Я не боюсь жить

Он будто на краю. Хотя так и есть. Он балансирует на грани, даже не прилагая усилий для того, чтобы не упасть. Своеобразная граница в виде перил богом забытого моста слегка пошатывается, грозя обломаться в любую минуту. Но ему плевать. Быстрыми и ловкими шагами, босоногий, он идёт дальше и дальше. Солнце совсем скоро сядет, а до тех пор лучи так и будут путаться и застревать в зелёных волосах, которые едва щекочут нижнюю челюсть. В правом ухе привычно болтается серьга с чёрным крестом. Свободные шорты и футболка кислотного цвета открывают его шрамированные руки, ноги и шею, облегая худощавое тело впереди и развеваясь позади. Сегодня ветрено. Он идёт быстро, но не бежит — всё-таки, его спутник может не успевать за ним. Рыжий держит его за протез, словно придворную даму, изредка позволяя себе коснуться кожи чуть выше механизма. В радиусе нескольких десятков километров ни души. Словно они остались только вдвоем в этом мире. Гюстав легонько стучит указательным пальцем протеза по ладони кареглазого, чтобы тот наконец его отпустил. Как только он почувствовал свободу, побежал по жалобно скрипящим перилам, то и дело делая различные пируэты и прыжки, подобно начинающим балеринам. Октябрь лишь завороженно наблюдает, не смея сказать ни слова. После очередного прыжка юноша останавливается, разворачивается и терпеливо ждёт. Ждёт его. Как только он дошел, черноглазый протянул ему ладонь протеза, приглашая забраться к нему. Не щадя старый мост, рыжий встаёт на перильца ногами, с которых заранее снял обувь. Они медленно кружатся, будто в танце, и никто не смеет остановить этот танец на грани. Солнце все ниже и ниже, и в какой-то момент они останавливаются, смотрят друг на друга, словно двое глупых влюбленных подростков. В черных глазах загораются заговорческие искорки, которые рыжему сразу не понравились. И правильно. Гюстав обнимает его, и, казалось бы, в этом жесте ничего нет, но затем он наклоняется, и они оба падают. Раздается шлепок, подобный пушечному выстрелу, а оба парня уходят под воду. Их нет слишком долго, и можно было бы начать беспокоиться, но тут всплывает рыжая макушка, взволнованно озираясь по сторонам. — Серьезно? Где он? Утопился что ли? Октябрь ныряет под воду и через минуту вытаскивает посиневшего Гюстава на поверхность воды. — Видимо, я переоценил свои возможности. — Ты идиот, мог бы хотя бы попросить помочь тебе. — Я знаю. Оба повернули головы на запад, туда, где догорали последние лучи солнца, напоследок даря красочное освещение. Золотой час. Так, кажется, это называется. Как только последний кусок солнца скрылся за горизонтом, парни посмотрели в глаза друг другу. Воздух вокруг них стал каким-то невесомым, а само время остановило свой ход ради этих двоих. Их лица неумолимо приближаются, их носы едва не соприкасаются, мгновение, и… Гюстав чихает. Пока в глазах Октября читаются смущение и недоумение, черноглазый в открытую смеётся. Как только смех утих, он посмотрел на рыжего совершенно серьёзно и, наверное впервые в жизни, произнес. — Я больше не хочу умереть.

***

Хочу. Хочу видеть это. Как он ломается, рассыпается, разрушается изнутри. Как чёрные глаза с бесконечным количеством ярких искорок потухают и стекленеют. Как его не до конца сломавшийся голос будет срывается в крике боли и мольбе о помощи. Как он обречённо будет смотреть на него, пытаясь хотя бы жалостным взглядом выбить себе прощения. А оно мне и не нужно. Он ведь ни в чем не виноват. Ну разве в том, что он чертовски красиво страдает. Хочу видеть, как ярко-алая кровь будет стекать по неестественно, даже болезненно бледной коже. Наверняка она неприятно стягивает тому кожу, обжигая эпителий своим прикосновением. Хотя, кажется, его все же больше будет беспокоить перерезанная артерия на шее. Но это ведь не точно, так ведь? А может ему выколоть глаза? Или потыкать ножичком ещё куда-то? Так хочется услышать этот звериный крик, увидеть, почувствовать его животный страх, но все, что он делает — так это сдавленные всхлипы и надежда на то, что его отпустят. Ну, я так думаю. Готовлюсь замахнуться и прирезать его, как он берёт и тычется окровавленным носом в коленку — место, которое находится в зоне его досягаемости. И этот жест призывает его остановиться. Осознать, что мной вновь управляла та хрень, которую я пытался позабыть. Выбросил нож, чтобы никто и никогда не узнал о том, что здесь произошло. Работал в перчатках, камер нет, любопытных глаз тоже. Теперь это только наш маленький секрет, маленькое бремя, которое мне нести на себе до конца жизни. Бремя, которое сливается с сотнями таких же.

***

Когда он проснулся, единственное, что пришло ему в голову, было: «что за дичь мне сниться? Пожалуй, хватит. Я встаю».