Оксифимия

      — Киа, аптечка.       Киа тут же откладывает записи, берётся за аптечку и подбегает к Леви с Эреном. Леви поддерживает Эрена за плечо, спрашивает как он и сжимает губы в бледную линию, когда парень кивает «нормально».       Конечно, ни черта не нормально. Ему нужно отдохнуть. Хорошенько так отдохнуть. Выспаться. Но у них нет времени. Просто нет. Ни одной секунды, чтобы выдохнуть. И от этого Леви — как будто это зависит от него — чувствует себя ещё большим уродом, что тупоголовый ребёнок вроде Эрена должен так истощать себя физически.       Леви знает, что такое истощение — и физическое, и моральное. Ему не хотелось бы, но он знает. Истощение — страшно осознавать — делает живым всё его существование. Истощение как фундамент существования — по-другому он не знает как. Видит со стороны, но сам не понимает, не чувствует, как можно быть не привыкшим к истощению. Как можно от него ломаться.       Но Леви не виноват — и это он тоже знает. Но когда он в очередной раз подхватывает Эрена с хлещущей фонтаном из носа кровью — почти также, как когда-то Фарлана; только Фарлану ебнули по носу башкой в Подземном городе — в груди всё равно копится это мерзкое чувство, как будто это Леви, а не блядский мир, вынуждает ребёнка расти быстрее, чем он должен.       Иногда Леви смотрит на новобранцев, часто совсем молодых, и они напоминают ему птенцов с ещё тонким скелетом и слабыми крыльями, иногда не понимающих, куда они попали, будто титаны — сказка для малышей, и тогда он думает о том, что ни хрена они не видели, ни хрена они не понимают — и это правда. Но Леви себя одёргивает, потому что никто не виноват, что ему пришлось взрослеть раньше. Особенно не виноваты они. Не виноваты.       Поэтому когда Леви смотрит на Йегера, ему часто хочется дать тому хорошей пизды, чтобы намотал уже сопли на кулак, но получается не всегда, потому что Леви понимает, что ему не повезло, да, вселенская несправедливость — она такая, но никто не виноват. И никто не должен переживать то же, что и он.       Киа вынимает вату, не морщится, прикладывая к лицу Эрена, но тот всё равно берёт ту из рук её и суёт в нос.       — Всё нормально. Я сам.       Я сам.       Сколько упрямости и бесполезной самоотверженности в этом его «я сам».       Бесит, думает Киа. Но кивает и быстро смотрит на Леви — не находит его взгляда — и обратно на Эрена.       — Нет, — говорит Киа Йегеру, — голову не запрокидывай. Посиди вот так, немного наклони голову.       И опять смотрит на Леви — и в этот раз находит его спрашивающий взгляд.       — Кровь не должна попадать в глотку, — отвечает она и неуверенно поджимает губы, прижимая к животу аптечку.       Леви ничего не говорит, а убедившись, что с Эреном и на этот раз будет всё нормально, убирает руку с его плеча и выравнивается. Бесшумно выдыхает — Киа видит только, как грудная клетка у него ходит под рубашкой.       — Мне так неудобно, — ворчит Эрен и хочет всё-таки запрокинуть голову, на что Киа, честно, готова дать ему подзатыльник, чтобы вставить мозги на место. Вместо этого она отвечает, почти рыкает:       — Я сказала, кровь не должна попасть в глотку, — отчётливо, едва ли не по слогам.       Эрен свирепо зыркает на неё, и ей, если честно, больше смешно, чем страшно, когда она смотрит на злого мальчишку с покрасневшей ватой, торчащей из носа. Кие не до юношеского максимализма Йегера, своих проблем и дел навалом, поэтому она устало выдыхает и сжимает губы, переводя глаза опять на Леви.       Как будто ища поддержку.       И тот реагирует моментально — Леви резко одёргивает Эрена:       — Эй, Эрен, — режет сталью, как умеет, — закрой рот и делай, что тебе говорят.       Кие не обидно, когда мальчик слушается мужчину и опускает голову. Потому что единственный человек — ни Микаса, ни Армин — способен вставить Эрену мозги на место. И это капитан. Ни то он боится только его, ни то уважает. А Ко не нужно от Йегера ни того, ни другого.       На сегодня с экспериментами они завязывают, потому что боятся, что Эрен больше не вывезет, как бы он не пытался убедить в обратном — ни в ком не находит поддержки. Даже в одержимой Ханджи. Даже она не может закрыть глаза на выжатость мальчика.       Ему бы вообще отдохнуть несколько дней, прежде чем снова принимать форму гиганта. Но это уже вряд ли они могут себе позволить.       Эксперименты с Эреном — «над Эреном» говорить не хочется — дело утомительное. Но так, день за днём, начинает казаться, что всё, как раньше, как в первый месяц разведки. Начинает казаться, что не было битвы в Стохесе, смертей, раздавленной головы ребенка и залитых кровью глаз. Кажется, что всё почти также: тренировки и быт. Разве что теперь во всём этом — Эрен с его формой титана и мастерская.       