«Я ЕСТЬ»

МИН ЮНГИ Сеул 2017 год. На вопрос в интервью медицинскому журналу «SCOPUS» — «Можно ли диагностировать посттравматический синдром без применения специальных опросников и критериев?» -профессор кафедры психиатрии и наркологии О Ри Джин за десять лет работы может ответить не колеблясь:  — Можно, по глазам. Этого не написали в справочниках, не подсказали мудрые наставники во время учебы, этому не научили на практике, это приходит с опытом, на этом спотыкается взгляд врача. Все дело в уровне тьмы. Её не нужно определять, выискивать. Поражённых ею нет необходимости ломать и крошить вербальной терапией. Она появляется словно чума, поедая жизненно-важные органы очень медленно, словно рак, и бьет всегда точечно, всегда по сердцу. Десять лет в госпитале «Бундан» Сеульского национального университета, О Ри Джин видела эту тьму каждый день. Сегодня ей предстоит увидеть ее снова. Он сидит на кресле сгорбившись, внимательно рассматривая свои пальцы. На плечах старая кожаная куртка, явно ему не по размеру. Грязные ботинки с цветными шнурками, дырявые джинсы, дырявая футболка и такая же дырявая душа. Волосы цвета то ли перечной мяты, то ли морской волны, меняющиеся в зависимости от освещения. Челка жесткими прядями впивается в худое измождённое лицо. Мраморно-белая кожа, которая сильно выделяется на фоне черных бровей, делает парня похожим на фарфор. На фарфор, который не отмыли после жара печи, который бросили, в надежде на осколки. Он приносит с собой запах свободы, которая бывает у детей, вынужденно загрязненных законами улиц. Запах бегства, потому что по выходным, вместо футбола с отцом или пикника на лесном озере в горах, мать, не пряча слез, лечит ему в очередной раз синяки от побоев. Вместе с ним в кабинет влетает немного отчаяния, совсем немного тишины и очень много боли. Однако, кроме всех классических синдромов ребенка из неблагополучной семьи, с ним заходит запах, который О Ри Джин за свои десять лет работы не могла спутать ни с каким другим: с этим мальчиком с цветными шнурками заходит сама СМЕРТЬ. Карточка, равнодушно заполненная по протоколу медсестрой ранним утром, содержит стандартный набор сведений о пациенте: «Имя: Мин Юнги; Дата рождения: 9 марта 2003 года; Место рождения: Город-метрополия Тэгу, Южная Корея Информация о родителях — законных представителях: информация не подтверждена» При чтении последних трех слов в голове мелькают вспышки, словно лампочки в доме. Информации о родственниках нет. Личность установлена не до конца. На следующем листе карточки выдержка из рапорта полиции, содержащая сведения о дознании и набор фраз, каждая из которых стреляла в упор: «трупы опознаны, Мин Ха Ра, экспертиза, Мин Рэ Вон, три человека, возгорание, до шестнадцати лет, Мин Гюн Сан, повлекшее смерть от удушья угарным газом, вероятный поджог, установленные свидетели, четырнадцать лет, два брата, единственный выживший, попытка спасения из-под обломков.....Мин Юнги.» В результате этого начинает приходить осознание прочитанного — чувство, огромное, как накатывающая волна цунами, как страх, как боль, которую не замечаешь в разгар агонии. Ноздри женщины щиплет и на долю секунды кажется, что в кабинете стоит едкий запах дыма и гари. Взгляд из-под ресниц касается тени сидящего напротив мальчишки, мажет по сухим, потрескавшимся и искусанным губам и возвращается к аккуратно заполненным словам в карточке- «информация не подтверждена». Глубокий вдох, она медленно поправляет очки. Глаза закрываются сами собой, это подсознание все сделает само. За десять лет работы вырабатывается рефлекс. Эмоциональная заинтересованность в выздоровлении пациента в этой работе, словно Фемида с весами. Спустя пятнадцать минут, ушедших в абсолютной тишине на заполнение журнала приема, ОН так и не поднимает глаза. Создаётся такое впечатление, что ОН вовсе не дышит или дышит настолько тихо, насколько хватает, чтобы оставаться в живых. Собрав в себе все профессиональное мужество, профессор на выдохе, спокойным голосом, произносит: -Меня зовут доктор О Ри Джин, с сегодняшнего