Обрести силу

Когда ты заходишь ко мне в комнату, то непременно спрашиваешь, не хочу ли я чего-нибудь. Такая покорная и готовая исполнить желания, которые я более не способен удовлетворить сам. Ты осталась со мной, чтобы заботиться о беспомощном человеке. Такая женщина может быть или святой, или безумной — а про тебя я точно знаю, что ты не святая. В тот раз, в логове Герберта, когда нам не удалось остановить программу самоуничтожения, мы решили выбираться через знакомый путь к главному выходу. Оказалось, что главный выход оборудован дополнительным модулем ликвидации. Когда я разблокировал двери, это было сигналом для системы, и взрывное устройство, заложенное рядом, сработало раньше, чем истекал таймер. Я потерял сознание в момент взрыва и ничего не могу достоверно знать о том, как вышло, что мы оба все же выжили. Я потерял чуть меньше, чем жизнь: мое жалкое тело осталось парализованным от самой шеи, а Расёмон — единственным органом, который все еще подчиняется моей воле. В прошлом я бы сказал, что предпочел бы умереть, а не продолжить существование с безнадежно искалеченным позвоночником. Последний год изменил меня настолько, что я хочу держаться за это убогое прозябание, чтобы продолжать слышать вопросы, которые ты задаешь, когда без стука входишь ко мне в спальню. — …Что приготовить на ужин? Не знаю, я буду то, что ты предложишь. …Нет. С чего ты решила, будто я хочу съесть что-то особенное? Меня устраивает все, что ты готовишь. Со скепсисом ты сообщила, что я не кажусь довольным, когда ты приносишь пищу. Как будто старалась уличить во лжи. — Потому что я ненавижу, когда ты кормишь меня, — я отвел глаза в сторону, пропуская мимо ушей все, что ты скажешь о том, как абсурдно я противоречу сам себе. Все, что ты делаешь для меня, ощущается до греховного неправильным. Пытаясь объяснить это, я не мог сдержать подступившую к горлу ярость. — Как ты не понимаешь… Два черных хлыста вцепились в твои запястья, грубым рывком я притянул тебя ближе, и наши глаза оказались на одном уровне. — Только силой я могу доказать свою цену. Если я нуждаюсь в помощи, я не стою ничего. Но я принимаю твою помощь, и я презираю себя за это, — выдохнул я тебе в лицо. Эти мысли еще унизительнее, когда произнесены вслух… Мой бывший наставник, не сомневаюсь, пристрелил бы меня, как безнадежно больную псину. Я сжал крепче хватку Расёмона, не давая тебе отодвинуться, заставляя дослушать до конца. — И это твоя вина. Это твоя вина, что я желаю счастья, которое мне не принадлежит! Я не задумывался о том, что могу причинить боль или оставить синяки, тиски Расёмона врезались в твою кожу, наши лица были так близко напротив друг друга. Но вдруг я ощутил, как, против моей воли, витки черной плети расплетаются — и осознал, что ты могла освободиться в любой момент. Однажды Расёмон принял тебя как свою хозяйку, и он этого не забыл. Высвободив руку, ты опустила взгляд — туда, где поверх одеяла лежали мои безвольные конечности. Твои пальцы сомкнулись на покрытом свежими шрамами костлявом запястье. Видя это, я — по памяти, а не онемевшей кожей — ощутил прикосновение. Приложив усилие, ты освободила и вторую руку, и поставила меня в ту же ситуацию, в которой минуту до этого находилась сама. — Ты способна делать со мной все, что вздумается, и мне нечем ответить… — пробормотал я, отворачиваясь. И тотчас ты вернула мою голову в прежнее положение, заставляя смотреть в глаза. Вспомнились те слова, что я когда-то говорил тебе. — Тот, кто слаб, не заслуживает свободы, — повторил я, покоряясь смыслу фразы так же, как мое тело покорялось твоей воле. Ненавижу быть беспомощным — но почему же до постыдного приятно быть беспомощным в твоих руках? Когда твои губы прикоснулись к моим, мне не оставалось выбора, кроме как ответить на поцелуй.