Ханджи увлечена разработкой нового оружия. В последний раз, когда Ко зашла к ней, чтобы передать отчёты — Леви был не доволен, когда узнал, что Зое нагружает её даже важными документами — та сидела за столом в груде бумажек. У неё были растрепаны волосы, помятая одежда и красные от недосыпа глаза. Рядом стояла кружка недопитого кофе. Ко даже испугалась, когда увидела эту картину. Ханджи не раз показывала ей чертежи, советовалась, но это всё ни разу не стезя Кии.       Она в этом ноль.       Хистория — Киа до сих пор по привычке зовёт девушку Кристой — взялась за дела внутри стен основательно, часто подключая разведку. Это больше специализация военной полиции, но никто не против выполнять её поручения: она всё ещё одна из них. Кроме того, Хистория негласно благодарит — аккуратно узнаёт у Эрвина о нуждах разведки, поддерживает их идеи и способствует развитию корпуса. Делает всё возможное, чтобы помочь тем, с кем была в одной упряжке.       Всё как будто понемногу становится на свои места. Но даже это не помогает Кие расслабиться, потому что она понимает: это до следующей экспедиции. Это чувство облегчения не может продлиться долго. Просто не может. Так не бывает.       Из раза в раз происходит одно и то же — за облегчением приходит новая боль. И если бы это была просто боль это ещё ничего. Но это неизменно боль утраты, поражения. Беспомощности. Всегда.       Но Киа зарывается — в работу, в тренировки, в друзей. В серо-голубые холодные глаза. Ужасно холодные. Но утоляющие боль. Просто потому, что помогает. А как и почему — без разницы.       Киа устаёт. Выматывается.       Леви её местами не узнаёт: она убавила в весе и взгляд. Взгляд изменился. Стал вдумчивее и серьёзнее. И это неприятно.       Удивительно, но это неприятно.       Леви думает: я хотел не этого. Не этого. Я хотел… Просто, блядь, не этого.       И от «неприятно» спасает только внезапная улыбка на загоревшем — солнце шпарит — лице. Потому что так появляется надежда, что ему всего лишь кажется, и взгляд у Кии не менялся. Что её взгляд всё ещё прежний.       Вот только — он понемногу понимает, разбирает — не было никакого прежнего взгляда. Он всегда был таким — взволнованным, уставшим и отчаянным. Она всегда была такой. Просто теперь ему можно это видеть.       И это осознание вышибает из него остатки живого, выжигает дыру под рёбрами, разрывает органы и скручивает желудок — не должен Леви вообще ничего знать о ней.       Жан, Саша, Конни, Микаса, Эрен, Киа или кто угодно — все наравне. Вот так должно быть.       Но не есть.

***

      Киа не удивляется, но ей приятно видеть, когда все принимают участие в помощи сиротам. Леви, в том числе. Иногда Кие кажется, что даже в большей степени.       Он передаёт ей несколько одеял в стопке (что полегче), и Киа ждёт, пока сам он возьмёт ящик с продуктами. И только тогда они идут к большому зданию для сирот, которое всеми силами, не без давления Хистории, старались привести в порядок и внутри, и снаружи. Чтобы там вообще можно было жить.       Хистория также придавила и военную полицию: им приходится находить детей — испуганных, затравленных, худых и голодных — в Подземном городе.       Киа никогда не готова была отдать жизнь за фантомную победу. За родные земли. Но за это — да. Именно сейчас, когда их правительство во главе с Хисторией делает все эти вещи, Киа понимает, что готова отдать жизнь за это. Это достойно. В этом есть смысл. Ради такого стоит бороться.       Это похоже на сказку — люди на верхушке, которые заботятся о благополучии населения.       Киа молчит. Киа не трогает Леви.       Киа переживает: как на Леви отражается вся эта помощь сиротам. Не больно ли ему. Не мучают ли воспоминания.       Киа не знает ничего об этом. Совсем ничего. Но именно это и напрягает её — болит ли там что-то. И насколько сильно. Нет. Это мало имеет значение.       Может ли она помочь — вот что имеет значение.       Здесь уже живут дети, их уже немало, но внутри стен постоянно находятся новые. Хистория хочет обустроить ещё приюты. Хотя бы по одному для каждой стены.       И все они вроде как понемногу оживают. Здесь им вроде как легче.       Киа смотрит на то, как ребенок на шее Конни тянет того за уши, пока Жан, помогая утеплять стены, насмехается над ним и ржёт в тот момент, когда Спрингеру прилетает кулаком по макушке. Не больно, но обидно.       Им тоже легче. Им всем. Не только детям.       Киа и Леви останавливаются в широко раскрытых дверях, когда оттуда выскакивает ребёнок. И тоже останавливается. С любопытством смотрит на мужчину. А тот в ответ.       