Я не боюсь жить

Теряется счёт дней. Время ускользает сквозь пальцы.

И это не может не радовать.

К нему все чаще наведываются то Сьюзан, то Октябрь, то Майя заглянет, но она уже чисто по обязанностям. Внутри слишком пусто, слишком спокойно. Он и раньше чувствовал безразличие, но сейчас оно настолько сильное, что начинает пугать его самого. Кажется, оно вот-вот разорвёт его грудную клетку и начнёт стекать густыми черными потоками по белоснежной девственной простыне. Он все чаще слышит голос, говорящий, что лучше бы он все же умер. Он или не дает сойти с ума, или же как раз из-за него Гюстав уже давно тронулся умом. Хотя бы не так одиноко. Но и Октябрь не дает ему скучать. Его присутствие несколько успокаивает, пусть и не дает лишний раз вскрыть вены или наглотаться таблеток. Он не знает, что будет дальше. Не хочет знать. В конце концов, он не планировал дожить до такого возраста. Семнадцать лет. Семнадцать бессчастных лет. И теперь ему нужно что-то с ними делать. Говорят, что никогда не поздно, но всё же есть вещи, которые уже никогда невозможно сделать. Например, умереть в пятнадцать. Первый раз был, кажется, трамвай? Да, такой ярко-красный, с веселыми фарами, в которых почему-то он ясно видел добродушное лицо транспорта, почти пустого, но все же с людьми. Он так противно скрипел колесами о рельсы, когда он прыгнул прямо под него! Да ещё и эти пассажиры, вечно кричащие по поводу и без. Но сейчас это неважно. Если у него спросят, он скажет, что не считал количество попыток, или же просто забыл. Но никому он не скажет это число. Оно слишком интимное, слишком личное, слишком родное. Сегодня в больнице шумно. Даже слишком шумно. Даже несмотря на то, что это больница. Сегодня ведь у главврача день рождения. Доброму старичку сегодня исполняется целых пятьдесят лет, тридцать из которых он отдал этой больнице. Черноволосый видел его. Так не выглядит среднестатистический герой, по малейшему зову спасающий сотни жизней бескорыстно и милосердно. Но он является им, и даже Гюстав испытывает пред ним некое благоговение, не обосновывающееся, но засевшее глубоко внутри. Весь медперсонал будет на пятом, верхнем этаже, где чаще всего слышится противный, словно приговор, непрерывный писк кардиографа, но сегодня там будут шутки, смех и легкий звон бокалов. А его же ожидает беспокойная, как и все остальные, ночи. Ему не привыкать. Это уже часть его жизни. Просто смириться с этим. Это же не тяжело, верно?

Тучи сгущаются.

Никто не может сказать ему, что сидеть на подоконнике нельзя, он может сломаться, либо же сам пациент навредит себе, поэтому черноглазый осторожно берёт в руки костыли, опускает одну ногу, в аппарате, потом здоровую, неторопливо ковыляет к окну, останавливается, ставит у подоконника его помощь в передвижении, садится на невысокий подоконник, левую, здоровую ногу кладет на подоконник, а правая остается свисать, пальцами едва касаясь кафеля пола. Уже вечер, на улице темно. Его слегка потряхивает. Все-таки, стоило взять одеяло, но ничего. И так посидит. Ему не жалко самого себя. Слышен шум из соседних палат. Похоже, у соседей все не так уж и спокойно. Да и плевать. Сейчас все обиды, все страхи и сомнения находят место в его голове, не давая глотнуть воздуха. Опять началось. То, к чему давно следует привыкнуть. Его прошлое просачивается в настоящее и не даёт жить в будущем. Руки дрожат, зрачки сужаются до минимальных размеров, несмотря на полутьму в палате, а в горле встает ком. Пальцы сами зарываются в волосы, впутываясь в космы все больше. Из самого нутра вырывается животный крик. Последний крик перед гибелью. Крик о помощи. Все слышат, но никто не слушает. Рука зажимает рот, по щекам начинают катиться слезы, а за окном слышатся первые раскаты грома. Молнии рассекают полотно непроглядного неба, пока его сердце пытается не разбиться от слишком быстрого темпа. В голове уже почти ничего нет, лишь желание, чтобы это все кончилось. Вдруг его плеча касаются и он вздрагивает. На макушку ложится теплая ладонь, успокаивающе поглаживающая волосы. Слышится до боли знакомый голос: — Гюстав, что случилось? Молчит, а затем по комнате разносится громкий, безудержный смех. — Я… Я боюсь грозы, — он безумным взглядом смотрит в янтарные глаза, пытаясь хоть что-то в них рассмотреть. Его полностью замыкают в кольцо из рук, прижимая к широкой груди. — Что ты чувствуешь? Молчание затягивается. Молнии чаще разрезают больничную тьму, и непривычно тихо, только всхлипы нарушают тишину. — Я… Не хочу, блять, умирать. Мне… Мне страшно. Я хочу закрыть глаза и почувствовать, что все хорошо. Хочу, чтобы это все просто закончилось. Чтобы мне не было больно. Хочу жить нормально. Но я не могу, поэтому- Но я не могу, поэтому легче просто покончить с этим. — Тише, все хорошо, ты меня слышишь? Просто успокойся. Я рядом. Все хорошо. Под спокойный шёпот Октября он вскоре уснул, и тот решил, что негоже спать ему на подоконнике, холодном и неуютном, поэтому он принял решение героически донести Гюстава до его койки. Сделать это было немного легче, чем ему казалось. Даже с аппаратом тот весил подозрительно мало, с чем он позже разберется. Сейчас же ему нужно аккуратно положить пациента на кровать, но стальная штука, название которой он смутно помнил, не давала возможности это сделать. Как только страдалец был уложен на простынь, рыжий решил, что прилечь с ним — не самое плохое решение. Он понимал, что достанется ему хорошо и от всех, но он не мог не сделать этого, глядя на спокойное, умиротворенное личико черноволосого. Самое главное для него — проснуться до прихода Майи. А пока что он будет верно охранять сновидения другого юноши, который ткнулся ему носом в грудь, отчего буквально дыхание перехватило. Кареглазый несмело положил свою ладонь на спину Гюстава, аккуратно поглаживая его. Он и сам не заметил, как сон сморил его.