Маленькие люди

Дождик брызнул, ветер вслед — Жди от шквала всяких бед.

Морская пословица.

      Неделя прошла относительно тихо. Закончились дожди, моя простуда тоже отступала под давлением кучи лекарств, и наш раненый друг теперь мог самостоятельно сидеть, хотя и не без обезболивающих. Вместе с тем настало время тёплых одежд и ветреной, резкой, трезвящей ум предзимней мерзлоты. Улицы светились жёлтыми бликами под сумрачным тёмным небом.       Близился вечер как раз одного из таких темнющих серых дней, когда мы с Тэхёном припарковали Хёндай у привычных уже апатов и с коробкой пончиков и горячими напитками бросились к подъезду, подгоняемые рваными порывами холодного ветра. Последнюю неделю мы ездили сюда каждый день, и каждый день в прихожей повторялась точь-в-точь та же сцена, что и в самый первый наш визит. Хозяин дома читал «Ви» нотации о естественной иерархии в организации, согласно которой сам он занимал ступень намного выше, чем «Ви» и его «дружки-коллекторы», и только после пускал нас к больному. — Слушай, — шёпотом я остановила Тэхёна у комнаты Чонгука, — мне его жалко. Может, позовём его к нам? — Что? Даже не думай, Рюджин, — раздражённо шикнул мне мой спутник, когда увидел, что я обернулась и поглядываю на безразлично смотрящего нам вслед Кена. — Мы у него дома, — прошептала я, разведя рукой с коробкой пончиков, — мы его стесняем. Представь, к тебе бы каждый день заявлялись домой посторонние и вели бы себя, будто так и надо…       Я снова обернулась на Кена, теперь явно догадавшегося, что обсуждается его персона, и смотревшего на нас с любопытством. Впрочем, это могло быть и чисто моё воображение. Грузное выражение его лица совершенно никак не изменилось. Густые брови нависли низко над узкими глазами, скрытыми за толстыми линзами очков. — Надо предложить хотя бы из вежливости, — шёпотом заключила я. — Рюджин, пожалуйста, — тихо захныкал Тэхён, ударяя себя ладошкой по лбу. — Эй, — сказала я уже на полной громкости, обращаясь к Кену и включив при этом самую добрую из своих улыбок, — не хочешь к нам присоединиться? У нас есть пончики, и мы будем играть в карты.       Кен молча рассматривал нас с полминуты, из-за чего с каждой секундой застывшая на моём лице улыбка казалась мне всё более глупой. — Азартные игры — не самое полезное времяпрепровождение, — наконец, почти не шевеля губами, пробубнил Кен, — с таких невинных забав обычно начинаются лудомания и духовная и умственная деградация. А в одном пончике содержится до семисот калорий чистого сахара, то есть быстрых легкоусвояемых углеводов, и вы их поглощаете вместо завтрака. Спасибо, конечно, за предложение набить и тело, и ум мусором. Впрочем, это очень в духе коллекторов. — Э-э-э, — я неловко посмеялась, — то есть, ты к нам не присоединишься?       «Сюда бы дядю и его жену», — эта чета Шин, мои родственники из деревни, как раз ратовала за натуральный рацион и любила разбрасываться словечками вроде «клетчатка». — Нет. У меня дела. Я не могу тратить драгоценное время на коллектора и его компанию, — твёрдо пробубнил Кен, — быстрее заканчивайте и уходите. — Хорошо-хорошо, Кен, — вступился за меня Тэхён, кладя руку мне на спину, чтобы пройти в «палату», — ты просто душка. Ты душка, честное слово.       При этом он бросил мне триумфальный смеющийся взгляд, и губы его явно так и хотели расплыться в улыбке. Я огорчённо фыркнула, отворачиваясь, и мы наконец прошли в комнату. А как только закрыли за собой дверь, наткнулись на тихо хохочущего Чон Чонгука. Он сидел на кровати и зажимал рот ладонью. — Я… не понял, — пыхтел он сквозь смех, — там Рюджин Кена обрабатывала?       Я мгновенно помрачнела. — Она звала его играть с нами в карты, — задорно объявил Тэхён, проходя к кровати вперёд меня. — Я даже испугался сначала. А потом вспомнил, что это Кен.       Чонгук раскатисто расхохотался, хотя и на пониженной громкости. Тэхён присел к нему на кровать и принялся пересказывать только что свершившуюся сцену в весьма приукрашенном, комичном виде. Отчего-то именно этот отрывок сохранился в моей памяти особенно хорошо и до сих пор иногда всплывает перед глазами с безупречной чёткостью. Изначально пустая больничная комната Чон Чонгука вгоняла в тоску, но мы успели над ней похлопотать. В тот вечер она была залита тёплым жёлтым светом из-за привезённого накануне торшера, водружённого слева у самого изголовья кровати. Справа же от кровати пылилась пустая тумба, а чуть дальше, у окна, рядом с рабочим столом с лекарствами располагался и объёмный комод — мы завалили и тумбу, и комод цветами, корзинками фруктов и сладостей и стопками комиксов, судоку и математических задачек. Организатором декора была я, я же развесила напротив кровати, прямо за телевизором всяческих разноцветных флажков. Всё это смотрелось несколько аляповато — Чонгук безжалостно надо мной смеялся, но впоследствии признал, что проводить время в помещении в его новом виде гораздо сноснее, чем было раньше.       Так вот, они сидели вдвоём на больничной койке, обставленной кучей всякой всячины, и синхронно смеялись. Тэхён заявил, что я молила Кена о чепухе в духе «открыть сердце» и настойчиво лезла его обнять. Лживый рассказ он дополнял демонстрацией в виде шутливых потуг обнять товарища со словами: «иди сюда, Кен, что же ты боишься своих чувств?». Чонгук давился смехом, отпихивая его и приговаривая «нет! я не из грязных ручонок Дэнни». Тёплые блики играли у них на лицах. Сколько бы ни проходило времени, мне всё кажется, что это было только вчера. Не правда ли удивительно, насколько не избирательна память? Подобно неразборчивой стихийной волне, она может подмыть нечто важное, но почему-то оставить такие вот несущественные маленькие пустяки.       Я тщательно сдерживала напрашивавшуюся улыбку. — Да ну вас, — фыркнула я и всё-таки подошла к кровати.       Чонгук завершил своё кудахтанье, поскольку отвлёкся на мою коробку: — О-о-о, пончики, — сказал он, — народ, вы лучшие, я серьёзно. — Только будь осторожнее, это легкоусвояемые углеводы, — вздохнула я, положила коробку на кровать и потянулась в свою старую сумку-портфель, — принесла тебе ещё свой старый плеер, как обещала. Я сама сделала сборник, насобирала туда кучу песен. Там намного больше, чем есть у тебя на телефоне. Но предупреждаю: критиковать музыкальный вкус автора запрещено. — Я люблю тебя, выходи за меня замуж, — протараторил Чонгук.       Тэхён зарядил ему хороший щелбан. — Цыц, — скомандовал он.       Плеер я положила на и без того заваленную тумбу и наконец сама уселась на краешек кровати. Взглянула на нашего больного, оценивая его состояние, пока он с довольным видом открывал коробку с пончиками левой рукой. Теперь на него, конечно, было гораздо приятнее смотреть. Здоровый цвет вернулся к его лицу, и сам он больше не был намертво приварен к постели… и всё-таки выздоровление пошло по худшему сценарию. Из тех сложных терминов, которыми орудовал Кен, я поняла только, что у Чонгука были проблемы с плечевым суставом, из-за чего ему должно было быть тяжело поднимать правую руку. То есть, он мог сгибать её в локте, поэтому, к примеру, вполне смог бы ею есть. Но в то же время он не мог поднять руку в сторону, вытянуть её вперёд или назад, и из-за этого для него было проблематично, к примеру, надевать одежду.       Собственная слабость его нервировала: Чон Чонгук он то и дело психовал, срывался в брань и ругань или враз сильно мрачнел без видимых причин. Его ранение лишило его половины прежней наивной игривости и, если начистоту, в целом сильно его подкосило. Я надеялась, что это пройдёт, потому что на это тяжело было смотреть без боли. И хотя его положение было поправимо, в те дни он в основном пребывал в унылом, мрачном и дёрганном состоянии духа. Кен говорил, что боль должна была ослабнуть до вполне терпимой со дня на день, но добавлял, что она вряд ли когда-нибудь исчезнет насовсем, тем более, если суставом не заниматься регулярно. То же самое было оговорено и про подвижность сустава: плечо должно было вскоре заработать почти нормально, но нашему пациенту требовались постоянная физиотерапия, какие-то уколы, массажи и наблюдение у врачей — пожизненно. Такой прогноз вверг младшего жителя Скворечника в пучину безутешного отчаяния, от которого он всё ещё не оправился, и это было видно сквозь всё его напускное веселье. — Ну как ты?       