Я не боюсь жить

Ночью того же дня к нему пришел Октябрь, и каково же было его удивление, когда он застал Гюстава слегка… подавленным. — Хей, Ёжик? Что-то случилось? — Те таблетки… — Что? Ты плохо себя из-за них чувствуешь? Они невкусные? Они- — Его больше нет. — Вот как. Это разве не хорошо? — Скорее нет, чем да. — Не грусти. Всё-таки, как бы он не был дорог тебе, его существование слегка ненормально, если так можно выразиться. — Я понимаю, и все же я скучаю по нему. — Мне жаль, что все так случилось. Но это означает, что тебе становится лучше, не так ли? — Не знаю. — А я знаю, — самодовольно протягивает каждую гласную рыжий. — Любишь фильмы? — Редко их смотрел. — Фантастика, ужасы, драма, детектив? — А у тебя есть на чём смотреть? — Нет, но мы можем это исправить! — Как? — Погодь минутку. Октябрь вышел в коридор, а вернулся с каким-то пакетом. Там были коробка из-под обуви, увеличительная линза и… — Вот канцелярским ножом я сам орудовать буду. А то вдруг ты ещё поранишься. — Мы будем делать проектор? — В точку. В коробке есть маркер, достань его, пожалуйста. Под руководством Октября Гюстав начертил разметку, вставил линзу в заранее вырезанное кареглазым отверстие, приклеил телефон к задней стенке коробки с уже выбранным фильмом, нажал воспроизведение, накрыл конструкцию крышкой и направил творение линзой на противоположную стену. Пока шла заставка, рыжий устроился на кровати рядом с черноволосым, перед этим аккуратно переместив ногу в аппарате чуть дальше, чтобы освободить себе место. Как только видео началось, Гюстав слегка удивлённо окинул взглядом кареглазого. — Что-то не так? — Документалка про Хаббл? Серьёзно? — Если тебе не нравится, то я могу… — Не смей. Ты сам выбирал? — Конечно же. Ты так увлеченно рассказывал тогда про звезды, что я не мог не показать тебе этот фильм. Но ты его уже видел, я угадал? — Я с радостью ещё раз пересмотрю его, но на этот раз с тобой. Черноглазый не придал значения своим словам, а у Октября они запали глубоко в душу. «С тобой». Не просто пересмотрит, а пересмотрит с ним. Гюстав, уже не обращая внимания на рыжего, наблюдал за тем, как учёные рассуждают о телескопе, проявляют полученные снимки и предполагают будущее. А кареглазый и не обижался. У него была полная возможность порассматривать пациента подольше, без его возмущений и упрёков. Он сейчас такой умиротворённый, спокойный и увлечённый, но не как маленькие дети, у которых кроме адреналина в крови ничего не бушует, а как-то по особенному. За космосом были динозавры. Потом пришельцы. Потом ещё что-то из ряда фантастики. Завершили они только часа в четыре утра. Октябрь, через полчаса после того, как Гюстав уснул, покинул палату, заранее оставив записку о том, что днём его лучше не ждать. А когда черноволосый обнаружил эту записку, то вторая половина постели, на которой был Октябрь, давно остыла. День прошел без происшествий. Даже как-то слишком. Когда он собирался засыпать, к нему в палату трижды постучали. — Входите. — Не спишь? — Заходи. Конечно же, это был Октябрь. Но он был какой-то неспокойный, волна тревоги от него чувствовалась физически и проходила грудь насквозь. — Смотри, что у меня есть. Словно из ниоткуда у рыжего в руках оказываются… Все части Гарри Поттера. Чёрт, это же нечестно. Вот и как тут ему отказаться? Это же отличный повод для того, чтобы не спать всю ночь. Уже не спрашивая черноглазого (по одному его горящему взгляду было всё видно), кареглазый ложится рядом, берет захваченный с собой фонарь и раскрывает книгу на самой первой странице. — Ты даже не будешь читать нотации о том, что чтение под фонарем портит зрение? — Я ведь порчу его вместе с тобой, не так ли? Тем более, кто так не делал? Молча кивнув, Гюстав приступает к чтению. После каждой прочтенной страницы он тыкает рыжему в руку, чтобы тот перевернул страницу. И тот переворачивает. Они не успели прочесть ещё около половины книг — наступил рассвет. Гюстав поднимает