И Кие хочется сказать, чтобы он немного смягчил выражение лица, но ребёнок — мальчик — не выглядит напуганным. Только заинтересованным. Очень внимательно разглядывает Леви.       Тот кивает головой, чтобы недалеко стоящие парни из исследовательского отряда подошли, и отдаёт одному продукты. Второму из них — одеяла из рук Кии. Просит отнести. А затем разворачивается, чтобы пойти к повозке за другими вещами.       Киа неловко улыбается мальчику и уходит вслед за Леви, но они не успевают сделать и двух шагов, как ребёнок обегает их и вырастает перед мужчиной.       Леви сводит брови к переносице.       — Да? — голос звучит не мягко, но ровно, вразрез с выражением лица.       — Вы же капитан Леви? — спокойно спрашивает ребёнок.       — С утра был.       Киа сжимает губы, когда те изгибаются в лёгкой улыбке.       Мальчик тоже вдруг улыбается. Так резко, что даже Леви вскидывает брови.       — Тогда это Вам! — чересчур громко выпаливает ребёнок и вытягивает руку.       Только сейчас Ко понимает, что всё это время у мальчика в руке действительно был зажат лист бумаги.       Леви сбит с толку — редкое явление. Однако берёт рисунок, не сводя взгляда со взволнованного мальчишки.       — Я очень много о Вас слышал!..       — Незачем так кричать.       — …И я тоже хочу когда-нибудь вступить в разведку, — говорит он, а затем изламывает брови, — я хочу быть таким же сильным. Сильнее. Я стану новым воином человечества!       Киа знает об отношении капитана к людям, которые так восторженно смотрят на него и восхищаются ним. Узнай они о его брезгливости, и популярность мужчины среди населения сильно уменьшилась бы. Но прямо сейчас Киа видит — ему приятно.       Когда мальчик, лет девяти-десяти, вручает ему бумагу с рисунком и с горящими глазами говорит о том, что он станет таким же сильным — нет, ещё сильнее — и будет новым воином всего человечества, Леви приятно.       Он не зол, не раздражён. Ему немного легче. Как будто быть воином человечества внезапно стало не так бесполезно. Совсем неплохо знать, что кто-то берёт с тебя пример.       Сначала неплохо.       Потом страшно.       Потому что за воином человечества стоит столько всего болезненного — боль потерь, кошмарные сны, отсутствие сна и невозможность жить нормально. Потому что воином человечества, сильным человеком — и телом, и духом — не может стать тот, кто живёт хорошо.       Воины человечества не вырастают в тепличных условиях.       Воины человечества — результат голода, холода и одиночества.       Поэтому, когда Леви смотрит на подаренный ему рисунок, сердце сжимается, сжимается, сжимается. И не разжимается. Остаётся в тисках, перекрывает дыхание, не даёт разжаться напрягшимся мышцам и взглянуть опять в лицо ребёнку.       Только смотреть на рисунок. На мужчину в плаще. Возле лошади. С безымянным лицами вокруг.       Только на жирные линии и мелкие штрихи — чёрно-белое пятно, которое размывается у Леви перед глазами. Он задумывается, глядит сквозь.       А потом Леви опускается на землю, сминает одним коленом траву. На второе укладывает руку. Опускается как раз на уровень глаз мальчишки. Накрывает свободной ладонью его плечо, слабо похлопывает и наклоняет к нему голову:       — Сильно сомневаюсь, но ты попробуй.       А ребёнок не обижается. Его взгляд становится только увереннее.       — Вот увидите!       Леви прикрывает глаза. Думает: нахрена же дети так громко говорят.       — Может, — говорит Киа, — начнёшь уже сейчас?       Леви и мальчишка одновременно поворачивают на неё головы.       Киа указывает за спину большим пальцем и пожимает плечами.       — Вон тем парням не помешала бы твоя помощь.       Ребёнок смотрит на Леви. Тот кивает, мол, правда. И тогда только бежит в сторону Конни и Жана, но уже на приличном расстоянии, замирает, едва ли не нырнув носом в траву, и кричит обернувшемуся капитану:       — Эйтан! Меня зовут Эйтан. Запомните моё имя, капрал! — и опять летит со всех ног в сторону парней.       Леви вскидывает брови. А Киа улыбается, опуская глаза на рисунок в руках мужчины.       — Я не собираюсь, — говорит он, заметив взгляд Ко, — это обсуждать.       — Да я и не… Что, совсем?       Леви цокает языком и продолжает идти в сторону повозки. Одновременно с этим складывает рисунок несколько раз и суёт в задний карман штанов.       — У нас много работы, Ко. Шевелись.       И Киа с улыбкой торопится за ним. Потому что лицо у мужчины разглаживается. Может быть, и ненадолго. Но этого достаточно, чтобы убедиться в том, за что и почему желудок так скручивает при взгляде на Леви.