Чонгук тем временем откусил от пончика и задумчиво его жевал. — Рука теперь поднимается чуть больше, — похвастался он, жуя, — но всё ещё толком не двигается. Боли я не чувствую на обезболивающих, но Кен говорит, что скоро прекратит их. Тогда будет пощипывать, — он уставился в пустоту, — через недельку-две, говорит, начну лучше шевелиться. — А твой сустав? — Да сдох сустав. Мне сделали операцию, но барахлить он теперь будет постоянно. Есть и другие операции, которые якобы восстанавливают всё либо заменяют сустав полностью, но они такие дорогие, свихнуться можно. — Что до «Алмаза», разве его не хватит? — хмыкнул Тэхён.       Чонгук покачал головой: — Не-а. — Возьми мою долю, — это Тэхён ввернул не задумываясь. — Всё равно не хватит. Даже если заберу всё. И не буду я брать твою долю, не дури, — Чонгук усмехнулся и потянулся отобрать у Тэхёна один из стаканов, — что тут мой женьшеневый чай? — Светло-коричневый стаканчик, — сказала я. — А ты не думал… обратиться к родителям?       Отпивая горячего чая, Чонгук уставился на меня весёлыми глазами. А когда допил, усмехнулся: — Я скорее руку себе отрублю, чем обращусь к ублюдкам. Если приду к ним, это будет чистосердечным признанием поражения. Я слабый, я покалеченный, я без них не смог. Отец откроет свой самый дорогущий виски и будет праздновать как личную победу. К тому же, просто так они мне операцию не проведут, только на их условиях. Догадываешься, каких? Галстук потуже, закончить чёртову частную школу и университет, и марш по папиным стопам. Нет уж, лучше сразу в петлю. А так, ничего страшного, сустав будет скрипеть, барахлить и побаливать… а ещё никаких силовых. Тысячи людей так живут и в ус не дуют. — Что ж, если ты так считаешь, — промямлила я. — Мне уже лучше, — заверил он, — давайте играть. Где вообще Чимин?!       Мы с Тэхёном встали, принялись снимать свои пальто и плащ и отнесли их на небольшое креслице в углу. Прежде оно, обивкой походившее на облезлую больную кошку и кое-как державшееся на деревянных ножках с истёршимся лаковым покрытием, до того удручало своим хиленьким уродством, что я и за него решила взяться. Теперь оно было застелено мягким бархатным покрывалом с пёстрым узором в цвета флажков. Тэхён тем временем проговорил: — Как всегда, Дэнни заехал за ним утром, и они куда-то двинули. — Не чувствую дружбы с ним, — фыркнул Чонгук, — я тут столько мыслей перегонял, пока лежу целыми днями. Помнишь, как всё начиналось, Тэхён? Скажи же, всё круто изменилось с тех пор? — Он даже тоже сделал татуировку, — встряла я, возвращаясь к кровати уже только в своём красном свитере и чёрных джинсах, — это как-то по-дружески.       Чонгук кивнул: — Ага, а вот сейчас совсем не по-дружески. Он буквально пару раз зашёл, и оба раза минуты на две, чтобы передать наставления Дэнни. Даже о моём «Алмазе» вещает командирским тоном. — Может, у него мало времени из-за этого бюро? — предположила я, а вместе с тем мы с Тэхёном снова уселись на краешки кровати.       Я снова полезла в свою сумку, теперь уже за игральными картами. — Или из-за этого чёртового доносчика, — плюнул Чонгук.       Я невольно замерла. — Кстати, помнишь, Карлик говорил, — оживлённо подключился Тэхён, — что у него есть план, как поймать крысу? Как думаешь, они и Чимина подключили? — Только сегодня вспоминал, — поддержал Чонгук, — вполне может быть, раз он весь из себя занятой. Слушай, кто это может быть, если серьёзно? Кому вообще всё это может быть надо? — он усмехнулся, но тут же отвлёкся на меня. — Рюджин, ты достаёшь карты?       Я очнулась, стряхнула с себя оцепенение и вытащила пачку. Достала карты и принялась тасовать, а сама слушала. В моей компании все были картёжниками, но сама я умела играть только в «Дурака», и им приходилось ограничиваться этим. — Может, кто-нибудь хочет на его место? — хмыкнул Тэхён. — Я тоже об этом думал, — с энтузиазмом покивал Чонгук. — Белый? — Тяжело представить, что Белый может так с Дэнни. Да и не похож он на того, кто бы рвался к власти. — Это да, у него очень скромные устремления. Даже при мне как-то он наоборот отмахивался от предложений, которые Дэнни ему делал. Ему бы в уголок, где потише, и чтобы никто к нему не лез. — Тогда кто? Не Карлик же… — Карлик не потянет масштабы Дэнни, — отмахнулся Чонгук. — Может, это ему не мешает? — Да ну, не верю. Ему и в нынешних условиях неплохо живётся, зачем что-то менять? К тому же, он самый первый от этого доносчика пострадал.       Они оба угрюмо поникли, размышляя. А я, перетасовав карты, принялась раздавать каждому по шесть на «Дурака» и при этом старалась ни на кого не поднимать глаз. Конечно, вряд ли мои друзья заподозрили бы меня в сокрытии чего-либо, и всё-таки руки подрагивали. — Может, — заговорил Тэхён, — кому-то из них Дэнни устроил какую взбучку? — Я тоже об этом думал. Предположим, кто-то провернул что-то у него за спиной и теперь боится, что Дэнни это выяснит… либо методы Дэнни просто кому-то не понравились, даже Карлику сейчас они не нравятся. Он просто палит по всем, кто оказывается поблизости срывов. Как-то это… — Пугает. — Он и раньше так делал, — кивал Чонгук, — может, он кого-то вот так ненароком сильно задел, то есть за живое, и теперь ему мстят? Не ради выгоды и не чтобы сместить, а просто от обиды, для торжества справедливости, так сказать. — Как в случае с Чимином и той его девушкой, Шису? — вступила я. — Над ней же жестоко расправились? Мне кажется, если он и с другими так поступал, то нечего и удивляться, что у него есть враги.       Мои друзья умолкли. Я вытянула козырную карту, Даму Червей, и положила её под стопку. Все взяли карты и принялись оценивать своё игровое положение. — У меня шестёрка, — объявил Чонгук и добавил, — это же не просто Дэнни взял её тогда и прикончил. Чимин был там сам, он лично участвовал, он этого даже не скрывает.       Он походил какой-то мелочью на Тэхёна. Тот задумчиво уставился на партию. — Как ни заговоришь с ним об этом, так он молчит, как партизан, — он принялся отбиваться от нападения, — от стыда, наверное. Изначально казалось, что с нами бы он так ни за что на свете, а теперь что? Жуть какая-то.       Эта история наводила на них оторопь. Они побаивались в случае чего оказаться на месте этой несчастной девушки. «Интересно, где Пак Чимин сейчас? В этот самый момент он с Дэнни? И вместе они думают, как поймать доносчика?» У меня сосало под ложечкой. Нужно было связаться с Ким Намджуном, расшибить лоб, а всё-таки заставить его прекратить. Проклятый дурак, зачем он полез в это? — Я же не конкретно об этом случае, — вступила я; удостоверилась, что у Чонгука нет чего подкинуть, и подкинула Тэхёну сама, — просто, раз такая история есть у Чимина, она может быть и у кого-то ещё. Может, кто-то чего-то ему не простил. — В этом случае даже после свержения он может захотеть остаться инкогнито, — хмыкнул Чонгук, — но чтобы свергнуть Дэнни, ему всё-таки придётся показать себя свету. А там уж с безопасностью для него будет покончено. Он должен быть не менее влиятельным, либо у него должен быть кто-то влиятельный за спиной, иначе ему просто крышка. Учитывая, как высоко забрался Дэнни, я бы рекомендовал нашему доносчику искать убежища у кого-то вроде моего папаши, не меньше.       Тэхён озадаченно смотрел на подкинутую мной карту и в свою ладонь, но в конце концов вздохнул и взял всё, что ему понакидали. Мы с Чонгуком потянулись за картами из стопки. — Знаешь, что я подумал? — тем временем сказал Тэхён. — Как раз необязательно это должен быть кто-то сверху. Это может быть и вообще посторонний олух, который не знает ничегошеньки.       Я невольно затаила дыхание. — О чём ты? — сдвинул брови Чонгук. — Были сорваны планы, о которых никто не знал. — Ага-ага, «Цезария» и сутенёр, — цокнул Тэхён, — помнишь историю про сутенёра? Когда Дэнни посылал Клеща следить за ним, об этом узнал Большой Джей, который болтает без умолку. То же самое с «Цезарией», о ней знали даже мы с тобой, потому что о ней проболтался Шуга. Про срыв ограблений чиновников мы не слышали, но только потому что не интересовались. Что если там была такая же утечка?       В моих венах стыла кровь. — Рюджин, ходи, — сказал Чонгук, а сам задумчиво помычал. — В таком случае, это может быть вообще кто угодно. Но далеко он на таком топливе не доедет.       Я бросила Чонгуку пару карт, чувствуя ужасную неловкость от развязавшегося разговора. — Вот именно, — кивнул Тэхён. — Как он вообще собрался играть с такими картами? Убивать Дэнни он не собирается, иначе уже попытался бы, просто играться с донесениями слишком рискованно — если донесения приведут к нему, ему крышка. Упечь по закону крупнейшего мафиози полуострова ему не по силам, раз он мелкая сошка и не может нарыть ничего стоящего. Либо он не так прост, либо он идиот.       