Чума, чудеса и чудовища

В Соборе иначе текут не только минуты, но и звуки. Грифу кажется, будто что-то всё время звенит наверху, под самыми сводами. Быть может, это его ниточки — дрожат, как туго натянутые струны. Думать об этом уже почти не больно. Воля сделает любой выбор правильным — так, кажется, Медведь говорил? Да только у Грифа ни воли, ни выбора, ни правильности. Вот уж последним он точно никогда не грешил. А люди из плоти и крови, такие тёплые и настоящие — они ведь, получается, тоже на ниточках висят, все до единого. И она. Гриф смотрит, как Аглая бесстрастно любуется игрой света, что падает сквозь витражи на мраморный пол. С таких, как Лилич, в любой момент времени можно писать портреты. Безупречность в каждой линии, спина прямая, будто шпага, губы поджаты, руки не дрожат. Многих, наверное, на виселицу сегодня отправила — а руки не дрожат. — Время не ждёт, Филин, — в её тоне нет ни грамма приказа, ни капли настойчивости, но сразу становится понятно, что будет так, как она говорит. Хотя, и вправду, чего уж тут сидеть да кумекать. Гнилую жизнь отдать не жалко. — Ну, я пошёл тадыть, — неуверенно говорит он, будто надеясь, что она начнёт его отговаривать. Не начала. Гриф вытаскивает из-под лавки дробовик и зачем-то перепроверяет, есть ли в нём патроны, хотя точно помнит, как заряжал его сегодня утром. Щёлкает затвором и направляется к выходу. — Может, ты не успел сказать кому-нибудь что-нибудь важное? Говори мне, я передам, — неожиданно произносит Аглая. Гриф останавливается, как вкопанный. Ишь, а инквизиторша-то, оказывается, умеет иногда иголки прятать. — Медведю… То есть Бураху скажи: пусть склады закроет и мужичкам моим расходиться накажет. А, и вот ещё что: Брагу пусть пришьёт. Этого не жалко. Аглая кивает и удивляет Грифа во второй раз — улыбается. Тепло и искренне. — Спасибо, — произносит она и отворачивается. Гриф наконец толкает тяжёлую дверь Собора, не спеша закуривает на его ступенях и идёт к Многограннику, не таясь, с дробовиком наперевес — убивать своих кукловодов.