дня я ваш лечащий врач. Простая реакция на звук. Парнишка, пытавшийся укрыться от всего мира в огромной куртке, дергается и медленно поднимает своё бледное лицо на врача. Чёрные как уголь глаза прожигают насквозь и складывается такое впечатление, что они смотрят в душу Смотрят и видят её насквозь. «Ей скорее всего сорок, но хотя она явно хочет казаться моложе. Моей маме было столько же. Очень аккуратные, тонкие пальцы, уверенно сжимающие ручку,  успешно сданные экзамены, хорошая карьера. У НЕЁ кожа скорее всего мягкая и нежная, совсем не такая, как у моей, вечно хлопочущей над приготовлением еды и стиркой белья, матери. Судя по фотографии на столе, у НЕЁ есть дочь и, вероятнее всего, по выходным они с мужем жарят мясо и едят курицу, собирая вокруг себя многочисленную родню и друзей. Перед сном ОНА, наверное, целует дочь в лоб и не закрывает дверь в детскую до конца, чтобы ту не мучили кошмары. ЕЁ, может быть, очень любит муж, который работает в престижной компании и давным-давно уважаемый человек. Мой отец не был таким. Он никогда не надевал белую рубашку, не чистил ботинки и не одергивал пиджак. Честно сказать, я не помню, как он выглядел. Не помню, как он орал, не помню, как он смеялся, помню только боль, которая приходила после и кровь, которая вытекала из меня, как из дырявой бочки. Ее, почему-то, было всегда очень много. Помню запах соджу, которая стояла в комнате возле старого телевизора. Отец никогда не выбрасывал бутылки. От НЕЁ пахнет дорогими духами, а моя мама всегда пахла морем, наверное потому, что родом была из Пусана, пахла домашней стряпнёю и дегтярным мылом. ЕЁ муж, наверное, после работы делает с дочкой уроки и хвалит ее за успехи в английском. Мне было семь, когда мой отец впервые меня ударил. Помню, как мать врала врачу на рентгене что-то про физкультуру и школьную лестницу. Наверняка у НЕЁ большой и просторный дом, где есть небольшой сад с фруктовыми деревьями, клумбами с красными и белыми розами. У меня тоже был. На вишневом дереве мы с братом оставляли насечки и загадывали желание. Мы мечтали уехать к морю и попробовать устрицы. Мы бы пили дорогое вино. Не ту дрянь, что я пробовал в школе с ребятами, а что-нибудь очень вкусное, что официанты во фраках приносят в пузатых бокалах. Мы бы ловили волны босыми ногами, слушали чаек и спорили с рыбаками. Мы бы обязательно увидели, как солнце прячется за горизонт и долго не расстаётся с морем, оставаясь закатом. Мы бы обязательно собрали много ракушек и выбирали самую правильную, долго прикладывая каждую к уху, а ночью, когда станет совсем светло от падающих звезд и ярких огней на набережной, я бы прочел брату свой первый текст, который написал на крыше школьного спортзала. Мы загадывали, что будем непременно очень счастливы. Вдвоём. Только жизнь — это не дерьмовая дорама, в которой все живут счастливо, кормят по утрам собаку и задувают свечки на праздничном торте. В жизни тебя никто не спасает, никто даже и не пытается. Никому в голову не придет, что может чувствовать ребенок, на глазах у которого сгорела заживо вся семья. Я знаю, чего Ты хочешь. ТЫ хочешь, чтобы из меня фонтаном выплескивалась искренность, чтобы я стал ТВОЕЙ подопытной крысой, после твоих сеансов этой лжетерапии. ТЫ надеешься, что я стану достойным членом корейского общества и даже если не буду приносить пользу миру каждый день в образе студента — отличника, то по крайней мере не попытаюсь сдохнуть в первый год после реабилитации, накидавшись транквилизаторами! А после того, как я вдруг резко захочу жить, исключительно благодаря ТВОИМ стараниям, ТЫ напишешь умную докторскую, выступишь на конференции, где собираются такие же как ты, с идеальной жизнью и синдромом Бога. ТЫ расскажешь им, как своей умной психоправной техникой, спасла мальчика с угольком вместо сердца и, однажды, допивая свое латте на работе, поставишь галочку напротив моей фамилии в журнале посещений. Хочешь правду? Я прошел веселый путь от главного подозреваемого до главной жертвы. Сначала меня пытались объявить сумасшедшим, который в порыве приступа