Чонгук отбил мой ход, и мы убрали карты в биту. Он походил на Тэхёна, и тот тоже отбился. «Он прав», — подумалось мне. Чем больше дней проходило, тем более сюрреалистичным казался рассказ Ким Намджуна.       Тэхён походил на меня. Я отбилась. Чонгук подбросил, и Тэхён тоже. Пришлось забирать карты. — К тому же, ты забываешь о полиции, — продолжил Чонгук тем временем, снова делая ход, — как доносчик узнал, к кому обращаться? Там много наших людей.       «Это точно, — встрепенулась я, — эта его хвалёная «Цезария», с ней же тоже нужно было обращаться, куда надо. Как он это сделал?» Тэхён тяжело вздохнул, отбивая уже третий подкидыш. Я сделала четвёртый. — Да, ты прав, — сказал Тэхён и забрал карты в руку, — на полиции всё стопорится. Ну, может, нашему доносчику просто повезло наткнуться не на наших. Или он придумал, как это сделать.       Я сделала ход. — Это уже пальцем в небо. Ладно, это не наша головная боль, — плюнул Чонгук, отбиваясь, — надеюсь, они поймают его до «Алмаза». И тогда плевать, будь это хоть Белый, хоть Карлик, хоть Шуга… да хоть Кен! — А что, — хмыкнула я шутливо задумчивым тоном, — привозят вас вот так к нему, больных и перевязанных. Может, он своим пациентам колет чего, чтобы они выдавали всю информацию, как на духу.       Чонгук задорно хохотнул, отбивая очередной мой подкидыш. — Знаешь, Кен мог бы пытать по-другому, — заявил он. — Включать телевизор без звука и обещать делать на одну ступеньку громче за каждый новый секрет. Чёрт побери, он бы знал всё на свете. Я бы лично ему вывалил всё, что знаю и чего не знаю. Но это человек-камень. Видела его стальную выдержку? Сколько секретов ему ни рассказывай, телевизор громче не сделает.       Он отбил последнюю подкидную карту и остался с пустыми руками. В колоде остался только один козырь, Чонгук взял его и им же походил на Тэхёна, таким образом выходя победителем из игры. Мы с Тэхёном остались вдвоём. — А если серьёзно, — осторожно подобралась я, — вдруг доносчика не поймают? Вдруг всё станет хуже? Ты свернёшь «Алмаз»?       Тэхён походил на меня. В руках у меня была одна мелочь. Я отбила. Тэхён подкинул ещё. В конце концов я отбилась полностью, но у меня осталось две карты, а у него одна, и я знала, что это была козырная Дама, которой на него походил Чонгук. — Его поймают, Рюджин, — отмахнулся Чонгук, — «Алмаз» я не сверну. — Но если вдруг, — настояла я, ходя какой-то мелочью, потому что всё равно проиграла, — вдруг это станет слишком опасно?       Тэхён отбился. Игра закончилась — я осталась Дураком. — Я учитываю твои опасения, паникёрша, но я слишком долго этого ждал, чтобы отказываться в последний момент. Ни за что я от него не откажусь. Если ты услышишь, что я всё свернул — это будет значить, что я соврал.       «Что до того, что твой план не дружит со здравым смыслом? — подумала я. — Это тебя ни капельки не колышет?» Но Чонгук только разозлился бы на такие слова. Как тогда, на пикнике. Я придержала нотации при себе, но всё-таки не сдержалась и ляпнула: — «Олдбоя» ты не смотрел, что ли? — Смотрел и собираюсь повторить всё то же самое, что было в фильме, только без печального конца, — улыбнулся Чонгук, — смейся, и весь мир будет смеяться вместе с тобой, верно? Значит, надо просто смеяться, вот и всё.       Я неловко поёрзала на месте, не решаясь ответить. Впрочем, по моему сконфуженному лицу Чонгук всё равно догадался, что я была не совсем с ним согласна. Так что больше не было смысла скромничать. «Я всё же никудышный лекарь душ, — пробежалась в моей голове мысль, — я и сама не знаю толком, во что верить, кто же давал мне право пренебрегать убеждениями других?» — Ты не можешь смеяться всегда, — скомкано произнесла я, — так не бывает. Случаются и плохие дни… как вот сегодняшний.       Бывает такое, что озвучивать правду бесполезно и даже невыгодно. Потому что для каждого отведено собственное время на свидание с правдой, и наступает оно только тогда, когда человек в полной мере готов к этой неприятной встрече. Кому-то для этого требуются годы, кто-то встречается с ней слишком поздно, уже постфактум: растеряв всё на свете в слепом следовании за сиюминутными удовольствиями и опрометчивыми кратковременными решениями. Но только так — даже если и задолго после — только добровольно повернувшись к ней лицом, возможно внять её жестокой мудрости и наконец ей подчиниться. Вмешиваться же со стороны, швыряя правду кому-то в лицо не по расписанию, против воли — дело неумное и очень отчаянное. Оно вряд ли возымеет успех. Более того, это честолюбиво: «Вот я-то знаю, что это такое, а ты нет, придётся тебе однажды вынести нелёгкий урок…» — кому как не мне было знать, до чего неприятны подобные речи, даже если они произносятся с любовью и сопереживанием. Иногда правдой ты даёшь человеку хороший совет, а иногда просто тычешь его в правду носом, как непослушного щенка. Никакой действительной помощи не выходит из таких благородных услуг; такие услуги нужно оказывать с крайней осторожностью, с тонким, отточенным мастерством. Я чувствовала, что мне этого мастерства не хватает и что в будущем мне его тоже ни за что не будет хватать. «О каком лечении душ я заикалась? Что я о себе возомнила?» — Сегодня отличный день, — возразил Чонгук, — я попросил пончики, вы принесли, и мы играем в карты. — Я имею в виду твоё сегодняшнее состояние.       Он мгновенно сделался раздражённым, оно и неудивительно. Я прикусила язык, мысленно ругая себя за невозможность сдержаться. — Это временно и пройдёт, — фыркнул он, отворачиваясь и как бы завершая разговор.       Невольно я переглянулась с Тэхёном, он смотрел на меня с вопросительным осуждением. «Зачем ты это поднимаешь?» — его лицо было хмуро. Я проигнорировала неодобрительный взгляд и снова обратилась к Чонгуку: — Я не хочу навязывать тебе своё мнение, — произнесла я аккуратно, — просто ты говорил, что не по-дружески со стороны Чимина не приходить. Я считаю, что не по-дружески с моей стороны промолчать, когда ты ошибаешься. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Тут априори не может быть ни ошибки, ни правильного ответа — только то, во что верю я и во что веришь ты. Ты очень заносчивая, если своё видение заведомо отнесла в мифический разряд «того, что верно». Но даже если ты и права, я не остановлюсь. Видишь ли, некая сила паразитирует на свете, безнаказанно уничтожает то, что мне дорого, и после не дует в ус, даже не задумывается над самою собой в тишине, не грустит, не мучается виной. Если послужить для такой силы наказанием, которого она заслуживает — ошибочно, то я с превеликим удовольствием ошибусь.       Он триумфально цокнул. Конечно, он говорил о своих родителях, а надобности сжить их со света. — Проблема не в моральности или аморальности этого действия как такового, — смущённо потупившись, промямлила я, но всё-таки заставила себя поднять глаза, — проблема в том, что я вижу тебя здесь, и ты не похож на себя. И я боюсь, как бы в будущем с тобой не случилось чего хуже. Но даже если нет, даже если у тебя выйдет, разве по итогу ты будешь счастлив? Разве ты выйдешь из всего невредимым? Не слишком дорого тебе обойдётся это твоё правосудие? — Только малодушные трусы вешают на правосудие ценник, — перебивая, прошипел он.       Я насилу продолжила: — У тебя же такой потенциал. Да ты мог бы податься куда угодно. Это дело тебе дороже себя самого?       За время моего монолога выражение лица Чон Чонгука приобрело подавленный вид, как от недовольства, тяжести или боли. Он не смотрел на меня, уставился перед собой, но с каждой секундой всё больше хмурился и надсадно дышал. Когда я закончила мысль, он не удостоил меня и взглядом. Затянулась длинная молчаливая пауза, во время которой я судорожно думала, как всё исправить. Его правая рука безжизненно свисала, а левой он яростно сжал одеяло. Как вдруг произошло нечто странное. Видимо забывшись, Чонгук попытался как ни в чём не бывало потянуться за колодой карт парализованной рукой. Она поддалась буквально на пару миллиметров, задрожала и вернулась в прежнее положение, а Чонгук страшно поморщился, как будто от резкой боли. Здоровой ладонью он схватился за ткань халата в районе больного плеча, стиснул зубы и страшно напрягся всем телом, и, просидев вот так, наверное, в гудении резкой боли, вдруг совершенно внезапно расплакался.       