадет и…       Чуя не может…       Белые пальцы сжимаются до покраснения.       Нужно.       Нужно.       Нужно.       — «Холмик был все-таки перед ее глазами. Делать было нечего. Надо было начинать сначала. На этот раз она наткнулась на большую клумбу»… — Дазай резко останавливается, когда слушатель резко обнял его.       Осаму забыл, как дышать. Рыжая макушка уткнулась ему в грудь, словно прося защиты, а руки неумело прижались к телу. Воздух застрял в горле, но шатен нашел в себе силы отмереть и тут же прижать мужчину в ответ.       — Что такое, Чуя? — словно невзначай поинтересовался Дазай, сдерживая слезы. Но рыжий молчал. — Хочешь клюкву?       Такой невинный и наполненный заботой вопрос, заставил руку с ножницами задрожать. Всего то надавить и вонзить в спину….       — Я горжусь тобой, — раздалось над макушкой и рыжий осознал, насколько сильно его трясет от бессилия. — Чуя, ты такой молодец.       Осаму продолжил одной рукой прижимать мужчину, а другой гладить по голове. Словно успокаивая малое дитя. Его движения были осторожными, пока спина даже не думала напрягаться, несмотря на ощущения острого предмета, что был зажат в ладони парня с веснушками. Дазай предполагал, что такое может случиться. Если рыжему так будет спокойнее….       — Ты сильный. — продолжал шатен, каждое его слово выбивало уверенность из Накахары, заставляя ослаблять хватку. — Мы обязательно справимся вместе. Я буду с тобой до конца, не позволю больше подобному произойти, Чуя. Все будет хорошо. — Осаму почувствовал, как его рубашка немного намокла, словно бы от редких капель слез уткнувшегося человека. — Я люблю тебя, слышишь? Люблю больше всего на свете….       Дазай услышал тихий звон падения предмета, что очевидно упал на пол. В спину больше ничего не упиралось. В следующую секунду, руки рыжего сжали края его рубашки, а самого парня затрясло в слезах.       Как он мог даже подумать о подобном?! Убить его! Человека, которого так сильно любил и который любит его в ответ. Человека, который все это время оставался с ним! Как он мог до подобного докатится?!       Прикосновения все еще причиняют боль, но это касания его Дазая. Его Дазая Осаму. Что несмотря на такой ужасный поступок, который Накахара чуть не совершил, обнял его крепче, позволяя рыдать в рубашку.       — Поплачь, Чуя, — с криком и слезами выходила накопившаяся боль. — поплачь, — Осаму и сам понимал, что из его глаз текут мокрые дорожки, но он упорно продолжал игнорировать сей факт. Лишь утыкался в рыжие кудри, оставляя в их переплетенных лентах осторожные поцелуи. — Это полезно и очень смело.       Бинтовые руки прижали сильнее, а корпус едва заметно покачивался, словно бы желая укачать и убаюкать. Действие выходило непроизвольно, но никто не высказал и тени недовольства.       — … у … у… меня… действительно …. есть проблемы, — они просидели так слишком долго, прежде чем Накахара понял, что слез и крика больше нет. Он все еще задыхался и всхлипывал, но на душе стало заметно легче.       — Да, Чуя, — Осаму ждал пока Накахара заговорит с ним первым или уснет. Все это показало бы их плоды терапии, показало бы, что Чуе и правда становится лучше. Хоть немного. — они есть. Но это не твоя вина. Мы вместе справимся, слышишь? — рыжая макушка едва заметно кивнула, показывая собеседнику, что все еще способна поддерживать связь. — Ты примешь лечение?       Послышался новый всхлип, но вместе с этим несколько хаотичных кивков в районе груди.       — … да … да, — кивал Накахара, задыхаясь от не до конца отступивших слез. — я … приму …       — Молодец, — как же ему хотелось спрятать рыжего от всего этого. Но все, что он сейчас может это прижимать такого хрупкого, но безмерно любимого человека. — Ты просто умница, — Осаму гордился своим возлюбленным. — Хочешь клюкву в сахаре?       Накахара вяло отпрянул и лениво помотал головой, позволяя взять свое лицо ладони и размазать оставшуюся влагу. Его касания другие. Рыжий видит разницу.       — Нет? — гипертрофированно удивился Осаму, а после тепло улыбнулся. — Тогда я почитаю тебе для развлечения? — после подобного эмоционального всплеска собеседника тянуло спать. Организму нужен был отдых.       Кажется, Чуя долго размышлял, сквозь всхлипы прежде, чем все же кивнуть головой.       — Но для начала нам с тобой нужно умыться, верно? — взгляд Чуи оставался осознанным. Хоть и до одури сонным.       Осаму принялся осторожно вытирать любимое личико салфетками, позволяя высмаркиваться в сухую. Лучше бы им конечно умыться водой, но голубоглазый навряд ли захочет подняться и идти до раковины. Видно насколько произошедшее вымотало и без того слабое тело.       — Вот так, — шатен помог лечь и принялся удобно расправлять одеяло, не забыв положить игрушку, о которой временно позабыли. Чуя интуитивно обнял ее, прижимая и утыкаясь, все еще шмыгая носом. — Удобно? — едва заметный кивок и так и спешащие закрыться, но немного опасливые глаза. — Хорошо, — мужчина осторожно прижался губами ко лбу и взял Накахару за руку, чуть сжимая. — Я буду рядом.       Возможно, Осаму специально читал на этот раз монотонно и успокаивающе, а возможно, Чуе просто показалось. В любом случае, он не уверен, что утром вспомнит, о чем была эта история. На этот раз сон приходит слишком быстро, не встречая кошмарами, а лишь длинным столом среди кустарников говорящих роз, которые так не хотели дабы их красили в красный цвет.