голову, чтобы что-то спросить, но замечает нечто, что вызывает намного больше вопросов, чем то, что он хотел узнать у него до этого. — Октябрь? — М? — А что это у тебя в носу? — Что ты имеешь в- Черноволосый ткнул пальцем в левое крыло носа, и предмет, который заинтересовал его, тоже шевельнулся. Сдавать некуда — рыжий достал кольцо из носа, но не полностью — около половины осталось в носовой полости. — Что это? — Это пирсинг. К примеру, этот прокол называется септум — проколота носовая перегородка. — Я не знал, что у тебя есть что-то такое. А ещё есть? — Только здесь. Ну и еще тут, — рыжий убрал огненную прядь с левого уха, и взору черных глаз предстал двойной прокол — от верха до середины уха. — Это индастриал. Прокол ушной раковины, как видишь. — Я тоже хочу. — Что? — Проколоть себе что-то. — Не сейчас ведь. Хотя, я должен задать тебе один вопрос: ты не считаешь это неправильным? — Почему? Это же прикольно выглядит. Я тоже себе такое хочу. — Может, когда-то я проколю тебе что-то. — Но ты ведь не мастер! — Эти проколы я делал себе сам, и как видишь — ничего. Даже разбираюсь маленько. А что ты хочешь себе проколоть? — Мочку уха. Одну, правую. — Думаю, тебе бы пошло. Ну, а теперь время спать. — Но я не. — Спать, Гюстав. Время баиньки. Детское время закончилось. — Ты сегодня опять не придёшь? — Может смогу ночью, но не днём. Прости, Ёжик. — Ничего страшного. Я просто переживаю за тебя. — Что? — Что? — Неужели мой Ёжик начал переживать за меня? — Что? Нет, конечно. Иди уже, я спать буду. — Тогда спокойной ночи, фырчалка маленькая. — Сам такой, — злобно буркнул черноглазый, прежде чем провалиться в царство Морфея. По прошествии дня он с нетерпением ждал прихода Октября. Но его всё не было, не было, и, когда Гюстав решил, что он точно не придет, в палату тихо вошли. Октябрь выглядел слегка хуже, чем вчера, но черноволосый ничего не спросил — знал наверняка, что рыжий не расскажет. А тот в свою очередь опять пришел с чем-то — видно по спрятанным за спиной руками. — Угадай с первого раза, что я принес? — Я не знаю. — Даже не попытаешься отгадать? — Нет, думаю, это бесполезно. — Эх, ну почему ты такой злой! В общем, вот! Из-за спины появился какой-то маленький прибор с иголкой, который сразу вызвал у Гюстава некое неодобрение. — Это пистолет! — Ну, им вряд ли застрелишься. Так зачем же он? — Это не тот пистолет, о котором ты подумал. Это одноразовый пистолет для проколов. Лично меня ещё ни разу этот пистолет не подводил. — В смысле «ни разу»? — Шучу конечно. Как ты думаешь, зачем он мне? — Не за чем. — Верно, мне он не за чем, ведь он нужен тебе! — Что ты имеешь в виду? — Мы проколем тебе мочку, как ты и хотел! Классно? — Я не… — Ты согласен, да? — Я сомневаюсь. Это будет больно и… — Это не будет больно. Я точно знаю. Просто доверься мне. — Я… Ладно. Валяй. Только дай руку. Пожалуйста. — Держи, — Октябрь протянул ему левую ладонь, а правой обработал поверхность, наметил точку на ухе и, после предварительной оценки, взял пистолет в руки. И ничего. Чего-то он слишком долго. — Ну ты когда уже будешь прокалывать, Октябрь? Не мучай меня так долго. Давай же! — Так, а ну подержи. Я сейчас. Вместо того, чтобы ответить, рыжий дал ему зеркало. И только тогда черноглазый осознал, что пистолет уже несколько минут болтается у него на ухе. Кареглазый вернулся с чем-то, похожим на гвоздик. Аккуратно убрав пистолет и положив его на тумбочку, он надел это нечто на ухо Гюставу. — Можешь любоваться. Золото медицинское, поэтому аллергии не должно быть. А ещё вот одеколон, будешь их обрабатывать и шевелить, чтобы прокол не зарос. Флакон ещё не был открыт, но даже сквозь плотно закрытую крышечку ощущался тот самый запах Октября, и черноволосый уже знал, что он будет дорожить этой бутылочкой словно зеницей ока. Спохватившись, Гюстав все же решил посмотреть на свое ухо. Мочка была покрасневшая, но, кажется, это нормально. Из прокола торчал золотой гвоздик с черным камешком, который