Маленькие люди

      Что был за день, уже не вспомню. Вылетело из головы, хоть убей. Помню только, что у всех были какие-то дела. Чон Чонгук, этот подлец, ушёл с какой-то мадемуазель ещё до обеда. Всё никак не могу вспомнить её лицо, но она была тоненькая и хрупкая. Мы с ним расстались около улицы Инсан-дон, и он повёл её гулять, лис с овцой в зубах. Я вам упоминала про официантку в кафе, так вот, это была не она. Какая-то другая. Чёрт знает, где он их брал. В общем, он ушёл на своё свидание и шепнул нам с Тэхёном, что его в скором времени лучше не ждать.       Чимин прозябал где-то на работе, и слава богу. Я по его недовольной мине совсем не скучала. И хотя он не трогал меня больше, я чуяла нутром, что он всё ещё нашёптывает что-то Тэхёну на ухо. Такие, как он, всегда нашёптывают. Так, чтобы ты слышал. Словом, его тоже не было видно поблизости. Вечером Тэхён должен был к нему присоединиться, а у самой меня была смена в кафе. Но пока что был только день, пасмурный и неожиданно душный; мы с Тэхёном потащились за город. Едем, а у самих пустые стеклянные бутылки гремят на заднем сиденье. Мы их понабрали целую кучу.       Настроение у меня было странное. Это я точно помню. Тэхён то и дело спрашивал, всё ли в порядке. Он вообще много беспокоился после того дня. Всё, казалось бы, прошло так хорошо, но когда я проснулась на следующее утро… тщетно пытаться объяснять, что было на следующее утро. Сначала, когда адреналин отрывает голову и когда вечерний ветер свистит в ушах, не так-то сложно плюнуть на всё с высокой башни. Но за каждой ночью следует утро. Я размышляла, что чувствовали ребята в первую минуту, когда просыпались по утрам. — Мне просто всё это любопытно — хмыкнула я, — любопытно, как у вас всё устроено.       Мы уже выехали на трассу, оставляя город позади. Тэхён рассказал, что вечером его ждёт очередная работа, но упорно скрывал, что это, собственно, за работа такая. — Нет, — проговорил он сквозь плотно сжатые губы, стуча пальцами по рулю, — не суй нос. — У меня, вообще-то, научный интерес, — напомнила я, — а ты продолжаешь секретничать. — Займись другими науками, их полным-полно. — Они с тобой не связаны. — Может, ещё Дэнни тебе показать? — он покосился на меня на миг и снова вернул взгляд на дорогу. — Для твоих научных исследований.       Я театрально откинулась на спинку и прощебетала: — Ведите меня! — Не актёрствуй, — он приоткрыл окно со своей стороны, потому что духота была невыносимая, — и пристегни ремень. — Что-то не хочется. У меня в нём клаустрофобия.       Я стала играться: опускать и поднимать стекло со своей стороны. Тэхёна такое жутко раздражало. Глупо так делать, можете и не говорить. Я и сама не понимала, что со мной творится. Где-то глубоко в груди засела некая истерическая нотка, и я всё поднимала и опускала стекло. Туда-сюда. Туда-сюда. А Тэхён возьми и рвани влево так внезапно, что я впечаталась лбом прямо в стекло. — А-а-ай! — я схватилась за ушибленное место и оглянулась на него с разинутым ртом. — Ты меня убить вздумал? Зачем ты влево дал?       Он сидел себе с улыбочкой и смотрел на дорогу. Конечно, он тут же вернулся на свою полосу, да и влево газанул намеренно. — Это самое малое, что может случиться, — сказал он назидательным тоном, вмиг посмурнев, — пристегнись.       Я откинулась на кресле, вздохнула и пристегнула ремень. Вообще-то, обычно я совсем не такая. Я чемпион по пристёгиванию ремней. — Можешь хотя бы намекнуть, с чем это связано? Что вы будете делать? — Ничего такого, всё как обычно, — Тэхён нахмурился; костяшки у него были разбиты, — зачем ты лезешь? Кому и что ты пытаешься доказать? — Никому и ничего, — соврала я, сняла свои ботинки и залезла на кресло с ногами, — мне нужно понять. — Что понять? — Тебя, конечно же. — Как романтично, — он слабо усмехнулся. — Не в смысле понять, как в какой-нибудь сопливой опере, а… я не знаю, как объяснить. В социологическом смысле, если тебе угодно. Но если раньше я шла к какому-то выводу, пусть пока и смутно, то теперь опять запуталась. — Лол, — улыбнулся он, — меня легко понять. Я простой, как одноклеточное. — Объект метафорически отзывается о себе, как об одноклеточным. Добавим это в список его сложностей.       