Я испугалась и вскочила с кровати. В растерянности я посмотрела на Тэхёна, но и тот, судя по всему, был не менее ошарашен. — Чонгук, — выпалила я, — извини, я не хотела нагнетать. Извини.       Он продолжал содрогаться, зажмурившись, стиснув зубы и завывая, как побитая дворняжка, вместе с тем словно и стараясь насилу подавить плач, но издавая из-за этого только более натужные всхлипы, походившие на истошное рычание. Я застыла на месте беспомощной статуей, не зная, куда податься и что сказать. Передо мной был не то маленький мальчик, не то древний старик. — А, не могу поверить, — сдавленно рычал он вперемешку со всхлипами, — когда я уже проснусь!       Он открыл глаза и принялся яростно вытирать их левой рукой, всё ещё всхлипывая. Но постепенно всхлипы поредели. В конце концов он стал приговаривать нечто вроде: — Чёрт, — часто-часто шмыгая носом и усиленно растирая глаза, — о-о, чёрт, — грудь его теперь почти не содрогалась.       Только грудь время от времени резко вздымалась — остаточные всхлипы. Он всё шмыгал и упрямо смотрел перед собой. Взгляд со временем успокоился, стал привычно пустым и безмятежным — так бывало всегда, когда он уплывал в задумчивость. Тэхён глядел на него с тревогой и растерянностью, вроде и порываясь что-то сказать, но замирая в нерешительности и снова смыкая губы. — Прости, Чонгук, — обеспокоенно протараторила я, — я что-то не то сказала, да? — Нет, — он шмыгнул носом и протёр его левой ладонью, — нет, всё в порядке, Рюджин, — тут он снова шмыгнул. — Проклятье, говорил же себе, что не буду реветь. Прорвало всё-таки. У меня всю неделю настроение не сахар, сами понимаете. А ещё эти обезболивающие, на них же настроение скачет, как на Американских горках. — Всё путём, — наконец неловко подал голос Тэхён, — полегчало?       Чонгук помолчал, настойчиво не поднимая ни на кого глаза. Сделал глубокий вдох дрожащей после плача грудью и медленно выдохнул. А после сказал: — Да. Это всё не про меня, понимаешь, — он указал левой рукой на правую, — вся эта немощность. И так глупо произошло, на этом чёртовом задании. Чёрт побери, меня чуть не прикончил тупица в дурацкой бандане. Я просто до сих пор не могу поверить, что умудрился попасть в настолько тупую ситуацию. Я не планировал становиться там калекой, это что, какая-то шутка? — он озадаченно нахмурился. — А теперь все эти проблемы… до сих пор такое ощущение, что это всё не со мной, что завтра я выйду из этой комнаты, и всё будет, как раньше, — он помолчал, — Рюджин, — наконец он поднял на меня чистые и слегка опухшие из-за слёз глаза, и я поняла, что ему для одного этого жеста потребовались усилия.       Я переступила с ноги на ногу: — Да? — Я бы, наверное, на твоём месте сказал то же самое. Если подумать, моя жизнь висела на волоске столько раз! Представляешь, сколько раз я мог глупо и бессмысленно сдохнуть? А мне было хоть бы что. И я это понял только теперь, попав на больничную койку, — он усмехнулся, — я гораздо глупее, чем о себе полагал. Но я не откажусь от своей идеи, даже с учётом понимания жертв. Раньше я верил, что снесу им головы играючи. Водиться здесь, теряться там и появляться из ниоткуда, чтобы они никогда не знали, чего и когда ждать. Весело… я никак не ожидал, что могу сам попасть под раздачу. Я как бы знал, но на самом деле не ждал этого. Кто же ждёт, что закончит плохо? Сейчас, наверное, я продолжаю притворяться, что верю в это. Но на деле, если быть совсем честным, мне плевать, сделает ли это меня счастливым или это меня убьёт. Скажем так, я готов отказаться от идеи своего счастья, в угоду того, чтобы сделать несчастными этих людей.       «Вот как, — подумалось мне, и я потупилась, — да, он напевал совсем другое ещё недавно… просил не считать, что он прикрывается благородной местью за сестру. Якобы делает это только ради собственного удовольствия. Получается, что всё же не совсем? Не ради удовольствия, а даже вопреки ему?» Я понятия не имела, какое лекарство в принципе способно излечить от такой болезни. Одно было ясно точно — не моя болтовня. — Я не могу просто всё бросить и пойти наслаждаться жизнью, — добавил вдруг Чонгук, — тяжело быть счастливым в мире, в котором правосудие проиграло. Как ни крути, а я снова и снова буду возвращаться в тот дом. В нём творились ужасы, за которые никто так и не понёс ответственности, и никогда не понесёт, представляешь? Они сдохнут на шёлковых подушках в глубокой старости, в мире и покое, со знанием, что всю жизнь пожинали от своих злодеяний только самые сладкие плоды. И мне с этой мыслью спокойно спать?       Его глаза злобно заблестели, он продолжил: — Такая вседозволенность выводит меня из себя. Нет уж, я отберу эту игрушку. И как они вели себя после того, как Джоан себя прикончила, это надо было видеть. Я помню, как мать заимела привычку вдруг ни с того ни с сего театрально падать на колени и возводить руки к небу, вся из себя Ассунта. Месяц ещё она прикрикивала вслед прислуге, чтобы та не задавала глупых вопросов, мол, «ей и без того сейчас плохо». Чуть что она прикладывала ладонь ко лбу и томно вздыхала. Посмотрите, сколько всего выпало на её долю! Честное слово, она была даже рада, что так вышло. Можно требовать себе больших уступок, капризничать и корчить мины, — речь Чонгука свелась к шипению, — а при жизни она лупила Джоан своими тонкими ремешками, специально прямо бляшкой «Шанель» по голому телу. И это только пока я был за границей: знала же, что я её саму задушу, если такое увижу. Я это всё прочитал потом у сестры в дневниках, уже после её похорон. Когда она умерла, историю её смерти, ужасной смерти — эта курица превратила в историю о самой себе. Отец так и вовсе всё скрыл и налепил поверх глупую, вопиющую выдумку. Все они думают только о себе, и никогда не бывает так, чтобы это не сошло им с рук. Они так никогда и не задумались о своей ответственности! — эту фразу он почти выкрикнул, но тут же замолчал, тяжело дыша. А когда успокоился, продолжил. — Я хочу заставить их задуматься, пускай и силой. Но мне понятно твоё беспокойство, в том числе и обо мне. Спасибо за это. Я не жду, что ты поймёшь, но подумал, что хотя бы объяснения предоставить я могу. Если же вдруг ты сочтёшь «Алмаз» опасным для себя и откажешься от участия, я это приму, — он сделал паузу. — Я не создан для другого, Рюджин. Позади любого дела, за какое бы я ни взялся, будет прятаться эта тень, и она не будет давать мне покоя. Это дело моей жизни, и оно должно быть исполнено.       Я хотела ответить и запнулась на полуслове. По правде говоря, отвечать было нечего. — Чонгук, — Тэхён кашлянул в кулак, — просто хочу, чтоб ты знал. Я сделаю, как ты скажешь, но если что, обойдусь без заработка с «Алмаза». Так что если ты всё-таки передумаешь всем этим заниматься, я буду обеими руками за. Лол, — он усмехнулся, хотя и совсем без улыбки, — эти твои самоубийственные мотивы — сомнительная забава.       Я уставилась на него, невольно округлив глаза. Он меня поддержал! Пусть не настоял, не заупрямился, не принялся навязывать своё видение… но дал понять, что он поддерживает мою точку зрения. При этом он хотел эту диадему, сильно надеялся на заработок с неё. Тэхён ответил мне мимолётным взглядом, выражающим твёрдое согласие. Чонгук тем временем усмехнулся, собирая карты с кровати в единую колоду левой рукой. — Я тебя услышал, — весело сказал он, повертел картами в воздухе и спросил, — кто перемешивает?       Мы просидели ещё около часа, играли в карты, ели пончики и пили кофе и чай. А потом Кен пришёл нас выгонять. Никто не возвращался к открытой мною теме. Когда мы уже набросили верхнюю одежду и собирались уходить, Чонгук нас остановил. — Получается, эта пословица врёт, — сказал он нам вслед весело, — даже плача, не всегда остаёшься в одиночестве. Чёрт-те знает, что эта койка творит с людьми, сразу на ней какой-то становишься сентиментальный. Или это меня дырка в плече привела в чувство. Но спасибо, что поддерживаете. — Может, всё-таки Кен чего вкалывает? — весело проговорил Тэхён. — Чтобы ты становился мягкий и чувствительный?       Сам Кен в это время стоял в пороге комнаты и монотонно буркнул: — Что?       «Если Кен доносчик, значит, он должен быть знаком с Ким Намджуном», — шутливо продолжила я размышления, которые не могла озвучить вслух. — Слушай, а ты насекомыми не увлекаешься? — спросила я весело у хозяина квартиры. — На энтомолога случайно не учился? Может, ты тот самый друг, что стрекоз мучил, а?       