журрябрь + софтябрь

      Юра раздражен. Негодование захлёстывает его с головой — столько работы, столько материала и все пропало в один миг, стараниями директора девятого канала. В груди неприятно тянет от обиды, а собственный пульс гремит в ушах, перекрывая все остальное. «Доверился, — думает журналист, пока ядовитая змея горького разочарования вонзает в него зубы, впрыскивая яд, растекающийся по сердцу. — Болван, знал же с кем имею дело».       Ричард перед ним продолжает разыгрывать спектакль одного актера. — Из-за тебя, — начинает Грачевич, пока красная пелена туманит взгляд — уколоть хочется как можно больнее, задеть что-то внутри. — Из-за таких как ты, наше телевидение находится в таком упадке!       Сапогов, сидящий на краю стола, замирает, удивительно смиренно выслушивая все те горькие слова, что вырываются у Юры. Но чего он никак не ожидает, так это того, что журналист, доведенный до точки кипения, бросится к нему.       Ричард едва успевает моргнуть, как Грачевич оказывается возле него и обхватывает его горло руками, сжимая. Под пальцами оказывается теплая, мягкая кожа и заполошно бьющий пульс, отдающийся ударами в кончики пальцев Юры.       Директор канала вскрикивает от неожиданности и вцепляется в чужие руки, стараясь разжать хватку, но журналист и не думает отпускать — в темных глазах мелькают красные всполохи и какой-то опасный блеск, которого Сапогов раньше не видел. Ричарду одновременно по-настоящему страшно и любопытно: как далеко может зайти Грачевич? — Отпусти… меня, — едва удается выдохнуть мужчине, когда журналист двигает рукой, больно надавливая на кадык.       Юра медленно моргает, словно слова доходят до него сквозь толщу воды. Взгляд его меняется: красные огоньки растворяются в общей черноте, но шальной блеск разгорается лишь сильнее. Руки он не убирает, но давит слабее, позволяя Сапогову вдохнуть, чем тот пользуется, пока доступ кислорода снова не ограничивается журналистскими руками. Ричард приоткрывает рот, безуспешно стараясь сделать новый вдох. В голове начинает шуметь, а глаза закрываются сами собой.       Юра любуется подрагивающими ресницами директора девятого канала и смещает руки ему на плечи, разрешая сделать новый вздох. Едва Сапогов набирает в лёгкие воздух, Грачевич прижимается к его рту, целуя. Он грубо размыкает чужие губы, врываясь внутрь и начиная хозяйничать.       Ричард вцепляется ему в плечи, кожанка слегка скрипит под пальцами, притягивает ближе к себе, позволяя вести. Они отрываются друг от друга лишь тогда, когда воздуха перестает хватать им обоим.       Сапогов чувствует как сердце отстукивает сумасшедший ритм. Юра чувствует себя немного виновато, но отомщенно. — It was, — Ричард взмахивает рукой и пытается подобрать подходящее слово, но поиск затрудняет Грачевич, стоящий прямо перед ним: раскрасневшийся, с растрепавшейся челкой и темными-темными глазами. — Впечатляюще.       Они, не сговариваясь, тянутся друг к другу: Сапогов с наслаждением стягивает с Юры кожанку, с которой тот рано или поздно срастётся (директор девятого канала не помнит, видел ли Грачевича в чем-то другом), а тот, с не меньшим азартом, бросает его жилетку куда-то в угол.       Журналист толкает Ричарда ближе к столу, заставляя вновь сесть и вклинивается между его разведенных ног, тянет к себе за галстук, целуя. Сапогов с готовностью отвечает и, оторвавшись от губ любовника, тянется расстегнуть брюки, но Юра отталкивает его руку. — Я сам, — бурчит Грачевич и Ричард кивает, забираясь пальцами под черную водолазку. Гладит бока, выпирающие костяшки и низ живота. Дразнится.       Юра сцепляет зубы и расстёгивает замок на брюках Сапогова, слыша в ответ тихий вздох. Поглаживает твердый член через белье. Легко касается пальцами, дразня, как сам директор минуту назад.       Ричард прикрывает глаза и вцепляется в стол, когда рука журналиста забирается под белье, освобождая уже вставший член. Юра делает пару движений, приноравливаясь, а Сапогов тихо стонет, толкаясь бедрами навстречу. Долго терпеть у Грачевича не выходит и он расстёгивает собственные брюки, ставшие неприятно тесными.       Приоткрыв рот, Ричард смотрит за тем как журналист, опираясь одной рукой о стол, проводит пальцами по всей длине своего члена, размазывая выступившие капли предэякулята. Собственный член уже почти прижимается к животу, оставляя на белоснежной рубашке влажные пятна предсемени, но Сапогов не касается себя, продолжая смотреть на Юру. На то, как он прикрывает глаза и прикусывает нижнюю губу, как сбивается с темпа и тихо стонет.       Это все для него и Ричарду хочется, чтобы это зрелище отпечаталось у него на внутренней стороне век, чтобы, каждый раз закрывая глаза, он мог видеть такого Грачевича. Но эти мысли вылетают из головы, стоит журналисту придвинуться ближе, жарко выдохнуть в губы, коротко целуя, и обхватить их члены одной рукой, начиная ей же двигать.       Сапогов утыкается лбом в юрино плечо и жмурится до искр перед глазами — чертовски хорошо. Грачевич ускоряет движения рукой и Ричарда ведёт от ощущений: он хрипло стонет, прижимаясь ближе, гладит Юру по спине, забирается руками под водолазку, зарывается пальцами в темные волосы и толкается бедрами навстречу. — Юра… Юрочка, — выдыхает мужчина, находя губы любовника и оставляя на них смазанные поцелуи.       Журналист стонет, когда Сапогов, всегда собранный, теряет контроль и бессвязно шепчет его имя, жмурится от удовольствия, когда их члены, истекающие предэякулятом, скользят в едином темпе. Он мягко нависает над Ричардом, заставляя его сползти чуть ниже и тот опирается локтями о стол, запрокидывая голову назад и приоткрывая рот в беззвучных стонах. От этого зрелища Юру бросает в жар, движения руки становятся более рваными, а перед глазами мелькают звёзды.       Грачевич кончает с громким стоном и пачкает рубашку любовника белесыми каплями, Ричард глухо стонет и кончает следом, точно так же пачкая рубашку, которую, после этого дня, придется выбросить.       Они оба тяжело дышат, пытаясь прийти в себя.       Журналист приводит себя в порядок, пока Сапогов полулежит на столе и поглядывает за тем, как он суетится.       Ричард стекает со стола и морщится, глядя на рубашку. Ну ничего, у него есть и другая, правда в его кабинете, а туда нужно ещё добраться. — Будем считать, что it was извинение? — интересуется директор, застегивая брюки. — Я тоже погорячился, — признается Грачевич. — Репортаж, конечно, жалко, но это не повод кого-то душить как никак. Так что да, мир. — Отлично! — Сапогов хлопает в ладоши и, улыбаясь, тянет согласные. — А теперь, грачонок, принеси мне, please, рубашку из кабинета.       Юра улыбается и, подбирая куртку, выходит за дверь.