Он светло посмеивался. Мы свернули на бездорожье и поехали по бугристому полю. Оно тянулось на километры и где-то очень далеко врезалось в силуэты гор. Город отсюда был как на ладони. Мы отъехали достаточно далеко от дороги и остановились прямо посреди пустоши. Только трава да бугры, да один огромный камень где-то вдалеке. Вулканическая порода, кстати, и не откуда-нибудь, а прямиком с Чеджу. Ким Тэхён лично позаботился, чтобы этот булыжник тут стоял. Трава в это время была уже даже не жёлтая, а коричневая, жухлая и сухая, она хрустела под ногами. Горы, окружавшие Сеул, стали золотисто-красными — замечательная пора, та самая, что воспевается в поэмах. Ни грязненькое небо, ни желтоватый воздух не могли сколько-нибудь попортить октябрьского великолепия. Но к ноябрю деревья обещали тоже стать коричневыми, оголиться и ощетиниться. Всегда ненавидела ноябрь. Подлый месяц, нечего больше о нём сказать. — Здесь? — я оглядывалась по сторонам.       Это по моей просьбе мы здесь оказались. Тэхён давно предлагал, и я захотела сейчас. — Подходящее место, — хмыкнул он.       Он взял с заднего сиденья две бутылки, двинулся с ними к камню и поставил их на него. — Часто здесь бываешь? — спросила я. — Мы сюда приезжаем на пикники. Мне нравится на открытом воздухе, и отсюда видно город. Ты первая? Или сначала я? — Давай я.       Мы отошли от камня на приличное расстояние. Я то и дело оборачивалась и говорила, что он уже достаточно далеко. Но Тэхён утверждал, что нужно отойти ещё чуть дальше. — Да я ни за что не попаду с такого расстояния.       Тэхён сдался, и мы наконец развернулись. Он достал оружие из-за пазухи и сказал: — Это обычный револьвер. Научишься стрелять из него — покажу более серьёзные пушки.       Я покосилась на оружие. Куа-фу вошёл через арку с направленным вперёд пистолетом. Я прикрыла глаза. Передо мной возникла гостиная, и этот преисполненный непоколебимой решимости человек в маске смотрел в мою сторону. В каждом его жесте читалось безупречное знание дела, но в ту секунду было некогда о таком думать. Образы заявились на следующее утро, свежие и излишне детальные. От них невольно коробило.       Мы поцеловались. С тех пор Ким Тэхён стал вести себя по-другому. Он и раньше был мягок и заботлив; теперь же эта исходившая от него аура растеряла естественную броню светскости, предстала во всей искренности и иногда легонько жглась. Но гораздо чаще того обжигалась сама: каждым резким взглядом, каждым неаккуратным словом, каждым затаённым сомнением. День спустя он заявился ко мне домой, чтобы отвезти на репетиторство. Мявшись в прихожей у двери, пока я одевалась, он то и дело в неловкости менял опорную ногу и кусал губу. Наша непосредственная близость сопровождалась неуклюжими мелкими касаниями. Он подал мне обувь, которая и без того лежала рядом, подал свитер, до которого я и сама могла дотянуться, поправил его на мне, хотя он и без того нормально сидел, и наконец, наклонившись якобы затем, чтобы что-то сделать с воротом, нетерпеливо поцеловал снова. Касаясь его, я словно касалась комка оголённых нервов. И это было взаимно, честное слово. Но когда перед глазами возникал Куа-фу, я покрывалась гусиной кожей. Он замер, смотря в мою сторону. Его рука была в крови.       «Может, это был и не он? Лица же не было видно», — иногда я ловила себя на этой несуразной мысли. — Рюджин, — я почувствовала ладонь на своём плече, — Рюджин?       Я распахнула глаза и испуганно уставилась на него. Мы снова оказались посреди пустоши, совсем одни. Слишком близко друг к другу и слишком далеко от всего остального. Мне вспомнился дядя, вспомнился запах табака из гостиной. Захотелось к нему — ну что за маленькая девочка. Тэхён сложил брови домиком; лицо у него было детское, именно детское. Как такое вообще возможно? В последние дни к его лицу буквально прилипло выражение тревоги. Чужой, такой чужой, настоящий чужак, без минуты незнакомец. — Я не буду этого делать, — выдохнула я.       Он был растерян. Меня всё это раздражало: непонимание, тревога, замешательство — каждая эмоция, которую он проявлял. Ко мне пристала противная нервозность. — Ты же сама… — Извини, я передумала, — я развернулась и двинулась к машине.       Он плёлся позади. Шуршащие шаги вторили моим. От него веяло тревогой и вопросами. — Ты ведёшь себя странно с того вечера, — говорил он мне вслед, — как будто…       Мы дошли до машины. Я прислонилась лбом к холодной металлической крыше автомобиля. Мы поцеловались. Это было здорово, разве нет? Может, это случилось слишком быстро; может, я не была готова. Шин Рюджин никогда не готова к тому, что происходит по-настоящему. Господи, что он творил с лицом того бедняги. В первую очередь, каким бы антагонистом тот ни был, это был человек. Человек без лица. До меня не сразу дошло, что Тэхён не закончил предложение. — Как будто что? — спросила я, разворачиваясь к нему. — Как будто ты боишься, — ответил он.       