облил бензином собственную семью. Шавка из полиции умело состряпал дело и наверняка планировал поставить себе галочку в карьере. Надо же, три трупа в копилку, умышленное убийство и единственный выживший малолетний ублюдок, который по счастливой случайности не задохнулся угарным газом. Я даже попал в газету. Брат был бы горд. Помню вой сирен скорой помощи, каждую трещинку на потолке и количество кафельных плиток на полу в палате больницы. Помню, как врач снисходительно улыбался, говоря, что мне повезло «родиться в рубашке». Вот же чёртов оптимист. Помню, как девушка в белом халате, с огромными лисьими глазами, делала перевязки и говорила что-то про процент поражения тела ожогом и про пересадку кожи на ладонях. Помню тихую радость, когда кололи морфин и руки переставало предательски жечь потому, что даже от судорожных моих вздохов боль волнами расходилась по всему его телу. А еще помню, как все ТВОИ братья по медицинской стае перешептывались, чтобы не сболтнуть при мне лишнего, ведь пока я лежал, вдыхая какую-то дрянь из кислородной маски, моих родителей, моего родного брата, словно мешки для мусора, выгружали судмедэкспертам. Вот это везение, правда? Их нет, а я не сдох!!! О том, что я остался один, мне сказала пожилая медсестра. Одна из немногих, кто не отрывал мне бинты вместе с мясом. Надрывно причитая: «Мне очень жаль». Жаль… Жаль… Жаль… Жаль… Жаль…?! Я отказывался есть, отказывался менять повязки, принимать таблетки. ТЫ знаешь? Я дважды пытался вскрыть себе вены. Но они привязали меня к кровати, кололи мне какую-то дрянь, чтобы я спал и не убивал сам свой организм. Признаюсь, я этого хотел. Я жевал подушку от боли, чтобы не было слышно, как я сдирал кожу и медленно умирал внутри. Я мечтал, чтобы она не заживала!!! Чтобы она, эта чёртова кожа, гнила, чтобы однажды беспечный и довольный лечащий врач сказал, глядя на результаты моих анализов: «Мне очень жаль». Меня бы засунули в мешок, утащили бы в уже знакомый мне морг и с небольшим опозданием я бы догнал брата! Но упертый врач выиграл меня у смерти. Зачем? Через месяц после выписки меня заперли в камере, со мной беседовал такой же мозгоправ. Шаманил и шелестел мудрыми терминами у меня перед носом, торжественно объявляя, что шоковая терапия развяжет мне язык. Еще через неделю Они притащили меня на место пожара. Наверное хотели устроить публичные похороны моей совести. Два эксперта, три офицера и пара лабораторных крыс пытались углядеть во мне раскаяние и чистосердечное признание. Они трещали что-то про колонию для несовершеннолетних, про принудительное лечение, про наказание и тюрьму. Забавно, но я толком не слышал ни слова. С момента, как я ступил на своеобразную могилу семьи Мин, я слышал у себя в голове только Крик матери. Я вдыхал их смерть и задыхался своей жизнью. Через два месяца Они установят, что причиной возгорания и взрыва газовой колонки в доме станет мой младший брат. И пожилой аджоси из соседнего магазина промышленных товаров опознает парня в капюшоне, которого мой брат попросит купить бензин на карманные деньги. Камеры наблюдения на улице зафиксируют, как «будущий убийца» занесет в день пожара канистру домой. Лабораторные крысы найдут следы смеси лёгких углеводородов на том, что осталось от моего отца. И парад лицемерия закончится для меня только тогда, когда дежурный адвокат вручит мне новость, что дело закрыто за отсутствием состава преступления. Наверное, ОНИ были разочарованы. Обвиняемый Мин Гюн Сан не сядет за решетку, не подарит никому своим арестом дополнительную звездочку, не повысит раскрываемость преступлений района Донг, не заплачет на допросе и не расскажет, как до последнего пытался от огня спасти родную мать, как бросил зажигалку в облитого бензином отца, не признается, что мстил за брата, которого умышленно выпроводил из дома в этот вечер. Они никогда не узнают, как ребенок, уставший терпеть насилие, в том числе над собственным телом, проснется однажды с мыслью, что больше не хочет жить сам и не даст жить своей семье! Мой брат — убийца. Мой самый лучший в мире