имел весьма необычную огранку — почти идеальная полусфера. — Ну как тебе? Нравится? — Очень. Спасибо тебе. — Да не за что. А знаешь, что я ещё принес? — После такого мои тщетные попытки не имеют смысла. — Эх, ты ведь мог хотя бы попытаться! Ну да ладно. У меня есть это, — из-за спины рыжий достал… Черный лак. Обычный черный лак. — Ну как тебе? — Даже не знаю, было бы классно, но лак так воняет- — Мы откроем окно! С этими словами Октябрь действительно открыл окно, запуская порывы свежего воздуха. — Вот, теперь лучше, — рыжий вернулся к койке и, подобно средневековому принцу, галантно протянул руку, приглашая Гюстава положить свою ладонь. Тот несмело опускает ладонь, наблюдая за тем, что его собеседник делает. Он невесомо макает кисточку в лак, убирает излишки, едва касается ногтевой пластины, оставляя черный след. Черноглазый лишь завороженно наблюдает за процессом, боясь даже вдохнуть как следует. — Готово, а теперь подуй на них. Быстрее высохнут. Он послушался совета и начал усердно дуть на ногти, смотря как застывает лак на его ногтях. — Накрась и мне, пожалуйста. — Я не уверен, что у меня выйдет нормально накрасить их. — Я и не прошу накрасить их нормально, я прошу, чтобы ты их накрасил их. Как сможешь. Его руки трясутся, особенно когда он ведёт кисточкой по пластине. Первый ноготь относительно нормально, второй… А на третьем кисть соскальзывает и красит часть кожи около ногтя. Гюстав тут же останавливается и судорожно придумывает оправдания, как тут его лёгким касанием руки с ненакрашенными ногтями успокаивает Октябрь, мол, все нормально, продолжай. С чувством вины, он все же докрасил ногти, а затем взглянул на них. Пятилетний ребенок и то лучше сделает. Он ничего не… — Мне нравится. Спасибо, — Октябрь улыбнулся по-доброму, искренне. — И не смей говорить, что у тебя не вышло. Ещё научишься. Я научу. — …спасибо. — Так-с, а ты знаешь такую штуку как театр теней? — когда Гюстав кивнул, он продолжил. — Давай попробуем? Я все равно фонарик притащил. Брюнет снова кивнул, и рыжий достал фонарь. Посветив туда, где пару дней назад был проектор, он начал складывать пальцы во всевозможные фигуры, являя черноволосому все новые образы. После он попытался научить самого зрителя чему-либо, и надо признать, что у него неплохо получалось. — Теперь я хочу показать тебе самую сложную фигуру. Для этого тебе все же придется снять перчатки. С огромным нежеланием Гюстав все же стянул свою «вторую кожу» с рук, и почти сразу же начал прятать протез. — Итак, мне для этого номера понадобится левая рука, а тебе — правая. Давай-давай. Смотри. Октябрь поднимает свою руку напротив фонаря, складывает пальцы полукругом, но большой палец опускает вниз. И это все очень сильно смахивает на сердечко. Удерживая в груди свое сердце и заливаясь румянцем, черноглазый все же делает вторую половинку сердца, только более грубую из-за не особой гибкости протеза и более маленькую из-за особенностей строения Гюстава. Он поднимает свою половинку к руке Октября и приставляет ее к пальцам рыжего. Пока рыжий смотрит в глаза и измученно улыбается, черноволосый смущённо отводит взгляд в сторону. — Знаешь, Ёжик, ты самый лучший ёжик, которого я когда-либо встречал. — Это ведь неправда, так? Вместо ответа рыжий щёлкнул собеседника по носу. — АЙ! Да за что? — За все хорошее. Знаешь такую штуку, где люди сначала предполагают прошлое, а затем тот человек сам рассказывает его? — Эта штука мне уже не нравится. — Так вот. Я думаю, что в детстве ты был очень хорошим и милым мальчиком, но затем случилось что-то такое, в чём ты, скорее всего, не виноват, но видишь себя. Отсюда и попытки самоубийства. — Хорошая попытка, но рассказывать я тебе ничего не буду. — Так рассказывают только после того, как второй собеседник тоже предположит нечто о прошлом первого. — Честно говоря, я не знаю. — Давай я тебе дам время на раздумья? — …ладно. — Отлично, у тебя есть сутки на размышления. Время пошло!