Все уставились на меня с недоумением. А Кен лишь повторил с той же интонацией, с тем же выражением лица: — Что? — Да так, ничего, не берите в голову, — я махнула на него рукой и обратилась к больному: — Мы ещё придём. — Приходите… ах, да! Стойте. Рюджин, у тебя есть какое-нибудь платье? Вечернее или что-то в этом духе. — Нет, — нахмурилась я, — а что? — Купите. Как только выйду отсюда, пойдём на свидание. Моя японка уже в предвкушении, хотя пока не знает, что мы будем вчетвером. Мы пойдём в европейский ресторан. Она сказала, что хочет станцевать под эту… чёрт её знает. Рюджин, ты не против европейской еды?       «Ах, да… японка». Я успела начать сомневаться в этой идее. Подковёрные игры выходили у меня из рук вон плохо. — Да я в основном европейскую и ем, — пожала плечами я, — платье, говоришь? Хорошо, куплю. — Ты уж купи. Мне нужна эта японка. Её заводит, что я калека, можешь себе представить? Вы, кстати, уверены, что хотите со мной?       Я едва сдержала язвительные словечки, которые так и норовили сорваться с губ. Было похоже, что Чонгук не собирался цацкаться с этой японкой. Свидание обещало быть коротким и с продолжением. Разговоры по душам, узнавание друг друга, надежда на новую встречу — всё то, чего обычно ожидают от свиданий, Чон Чонгуку было совершенно до лампочки. А значит, мы с Тэхёном там были не особо нужны. «Обойдёшься, — фыркнула я про себя, — ты у меня узнаешь всю подноготную этой японки, прежде чем затащить её в постель». А вслух сказала: — Да. Уверены. — Лично я не знаю, зачем ей это понадобилось, — Тэхён задрал ладони над головой. — Я спрашивал, а она говорит — просто захотелось.       Я зыркнула на него холодно. Он задрал руки ещё выше. — Ну хорошо-хорошо, приходите, — Чонгук обнажил зубы, — повеселимся. Просто… — тут он вдруг стал серьёзным, уставился на меня пристальным долгим взглядом и в конце концов даже сощурился. — Рюджин, ты же не испортишь мне дело? — Что значит, испортить дело? — Не-не-не, так не пойдёт, — Чонгук ткнул в мою сторону указательным пальцем левой руки, — я так и знал, у тебя уже такой вид, будто ты хочешь испортить мне дело. Думаешь, я не вижу? У тебя именно такой вид! — Да какой у меня вид? — недоумённо вспыхнула я. — Именно такой. Не смей портить мне дело. Ясно?       У меня вырвался обессиленный вздох. — Хорошо, — я тоже задрала руки над головой, — я не испорчу тебе дело.       «Чисто технически, заставить тебя узнать поближе девушку, с которой у тебя свидание, не значит испортить дело». Я спрятала скрещённые пальцы в карманах пальто, а улыбчивое лукавство — за нарочитой хмуростью. С этим мы попрощались и ушли. Напоследок Кен пожаловался, что мы вели себя очень шумно. Тэхён ответил ему, что он просто душка. Ему доставляло неимоверное удовольствие это пресловутое словечко, поскольку Кен находил его снисходительным и терпеть не мог, что коллектор его так зовёт.       Когда дверь подъезда запиликала, и мы вывалились в резкий ноябрьский холод, у нас было прекраснейшее настроение. Тэхён бубнил под нос какую-то песенку, пока мы спускались в лифте, а я кивала в такт головой, подтанцовывая. При этом мы друг на друга не смотрели, как будто каждый сам по себе. В подъезде Тэхён стал петь уже вслух, а я принялась подщёлкивать ему пальцами, и на улицу мы выбежали смеясь. К тому времени уже гулял ветрище, пробиравший до костей. Мы завернулись в плащ и пальто и побежали к Хёндаю, согнувшись в три погибели, стуча зубами, звонко ругаясь на холод и откровенно наслаждаясь жизнью. В Хёндае пришлось немного продрогнуть, прежде чем салон согрелся, и мы двинулись в путь. Тэхён выруливал, я рылась среди кассет в бардачке. Я поблагодарила его за поддержку, и он серьёзно заявил, что я во всём права. Мы ещё немного перемыли Чон Чонгуку кости. Как он теперь выглядит, как себя чувствует, что с ним будет дальше… — И всё-таки, — сказал Тэхён, когда мы ехали уже по проспекту мимо шеренг уличных фонарей, — зачем тебе сдалось это свидание? Так уж захотелось посмотреть, как Чонгук клеит эту несчастную… японку? — Кстати, тебе не неловко называть её японкой? — спросила я как бы между делом. — Мне вот как-то не по себе. Как будто это какая-то почтовая марка. Скажи? — Есть такое дело, — Тэхён нахмурился, сбитый с мысли, — для него оно так и есть… так стой, ответь вопрос. Зачем тебе это свидание? — Я же сказала, просто так, — я откинулась на кресле с руками за головой, на душе у меня клубилась приятная беспечность. — Мы с тобой ни разу на таких официальных свиданиях не были, — задумчиво хмыкнул мой спутник, — хочешь, сходим вдвоём? Я таскал тебя по крышам и всяким другим закрытым местам. И ели мы только в забегаловках, если вдуматься. В последнее время и вовсе из этой машины не вылезаем… — Нет, Тэхён, это тут совсем ни при чём, — оговорилась я, — мы с тобой идеально проводим время. — Зачем тогда тебе это? — Да просто так. Для разнообразия. — Пошли тогда для разнообразия вдвоём. — Нет же. — Я на это свидание не особо хочу. Они будут друг к другу ластиться. А нам что там делать?..       Я даже хотела посмеяться, как вдруг, точно обухом по голове, на меня свалилось понимание, о чём идёт речь. Неприятное подозрение зашевелилось в груди. — А что, завидно? — подала голос я. — Тоже хотелось бы ластиться? — Да не в этом дело! — по его лицу сразу же стало понятно, что дело было именно в этом. — Ты же знаешь, я бы никогда без твоего согласия ничего… — он остановил сам себя. — Просто не понимаю, что нам там делать, и всё. Он хочет с ней потом в лав-отель. А мы что будем делать? Как-то это неловко. — Неловко, что мы не тоже в лав-отель? — сварливо усмехнулась я. — Он в лав-отель, а ты чем хуже, да? — Рюджин… — Тэхён испустил мучительный вздох. — Тебе же именно перед ним неловко, что ты не такой мачо. Ему всё и сразу, а ты по-прежнему с пустыми руками. — Да нет же! — пропыхтел он, сжимая руль до белых костяшек. — Просто… — он ловил губами воздух, как будто вместе с ним мог попасться и какой-нибудь правильный ответ, — а если и да, что в этом такого? — Ха, — бесцветно выдала я, снова откидываясь на спинке, — знаешь, в последнее время столько проблем… совсем вылетело из головы, что у вас всех на уме только одно. — Я тебя прошу, давай без вот этого про всех, — обиженным голосом сказал Тэхён, — зачем так грести всех под гребёнку? — А что, я неправа? — Может, и права, но не совсем права. Мне ты нравишься. Я бы не стал с кем попало, как Чонгук, например, — он вдруг понял, что пошёл по кривой дорожке. — Но и тебя я ни к чему не принуждаю! Не знаю, откуда ты это взяла.       Я закрылась ещё сильнее. Щёки чесало пламенем страшной неловкости. — Я бы никогда даже не подумала, что может быть что-то неловкое в том, что эти двое после свидания пойдут в лав-отель. Это тебе неловко, потому что со мной нельзя так же. — Да не хотел бы я так же, — у Тэхёна на лице появилось мученическое выражение, — хорошо, пойдём на свидание. — Ну уж нет. Не хочу ставить тебя в неловкое положение перед другом, — последнюю фразу я произнесла крайне ядовито. — Зачем ты так говоришь? — он был в растерянности и панике. — Почему ты так злишься?       Знаете, на этот вопрос ведь существовали правильные ответы, и довольно простые. «Потому что это наше с тобой дело. Чон Чонгука это никак не должно касаться. И твоё ко мне желание не должно объясняться тем, что у Чон Чонгука это есть, а у тебя нет. Иначе это не про нас с тобой, а про вас с ним. А я служу только баллами в вашем счёте». Но я не знала этих ответов. Я чувствовала обиду, а на что обижалась, не вполне понимала. Поэтому фыркнула только: — Забудь, просто помолчи, — и уткнулась в кресло затылком, вжимая голову в плечи, — не хочу разговаривать. — Рюджин, пожалуйста, — взмолился он, — я же сказал, пойдём на это свидание…       Как будто в этом дурацком свидании дело! У меня от таких бестолковых ответов свербело. Я потянулась к плееру и сделала громче. Больше Тэхён не пытался заговорить. Понял, что бесполезно, и умолк. А меня это только больше обижало… но и когда он говорил, лучше не становилось, потому что он говорил неправильные вещи. Наверное, я глупо поступила. Но, честно говоря, я не могла умнее.       