Я не боюсь жить

Оказалось, подниматься по лестнице хоть и энергозатратно, но несколько безопаснее, чем спускаться. Все время приходилось следить за равновесием, за ступеньками, за медсёстрами, то и дело ходившими туда-сюда. Трудный путь преодолён, к палате дошёл, заходит и видит… О чёрт. В прямом смысле этого слова, так как посреди палаты стоит разозлённая Майя с подносом еды. — Может, я не в своё дело лезу, но где ты шатался эти полчаса? Молчание. — Значит, не хочешь говорить, да? Тогда ты должен съесть весь сегодняшний ужин. Отговорки не принимаются. Смыв унитаза я услышу, а окна я предварительно закрыла. Так что приятного аппетита, Гюстав. Она выходит, изо всех сил пытаясь не хлопнуть дверью, пока он смотрит на свой ужин. Казалось бы, ничего примечательного, но есть одно но. Рядом с гречневой кашей лежит рыбная котлета. А Гюстав ненавидел морепродукты. Для начала он измельчил ее, а затем перемешал с гарниром, дабы не ощущать вкус столь ненавидимого им продукта. Он засунул ложку (так как вилки ему перестали давать по определенным причинам) в рот, и вкус еды оказался весьма сносным. Пока он не добрался до рыбной котлеты. Ощущение слегка солоноватого привкуса на языке вызвало рвотный рефлекс, и черноглазому пришлось приложить все усилия, чтобы не выплюнуть всё то, что он уже успел положить себе в рот. Если он продолжит такими темпами, то он навряд ли съест и половину блюда. Тут ему в голову приходит ошеломляющая на его взгляд мысль. Он мчится к тумбочке, в которой стоит стакан воды, захватывает его с собой, при этом выпив около четверти жидкости. Словно лопатой он закидывает около половины порции себе в рот и, давясь, стремглав запивает это еще половиной стакана. Он уже и не помнил, как расправился со второй половиной порции, лишь противное послевкусие моря ощущалось на его языке. С нескрываемым отвращением он ставит тарелку на поднос и хочет звать Майю, как замечает что-то странное на тумбочке. Такое тонкое, острое, изящное. Он берет в руки этот предмет, чтобы убедиться, что перед ним действительно именно это. Скальпель. Разум затуманивается. Зрачки сужаются до минимальных размеров. Он аккуратно разрезает скальпелем бинты, и перед ними предстаёт бесконечное множество шрамов. Нужно подобрать угол, чтобы полоснуть по руке. Когда хирургический предмет приведён в правильное положение, Гюстав прикладывает его к коже, слегка надавливая. Он готовится сделать первый разрез, как тут… На его руку ложится чья-то ладонь. Он медленно поднимает голову, дабы посмотреть на своего «спасителя». Октябрь. Почему же он снова спасает его? Почему не дает сделать то, что ему так нужно? В свою очередь кареглазый смотрит на черноволосого и видит его невменяемый взгляд. — Гюстав? Ты меня слышишь? Он не отвечает, но его зрачки медленно возвращаются к прежнему, нормальному размеру. Черноглазый смотрит сначала на него, потом на скальпель, а затем вовсе отводит взгляд. — Почему же ты не посмотришь на меня, Гюстав? Он обернулся, и рыжий непроизвольно сжался. Этот тот самый взгляд, которым он смотрел на него всего лишь каких-то пару месяцев назад. За это время было проделано много работы, и вот к чему он вернулся. К началу. Он молчит. И это пугает. — Почему ты это делаешь? — Я… Не знаю. — Вот как. Знаешь, я много думал, и понял, что ошибся. — В чём же? — безразлично и пусто, будто он спрашивает чисто из вежливости. И всё же, кареглазый надеется, что не «будто». — Возможно, я был неправ, когда так опрометчиво ушёл, ничего не сказав. Думаю, ты имеешь полное право обижаться на меня. — Мне все равно. — Если бы тебе было все равно, ты бы не заговорил со мной тогда, ещё пару месяцев назад. Давай, признайся, тебе не наплевать. — Так и есть, так что я не могу тебе лгать. — Тогда почему же ты это делаешь сейчас? — Не понимаю, о чём ты. — Ты прекрасно знаешь, о чём я. И все же не можешь признаться в этом даже себе. — Нет, ты лжешь! — его голос становится громче. — Обычно те, кому абсолютно похрен на происходящее, не кричат. А ты кричишь. — Зачем тебе это всё? — Что «всё»? — Тебе ведь тоже по барабану на всё, что связано со мной, так почему же ты пытаешься убедить меня в обратном? — Потому что я не вру тебе, глупый Ёжик. Если бы я врал тебе, меня бы здесь не было. — Он говорит, что ты врёшь. — Кто «он»? — Тебя не касается. — Знаешь, ты столько мне рассказал о себе, но не можешь ответить на один жалкий вопрос? — Он не жалкий. Точнее… Не важно. — Мне важно. Можешь сказать, кто это? Пожалуйста. Мне очень жаль, что я оступался и делал что-то не так, но готов поклясться всем, что у меня есть: я никому и никогда не рассказывал и не расскажу то, о чем ты мне говоришь. Внутри черноволосого словно какой-то маятник. Он качается из стороны в сторону, от варианта к варианту. Вдруг чей-то палец аккуратно останавливает стрелку. На плечо Гюстава ложится тёплая ладонь. И он не может сопротивляться. — Это детский голос. Он все время говорит, что лучше бы я умер, и смеется всякий раз, когда очередная попытка с треском проваливается. Он со мной с детства. Это он говорит мне, чтобы я убил себя. А потом я ничего не помню. — Тогда почему же за столь огромный срок ты не смог с ним пообщаться? — Он не слушает. Единственное, что я знаю — этот ребенок слышит и слушает меня только когда я нахожусь при смерти. Тогда я его вижу. — Вот как. Сможешь описать его? — Он невысокий, брюнет, кареглазый. Худой. По лицу можно сказать, что несчастный. Его в некоторой мере жаль. Жаль, что ему достался кто-то настолько жалкий, как я. Рыжий долго сидел и обдумывал одно действие. Если все пройдет хорошо, то все будут счастливы, а если нет, то… Все будут уже не очень счастливы. — Знаешь, может ты и правда жалок? Ты всегда все время ноешь, что ты не можешь умереть, хотя даже и не стараешься! Да даже здесь ты не смог спокойно умереть. Ты ведёшь себя словно тряпка, которая даже о себе не может позаботиться, не то что о других. Ты видел это? — он показывает распечатанную переписку с Августом, и у Гюстава невольно учащается сердцебиение. — Да, это он не смог заехать ещё в ближайшее время, а точнее неделю, и бедному животному, то есть твоей кошке, пришлось по дереву спускаться вниз. Ты не смог позаботиться даже о ней! А что ты, чёрт возьми, собирался делать до своей смерти? Прожить никчемную жить, пострадать какой ты бедный-несчастный и спокойно сложить лапки? Что же, должен признать, что это особенно жалко. Знаешь, я пойду, а ты подумай тут о том, как ты вообще провел эти восемнадцать, мать его, лет. Он вышел, но уже не так, как в прошлый раз. Он шел медленнее, словно пытаясь оглянуться, и дверью практически не хлопнул — лишь послышался щелчок замка. Что же. Теперь он снова один. А Октябрь так и ушел, забрав его лучшие времена. Времена, когда он почувствовал… Когда он почувствовал. Что-то хорошее, умиротворяющее, спокойное. Может, теперь он готов умереть.