Мы постояли молча какое-то время. Тэхён всё ещё держал револьвер в руках. Я зацепилась за оружие глазами. — Ты когда-нибудь стрелял в человека?       Вместо ответа он подошёл ближе и поднял руку ко моему лицу. Я резко отстранилась. Он прикрыл глаза. Шумно вдохнул. Шумно выдохнул. Его рука, всё ещё застывшая в воздухе, превратилась в кулак, и он слабо стукнул себя им по лбу. — Один раз, — раздражённо сказал он, — в человека, который тоже был с оружием. — И как, он умер? — Я не интересовался. — Ну, куда пришёлся выстрел? — В ногу. Я старался туда целиться, чтобы обездвижить.       Тишина съедала разговоры. — Я не хочу стрелять, — сказала я. — Хорошо, конечно. Я никогда не собирался тебя заставлять. Ты же сама попросила.       Тишина. — Отвезёшь меня домой?       Он посмотрел на меня. Обида? Вина? Сочувствие? Я не понимала, что значил этот печальный взгляд. Мне вдруг стало интересно, какое у него было лицо, когда он смотрел на меня тогда через маску Куа-фу. — Конечно.       Мы сели в машину и двинулись обратно в город. Где-то в глубине души я понимала, что веду себя, как полная идиотка. — Не хочешь поговорить об этом? — спросил он по пути. — О чём? — я смотрела на проносящиеся мимо поля. — О том, что ты боишься, — он выдохнул, — это нечестно. Ты сама напросилась с нами. Я говорил, что тебе не понравится. — Я не боюсь.       Он старался сохранять спокойствие, хотя ему, наверное, было не лучше, чем мне. Даже хуже, если учитывать моё поведение. — Я не понимаю, почему ты не хочешь это признать. Так ещё обиднее, чем если бы ты сказала прямо.       Не стоило вот так сразу бросаться в шёпот и поцелуи, стоило перебрать в уме происходящее, дать улечься поднявшейся суете. Посидеть в тишине, в глухом стуке сердца. Теперь же этот ураган ходил ходуном, и я была в его эпицентре, не успевшая толком выяснить, хочу ли выходить из дома, чтобы посмотреть на него вблизи. Надо было остаться в комнате, завороженно посмотреть на него из окна. Привыкнуть к его прогулкам по моему горизонту. Я же, из страха, что всё это слишком не по мне, шагала ещё увереннее. Кто знал, может, вот-вот подвернулось бы некое открытие, которое бы всё объяснило? Может, надо просто было привыкнуть? В конце концов, ветерок был такой приятный. И кружить высоко над крышами было несравненно здорово, пусть бы от некоторых из крыш при этом порой оставались одни головешки.       В глубине души, по правде говоря, мне хотелось домой. Но не просто домой, а домой, в тёплое, легкомысленное прошлое, когда поступление было ещё совсем нескоро, когда можно было брать смены в кафе, ходить с Ким Намджуном в кино и горячо спорить о несущественных глупостях, заниматься с репетиторами, помогать дяде с кроссвордами по вечерам — и ни о чём не думать, и быть замечательно беззаботной. Я остро чувствовала, что эта пора неизбежно тает в воздухе, а ещё смутно чувствовала, что зря так быстро кинулась в окровавленные руки Куа-фу. Какое бы милое лицо ни скрывалось за его маской. Самое худшее, что он был не виноват.       В какой-то момент произошла прескверная сцена. Мы проезжали по сонным улицам, как помню, мимо магазина фасолевых булочек. Желтоватый город казался недосягаемым. Я наклонилась чуть вперёд и осознала, что слёзы текут по щекам. Тут же стёрла их, но Ким Тэхён всё равно их заметил. Он молча вёл машину, пока я смахивала слезинки. Гадкая картина, если вдуматься. Стыдно и описывать подобное.       «Просто привыкни». Нужно было просто привыкнуть, казалось мне. Именно для этого нужны игры в стрельбу по бутылкам, для этого нужно погружение во весь этот бардак — если не привыкнуть, значит, нам с ним просто не по пути. Но он же мне нравился, очень нравился. Мне так нравились эти чистые, глубокие глаза. Мне нравились неловкие прикосновения. «Я могу освоиться».       Неподалёку от моего дома он остановил машину и вручил мне платок. — Знаешь, — сказал Тэхён, — я подумал и решил кое-что.       Я подняла на него глаза. Ох, как мне не нравилось, когда люди так говорили. — Что?       В тот день он был до безобразия красивым. Он всегда нравился мне больше, когда был одет просто. Помолчав ещё немного, как будто в нерешительности, он произнёс: — Лучше тебе не идти с нами на этот бал.