Мы раньше не вели разговоров на эту тему. Я никогда этого не начинала, и Тэхён, словно интуитивно нащупывая невидимую стену, тоже помалкивал. И мне такое положение дел нравилось. Я думала, чем дольше мы будем помалкивать, тем лучше. А пока что желательно было притвориться, что ничего подобного не существует. И это, наверное, неверно. Стоило хотя бы обозначить для него позицию, иначе он точно рано или поздно поднял бы тему, потому что не мог вечно гадать, вовремя он или нет. Но я жутко стеснялась. В итоге всё поднялось вот таким дурацким образом, и сюда приплелись Чон Чонгук с его японкой, которые здесь были совершенно не к месту. Глупо вышло.       Я знала о Тэхёне только то, что у него никого не было, и он знал обо мне то же самое. И то, даже это мы узнали благодаря Чон Чонгуку. Как-то раз Чонгук подсел ко мне и просто бесцеремонно заявил, что Ким Тэхён чист, как белый лист, а потом посмотрел на меня выжидающе. И стало понятно, что мне тоже надо что-то сказать. В последнюю очередь хотелось говорить на такие темы с Чон Чонгуком, но я растерялась, тем более, про моего избранника он уже всё доложил, и если бы я промолчала, это выглядело бы подозрительно. Вот я и выдала, что у меня тоже ничего не было. Ну и уж дальше я не сомневалась, что эту информацию он донёс, куда надо. Вот и всё. Не стоило мне, наверное, вот так играть в молчанку. В конце концов, намерения у Ким Тэхёна и правда были отнюдь не злодейские, просто я в своём тогдашнем состоянии не была готова вообще ни к каким.       Мы заглушили мотор у моего дома и выключили музыку. Былую беспечность как ветром сдуло, и сердце тяготило нечто грузное и скользкое. Как будто душу измазали в мазуте. Но больше всего пугало, что это происходило между мной и ним. Между нами не должно было такого происходить, мы же понимали друг друга с полуслова. Любые перебои в нашей идиллии выбивали меня из колеи, вызывали искреннее недоумение. «Может, я его недопоняла?» — отчаянно хотелось думать мне. Но я снова прокручивала наш разговор в голове, и становилось так же неприятно. То, что он не хотел, чтобы Чон Чонгук видел, что между нами всё ещё ничего не было. То, что ему вообще было важно, что об этом думает Чон Чонгук. Знать бы правильные слова, которые всё разрешат в мгновение ока. Но разве они приходят в голову, когда надо? — Мы пойдём на это свидание, — вяло заговорила я. — Правда? — оживился Тэхён. — Вот видишь, хорошо… — Я хочу пойти из-за Чон Чонгука.       Воцарилась долгая пауза, которая действовала на нервы. Ветер пел за пределами Хёндая. — Зачем тогда врала? — Не совсем врала… и правда думала, что может быть весело. Раз уж мы с тобой не способны его переубедить, может, кто-то другое будет способен.       Тэхён помолчал. — Так ты всё-таки хочешь испортить ему дело, — хмыкнул он. — Лол. А он не промах. — Не испортить, — поправила я, — а наоборот — помочь. Улучшить, если угодно. — Зачем? Ему это неинтересно. Он же говорил.       Я всё ещё не разворачивалась и сидела сжавшись в комок. — Я не согласна с ним, — наконец сказала я, — для меня его счастье важнее, чем несчастье его стариков. — Мне кажется, стоит уважать его решение. — Оно неправильное, — резко перебила я, — мы уедем, а они останутся. Он и Чимин… — «…и Намджун», — мысленно добавила я, — что с ними будет? Если ваша организация рухнет… — Да с чего ты взяла, что она рухнет? — …то с ними будет беда.       Беда, о которой я даже не могла их предупредить. — Они не маленькие мальчики и должны решать сами за себя. — Я не собираюсь связывать их и увозить в багажнике от эпицентра взрыва. Я просто хочу сделать всё возможное, чтобы повлиять на их решение, если они собираются остаться и подорваться. Потому что это самоубийство. — Ты говоришь, как комендантша, которая верит, что без неё Земля остановится. Это опять твои штучки, как вот сегодня с Кеном. Может, ещё найдёшь ему невесту из хорошей семьи, озаботишься его карьерой, с ложечки покормишь. А Пак Чимин, на него же ты тоже глаз положила. Что до него, его тоже спасёшь? — Я не знаю, — выдохнула я; одно имя «Пак Чимин» вгоняло меня в уныние.       Мне вспомнилось его непонятное лицо и масляно-чёрные глаза. Многорукий Дэнни его убивал. Но Пак Чимин сам избрал путь медленного самоубийства и следовал по этому пути с воинственной решительностью. «Или всё же не сам», — отчаянно думала я. Он был в этой трясине с малых лет, и кроме неё ничего не видел. У него не было шанса начать думать иначе. С другой стороны, какое мне вообще могло быть до этого дело… не бросаться же с сердобольным сочувствием к каждой заблудшей овце?       «Забудь, Шин Рюджин, ты и сама не веришь, что у тебя получится. Просто предпочитаешь попытаться, чем не попытаться. Чтобы впоследствии не о чем было жалеть. Ты должна быть самой хорошей, да? Это твой стиль». Стало гадко с собственных мыслей. Всю дорогу меня преследовало предчувствие, что я притворяюсь, что я всего лишь кормлю своё честолюбие, что на самом деле я гораздо хуже, чем пытаюсь самой себе казаться. Если я не то, на что можно положиться, чем можно вдохновиться и за чем последовать — что я тогда? — Рюджин? — донёсся голос Тэхёна, и я стряхнула с себя задумчивость. — Что с тобой стало после того обмена? Снова боишься? — Что?.. — отстранённо пролепетала я. — Чего боюсь? — Не знаю, как тогда, — неуверенно проговорил он, — после того, как видела меня… с пистолетом.       Какое-то совершенно неуместное предположение. — Нет, с чего ты вообще это взял? По-моему, было бы понятно, если бы я тебя боялась. — Просто ты странная после обмена, и всё. — Не только в нём дело, — вздохнула я, — доносчик, бюро, Чон Чонгук с его суставом… сплошная неразбериха кругом. Постоянно надо быть осторожными, держать ухо востро, не оплошать. И в таком положении барахтаться аж до конца декабря.       Так вот о чём Ким Тэхён говорил тогда, когда впервые рассказывал мне о своей жизни. Куда ни плюнь, одни ловушки. Такая жизнь даёт многие преимущества, но отнимает то, без чего теряет ценность всё остальное — спокойствие. Самое страшное, что меня это трезвило. Среди неразрешимых конфликтов и головоломок было как никогда интересно.       Я чувствовала себя в своей тарелке посреди беспокойства и хаоса. Поэтому мне так хотелось убежать? Свести существование к восхитительной погоне, чувствовать пламя на подошвах, ожидать подвохов за каждым углом. Всматриваться в сложные неоднозначные лица, гадать, что за тайны они хранят. — Да, но после того обмена, — процедил Тэхён, — ты будто другая. — Почему ты продолжаешь это повторять? — нахмурилась я, всё-таки разворачиваясь к нему.       Он нервно облизнул губу, глядя перед собой. У него был красивый профиль… и обеспокоенное, слегка раздражённое выражение на лице. Мне сделалось как-то тепло и вместе с тем неловко. Мы правда отдалились в последнюю неделю, хотя и виделись каждый день. Всё потому, что я с головой погрузилась в… как вдруг до меня дошло. — Тэхён, — сказала я резко, — ты говоришь не об обмене, да? Ты говоришь о том, что я была у Ким Намджуна. — Вы поговорили о чём-то ещё? — даже не стал отпираться он. — Между вами что-то было?       Внезапно я обнаружила, что у меня совершенно не осталось сил ссориться. Мне просто захотелось, чтобы всё стало хорошо. Почему порой и это — слишком много? Я готова была проглотить даже этот выпад с Чон Чонгуком и японкой, лишь бы сохранить худой мир. — Он пригрозил, что сдаст меня полиции, — вяло ответила я, — если буду продолжать соваться в опасности. Я уже говорила тебе. Тэхён, пожалуйста, давай остановимся… — Ты вечно как не здесь с тех пор, — гнул он, — вся как на иголках. Что между вами случилось? — Ничего! — воскликнула я. — Сколько раз повторять? Ничего!       От твёрдости последнего моего восклицания он слегка вздрогнул. Мы просидели какое-то время, а долгожданное перемирие так и не наступало, и с каждой секундой становилось только тяжелее. Мы планомерно удалялись от взаимопонимания. Я готова была разрыдаться, поторговаться, уступить — что угодно, лишь бы помириться. Конечно, я лгала, но вовсе не о том, чего он опасался. И всё же противный стыд чесался под кожей. — Тэхён, что мне сделать? — спросила я жалобно. — Чтобы ты перестал из-за него беспокоиться?       Он аккуратно на меня покосился. Помолчал в нерешительности. Облизнул губу. А после сказал, глядя мне в глаза: — Перестань с ним общаться. Вообще. Навсегда. Я не хочу, чтобы вы общались.       С этими словами во мне всё упало. Мы замерли, смотря друг на друга. В конце этого тоннеля погас свет. Путь к примирению завалило камнями. — Не могу, — проронила я, — позже смогу, но пока что… пока что просто не могу.       Я действительно не могла. Я хотела выяснить, что он затеял, и уговорить его остановиться. Тэхён отвернулся и просидел молча несколько минут, а после издал бесшумный холодный смешок и вышел из автомобиля. Обошёл его, открыл мне дверь и дал мне выйти. — Эй, — тут же, как оказалась снаружи, развернулась я и позвала его.       Но он молча обошёл машину и вернулся в Хёндай, негромко хлопнув дверью. После машина завелась и, издав старческое кряхтенье, тронулась с места. Он просто уехал. В голове стало пусто, как в барабане. Ветер свистел в ушах, играл с одеждой и волосами и пробирал до костей, но я совсем не чувствовала холода, смотря вслед давно скрывшейся из вида машине. Только спустя несколько минут я очнулась и оглянулась по сторонам, понимая, что я одна посреди тёмной улицы.       И страх расползся холодом по всему моему телу, сосредотачиваясь в груди чем-то ядовитым и жгучим. Мне словно дали пощёчину, которая только спустя пару минут онемения стала звенеть от боли. Тэхён был так холоден, как никогда, это меня просто ужасало. Он никогда раньше не закрывал передо мной дверь и не уезжал молча, даже если злился. «А вдруг мы расстанемся?» — сверкнула молнией в голове самая страшная мысль. В ту секунду мне захотелось только одного — помириться; вернуть всё назад и сказать что-то другое, говорить мягче или вообще не начинать ссору. Но он уехал.       Не помню, как, но я побрела в дом. А оказавшись в своей крохотной квартире, не стала включать свет, рухнула на пол прямо у двери в темноте и открыла наш с Тэхёном диалог, чтобы… что? «Извиниться? Почему? За что?» У меня у самой был повод обидеться, который я решительно проглотила. А требовать извинений было бы странно, когда это он был тем, кто ушёл. Глупо кричать «вернись и извинись!» вслед уходящему, не правда ли? Это был тупик. Нерешаемое уравнение. В конце концов я написала, что не хочу ссориться, но больше добавить было нечего. Он не читал, не заходил в сеть… наверное, потому что был за рулём. Глупо проглядев все глаза в экран добрые минут двадцать, я закрыла переписку и набрала номер Ким Намджуна. Холодная злость растекалась по венам расплавленным серебром.       Передо мной были очертания моей маленькой комнатки, таявшей в полумгле. Она всё ещё оставалась влажной и неприветливой, но я успела привыкнуть к ней. На днях мы переписывались с дядей, он обещал подарить мне маленький масляный обогреватель. Сказал, что обогреватель должен подсушить комнату и сделать её теплее. Честно говоря, с дядей я в последнее время только переписывалась. Было тяжеловато врать ему, а через переписку он по крайней мере не мог слышать мой голос. Когда он звонил, меня всегда удобно не оказывалось рядом, о чём я потом говорила ему через сообщения. Он звал в гости, спрашивал, как мои дела, и был милым… я думала навестить его, но никак не решалась.       У уха послышались гудки. Как обычно кровь подогрело какое-то неприятное волнение. Я прикрыла глаза, обмякая на полу, и тихо ждала. Как вдруг гудки оборвались, и из трубки послышалось знакомое: — Надо же, какие люди.       Я шевельнула губами, но не издала ни звука. — Алло? — повторил Намджун. — Передумала? — Я хочу попросить, — подала я слабый голос, — нет, я требую, чтобы ты рассказал, что ты там задумал.       Он помолчал… а после беспечно рассмеялся. — Прошла неделя, прежде чем ты очнулась, — весело заявил он. — Ничего смешного, — шикнула я прямо в трубку. — Я говорю предельно, железно, мертвецки серьёзно. Мне нужно знать, и мне нужно знать сейчас.       Чем быстрее это закончилось бы, тем быстрее я смогла бы удовлетворить просьбу Ким Тэхёна. С той стороны линии послышалось какое-то шуршание. Неужели и теперь сидел за своим захламлённым столом? — Рюджин, — веселье выветрилось, и моё имя прозвучало уже с тревогой, — всё в порядке? У тебя странный голос. — Нет, не в порядке. Я поссорилась с Тэхёном, и всё из-за тебя. Говори.       Тишина. Медленное дыхание мне в трубку. — Не надо меня приплетать, ладно? — наконец мягко заговорил Намджун. — Это же твои отношения, малышка Рю, я в них не участвую. — Это ты рассказал мне о своих планах! Из-за тебя я недоговариваю друзьям, и они это чувствуют! Ты расставил нас по разные стороны! — Я сделал это в целях твоей безопасности. Хотел предупредить, что вам лучше не светиться. Ты предпочла бы, чтобы я промолчал? — Я предпочла бы, чтобы ты рассказал больше. — Я не могу рассказать больше, — сделал акцент Намджун, — у меня есть причины. Я взвалил большую ношу на твои плечи, правильно? Если бы я рассказал вообще всё, этот груз стал бы ещё тяжелее. Ты бы смогла столько недоговаривать друзьям? — Смогу, — тихо выдохнула я, — расскажи, меня это мучает. Они не считают, что организации что-то угрожает, Намджун. Мне страшно. — Как только всё закончится, я тебе расскажу.       Это было бесполезно. Как о стенку горохом. Неужели только и оставалось, что вот так мучиться? — Ты должен прекратить, — не сдавалась я, — тебе с ним не справиться. Я не хочу даже представлять, что он с тобой сделает. — Я же сказал, — вздохнул он, — я не проиграю.       Наконец у меня кончилось терпение. — Если ты не скажешь, что делаешь, — разразилась я, — и если не прекратишь… — О-о-о, — протянул Намджун, снова обретая веселье, — это уже интересно… — То я… — я замерла, лихорадочно размышляя, что бы придумать. — Расскажу своим друзьям.       Снова мягкий смех с той стороны линии. — Вперёд и с песней! Они тут же побегут докладывать своему боссу. И тогда меня зверски и с пристрастием грохнут… но перед этим у меня на глазах грохнут тебя, чтобы надо мной посмеяться. Зато мы умрём вместе. Ах… разве не поэтично? — Заткнись, — оборвала я. — Хорошо, не это, а кое-что другое. Нечто ужасное. — Например? — сладко пропел Намджун. — Я в предвкушении.       Судя по звукам, он отодвинулся от стола на колёсиках кресла. — Вляпаюсь в неприятности, — я изобразила прищур, хотя он не видел, — опять. — Не вляпаешься, — словно дразня, усмехнулся он.       Меня разозлило, что он даже не замер на секунду, даже не опешил, не возмутился. «Он думает, я этого не сделаю?» Вообще-то, я очень даже могла, хотя это и было уже откровенное идиотство. — Если ты про нашу договорённость о том, что расскажешь всё дяде, то забудь о ней, — выпалила я, — если не расскажешь, что задумал, я вляпаюсь в неприятности. — У меня аж холодок побежал по коже! — с наигранным ужасом насмехался этот нахал. — Можете сдать меня полиции, но предупреждаю, это будут не просто исправительные работы. Уверен, что не хочешь со мной ничем поделиться? Если нет, то завтра же я сделаю нечто ошеломительное… пойду и ограблю банк.       Высокий раскатистый смех доносился с той стороны трубки. Честно говоря, на секунду я реально задумалась над ограблением банка, настолько выводил из себя этот чистосердечный хохот. — Удачного тебе ограбления, малышка Рю, — заключил татуировщик, всё ещё смеясь. — Намджун, — обессиленно простонала я, — пожалуйста, хватит. У меня голова идёт кругом. Я очень устала. — Отдохни. — Нет. Не могу. Не существует больше отдыха, потому что я постоянно беспокоюсь. Зачем ты в это полез? — Мои причины тебе известны. — Он тебя убьёт! — Пусть попытается.       Какой-то чёртов сломанный телефон. — Дурак, — фыркнула я, — идиот, тупица!       Из трубки снова донёсся тихий смех. Это было выше моих сил. — А почему вы поссорились? — вдруг спросил Намджун. — С Ким Тэхёном.       Я оперлась спиной на входную дверь. Дерево, которое заглядывало в моё панорамное окошко, шатало от ветра. На улице тлели остатки поначалу бодрого, но так внезапно испортившегося дня. Как будто художник вдруг вздумал разбрызгать кляксу по полотну в довершение шикарной, пусть и мрачной картины. День растворялся в фонарном блеске, глубоко-сером темнеющем мареве и ветреном колком холоде. В тот вечер, сидя у порога комнатушки без света и глядя на волнующееся на ветру полуголое дерево, на пятно фонарного света, растёкшееся по полу через окно спаленки вперемешку с тенями ветвей, я чувствовала себя самой одинокой. Если подумать, я не знала, как можно было запутаться в столь глупой ссоре. Да и Тэхён повёл себя странно. Я собиралась сбежать с ним, а он почему-то вздумал обижаться, что я не приняла его ультиматум. Разве не было естественно, что после побега моё общение с Ким Намджуном оборвалось бы само собой? Наверное, следовало разозлиться… но я испытывала только усталость.       Ким Тэхён молча хлопнул дверью, завёл машину и уехал. Не провёл меня до квартиры, не поцеловал, не вселил в меня чувство, что всё будет в порядке, как делал обычно. Без этого ритуала было удивительно неспокойно. Может, это я повела себя слишком резко? Я откровенно не соображала, кто был прав, а кто нет. — Рюджин? — позвал Намджун. — Ты зависла.       Он, конечно, хотел знать, как именно он был примешан. А мне не хотелось говорить. — Неважно, — ответила я на автопилоте, отрешённо наблюдая за танцем ветвистых теней на своём полу, — важно то, что делаешь ты. А ещё важно, чтобы ты остановился. — Снова ты за своё… — Я не отвяжусь от тебя, пока ты не скажешь, что замышляешь. Это не даёт мне покоя, я не могу так, Ким Намджун.       Воцарилась тишина. — Хочешь встретиться? — спросил он вдруг.       Совершенно другим голосом. — Что? — я вмиг собралась, чувствуя медленно поднимающееся подспудное беспокойство. — Зачем? — Просто так, поболтать. Хлебнём кофе. Может, тебе полегчает, — небольшая пауза, — хочешь?       Сказать по правде, это была заманчивая идея. В жизни было реальнее заставить его расколоться, чем по телефону. И кофе мы тоже давно не пили. И вообще, не болтали по душам. А ещё в этот тусклый печальный вечер совсем не хотелось оставаться одной и мучиться, ожидая ответа на сообщение. Но мне вспомнилось неловкое пробуждение в его квартире, в его одежде, а ещё вспомнился холодный смешок Ким Тэхёна, когда я отказала в просьбе с ним не общаться. И сделалось неуютно от одной мысли. О том, чтобы говорить с ним, находиться рядом с ним, смотреть в его сторону. — Нет, не стоит, — тихо ответила я, — но спасибо. — Рюджин, — Намджун тяжело вздохнул, — мне стоит беспокоиться?       Наконец даже слабая улыбка коснулась моих губ. — Нет. — Он тебя никак не обидел?       Здесь была небольшая заминка, но только на несколько мгновений. Я вздохнула: — Всё гораздо сложнее. Мы оба друг друга обидели.       Возникла временная тишина. Я села, вытянув ноги, потому что они затекли. В верхней одежде всё-таки было жарковато. Но заходить в дом, переодеваться в домашнее и притворяться, что всё путём, совсем не хотелось. Я расстегнула пуговицы пальто и сбросила его с себя вместе с сумкой. — Я уверен, — наконец произнёс Намджун, — что вы оба обидели друг друга не специально.       Снова глупая улыбка. Уже вторая! Удивительно, но он не стал вытягивать подробности ссоры, как в прошлый раз. Видимо, и правда знал тогда, что это было враньё… потому и требовал подробностей — понимал, что их не существует. — Мы оба? — неожиданно мягко спросила я. — А как же наброситься на него? — Не сегодня. — Почему? — Я вижу, тебе и без моих причитаний так себе, — снова он вздохнул, выражая вселенскую усталость, — а ещё я стараюсь быть добрым, как ты просила.       Я невольно округлила глаза. — Вау! Ничего себе, — выдала я вперемешку со смешком. — Кстати, сегодня ты назвал его по имени. Не воришкой, не моим дружком, не идиотом. Я это сразу заметила. — Я решил, раз уж он ребёнок без мозгов и по сути пока что только мелкий взломщик, и, на худой конец, раз уж ты умудрилась что-то в нём разглядеть, можно попытаться хотя бы не лишать его человеческого имени полностью, — торопливо и резко фыркнул Намджун, — но продолжай дразниться, и я обязательно пересмотрю своё поведение. — Нет-нет-нет! — с улыбкой протараторила я. — Ты молодец, ты делаешь успехи. — Не строй из себя шаолиньского мудреца.       Я рассмеялась. Он промолчал, но было слышно, как он катается по полу на стуле на колёсиках. «Тэхёна, конечно, такое снисхождение только ещё больше разозлило бы…» Тут же я вспомнила, что мы с ним поругались, и улыбки как не бывало. Снова тяжело заболело в груди, снова руки обессилели. Какое же это невыносимое явление. Можно потратить кучу сил на восстановление, на какое-нибудь развлечение, но стоит только вспомнить, как всё снова падает замертво. — Намджун, — тихо заговорила я уже без нотки веселья в голосе, — ты знаешь Карлика? — Да. — Да откуда, чёрт возьми?! — не выдержала я.       Он только посмеялся и вместо ответа спросил: — А что? — Он говорил, что у него есть пара мыслей, как поймать доносчика. Что он устроит ему взбучку, — я сделала волнительную паузу, — они это так не оставят. Ты должен остановиться, правда. Это самоубийство.       Снова звук катающихся по полу колёсиков. — Мило, что ты мне это рассказываешь, — мягко сказал Намджун, — шпионка. Знаешь, я всё же хотел бы встретиться. — Может быть, как-нибудь потом, — отложила я, потому что встретиться действительно было надо, — сейчас я не могу. — А господина Хо ты навещала?       Наверное, он решил меня добить. — Нет… навещу на днях. — Ужасный человек. — Я знаю… просто тяжело ему врать. — Приходи на днях, я буду работать и подстрахую.       Странные вещи творились вокруг. Кадры сменяли друг друга слишком быстро, чтобы уловить суть. Чем дальше, тем сложнее. — С чего вдруг? — А я теперь такой добрый, что плююсь радугой во всех попало, — отшутился он, — ты что, не знала? Приходи, предупреди заранее только.       Я помолчала немного, уставившись на свои стопы. Сбросила по очереди каждой ступнёй ботинок с другой. — Хорошо, приду. — Как там продвигается твоё лечение душ?       Очередной вопрос, на который нечего было ответить. — Плохо. — Я верю в тебя, — вдруг добродушно и тепло объявил Ким Намджун.       И я замерла в неловкой неуверенности. — Что-то… — медленно проговорила я, — ты сегодня и правда очень добрый. — А ты какой-то уж слишком человекоподобный робот, — метнул стрелки он, — где же твоя наращенная кожа, которой ты хвасталась?       Всё-таки я снова улыбнулась. — Временные перебои в системе. — Чёртовы железяки постоянно ломаются, — фыркнул он, — моя бабушка стучала телевизору по шапке, когда он тарахтел. Это каждый раз срабатывало. Сразу показывал, как новенький.       Я бесшумно рассмеялась, подбирая к себе колени. — Ты опять за своим столом прозябаешь? — Угу. — Со своими бумажками, конечно? — Угу. — Когда ты собираешься рассказать, чем ты там занимаешься? — Делу время, потехе час. — Это как-то связано с организацией? — Отказываюсь отвечать.       Какое-то время мы помолчали, и всё снова вернулось. Сколько ни отвлекайся, оно тянет назад. Перед глазами крутились сцены: в какой момент это началось, в какой момент это вышло из-под контроля. Я сделала музыку громче. Он хлопнул дверью и уехал. Я сказала, что не хочу разговаривать. Он холодно усмехнулся. Пустая тёмная улица, давно скрывшаяся машина, бьющий через одежду ноябрьский ветер. Проблема в том, что ты застреваешь в ссоре, как во временной петле, проживая её снова и снова. А жизни за её пределами не существует.       Я опустила подбородок на колени. Тени веток танцевали по прямоугольнику света на полу моей гостиной. Ссора снова надавила на плечи, и сделалось почти невыносимо грустно. Я даже смахнула навернувшиеся слезинки. Как мы могли поссориться? Как он мог сказать такое про свидание Чон Чонгука? Как я могла дать ему уйти? Всё возникал в голове этот его холодный смешок, и хотелось беспомощно разрыдаться, лёжа на полу. Проплакать всю ночь и уснуть до самого его прихода, лишь бы не сидеть вот так и не мучиться.       «А если он не придёт?» Ушёл он достаточно красноречиво. Мне словно сдавило горло. — Ладно, я пойду, — тихо сказала я. — Хорошо, — вдруг так же тихо, почти вкрадчиво ответил Намджун, — не переживай.       Мне стало не по себе. Мне становилось не по себе от слишком мягкого тона, от любого странного слова, от любого его жеста. Теперь, когда Ким Тэхён объявил его персоной нон грата, всякое малейшее шевеление с его стороны тут же настораживало. — Это не значит, что я отстану от тебя, — на всякий случай оговорилась я.       Он посмеялся. — До встречи, малышка Рю.       Я до сих пор не помню, как тогда встала. Не помню, как переоделась. Не помню, как пошла спать. Всё это случилось гораздо позднее и совершенно спонтанно. Единственное, что запомнилось из того размытого вечера: тёмные стены моей комнатки, пятно фонарного света на полу, танцующие на нём тени веток, беспокойно волнующееся от ветра дерево за окном. Чувство ссоры постепенно сдавило так, что сместило реальность куда-то на периферию. Я написала Ким Тэхёну ещё несколько сообщений похожего содержания, и он их не прочитал, хотя теперь наверняка был дома. И на этот раз всё-таки я расплакалась, зарываясь глубоко в свою беспомощность, но почему-то всё не отрывая глаз от танцующих теней на полу своей комнаты, от которых становилось и легче, и ещё печальнее одновременно.