брат, которому я мечтал подарить другую жизнь, где нет крови, нет боли, где мать не прячет ножи, когда отец допивает очередную бутылку, где за дерзость ребенку не дробят ребра и не разрывают сердце. Мой брат подарил мне жизнь. Даже когда я кидался в чистый огонь, не веря, что там больше некому дышать, даже когда хрипел севшим голосом и просил помощи задыхаясь дымом, Он не дал мне умереть. За нас двоих он рассчитал, что вдвоем нам не выкупить свободу. За нас двоих он дал мне шанс. Ужас моего диагноза, уважаемый доктор, не в том, что я ВИДЕЛ смерть своих родных, а в том, что в глубине души, очень глубоко, там, где сейчас воняет пеплом, я ее хотел. Я ее ждал. Каждый грёбаный день, когда мой отец разукрашивал меня о стены при моей очередной и очень слабой попытке защитить мать, я мечтал видеть своего отца мертвым. Я придумывал речь на его похоронах. Я видел, словно наяву, как заплачет над гробом мать и как мы с братом, переглянувшись, поймем, что все закончилось и больше не будет боли. Но видимо, у дерьмовой жизни даже на этот пункт был свой сценарий: ни гроба, ни слез, ни БРАТА Их кремировали и похоронили с одной табличкой. По всем законам умных учебников, я должен винить своего отца, я должен его ненавидеть… наверное. Но, вместо тотальной ненависти, я больше всего на свете хотел бы знать, какая мысль была в его голове, когда он горел, когда он умирал. Думал ли он, что это его последние минуты жизни? Мечтал ли он о спасении? Ждал ли он смерть? Сожалел ли о том, что сделал со своими детьми и женой? Осознавал ли, что он сам собственными руками породил злобу в своем собственном ребенке, довел его до края? Мой отец был монстром, но он все же был моим отцом… Должен ли я жалеть мать, оплакивать ее? Эту слабую и глупую женщину, сжимающуюся от громкого крика. Неспособную защитить себя и своих детей. Наивно ожидающую перемен в поведении заядлого тирана. Должен ли принять и понять ее бесконечную любовь к тому, кого я не смог бы назвать человеком, к тому, кто не стоил и капли ее слез? Если бы вера не была слепа ко мне, я бы, наверное, просил у Бога одного: — Пусть мама простит моего брата. Надеюсь она поймет, что он не хотел ей зла. Она была единственным живым существом, к которому он мог испытывать болезненное чувство благодарности и любви. Наверное, поэтому, до последнего вздоха в агонии боли не желал ей смерти. Я знаю точно, не желал. Социальная служба притащила меня в детский дом госпожи Пак Чин Су — сморщенной, сухой аджумы с жалостливыми и добрыми глазами. За двадцать три дня после похорон никто не пытался со мной заговорить: ни педиатр, ни местный повар, от которого воняло тухлым кимчи, ни один солдат-воспитатель, за что, признаюсь, я искренне всем благодарен. Однако, видимо, мое явное отсутствие желания жить, принимать пищу заставило их снова предпринять попытку вскрыть мое нутро и притащить меня сюда, в ВАШ стерильный кабинет, в котором нет ни одного острого предмета — явный признак мозгоправа. Держу пари, дело в моих кошмарах. Пожалуй, не самое приятное соседство, когда ночью четырнадцатилетний парень бьется в крике и судорогах. Если попробуете прибегнуть к своим умозаключениям, то, наверняка, догадаетесь, что именно мне снится. Каждую ночь. Может быть, последней каплей стало моё, поистине вызывающее, поведение три дня назад. Видите ли, ДОКТОР, на пепелище нашего картонного дома ни черта не осталось, чтобы взять больному, вроде меня, на память, кроме отцовской зажигалки zippo, той самой. Не буду отрицать, что я умышленно стащил вещественное доказательство. Так вот, мой сосед по комнате достаточно талантливо пытался ее стащить у меня из-под подушки. Я избил его. Я бил его ногами, даже когда он кричал и просил остановиться. Я вымещал на несчастном парнишке свою злость ко всей тошнотворной системе, которая заставляет меня дышать, когда я не хочу. Я бил его, а перед глазами стоял мой отец и улыбался. Тогда я понял, что от Мин Юнги ни черта не осталось. Парадокс, ДОКТОР. Мне дали возможность еще пожить, только вот отплатить за такой подарок мне нечем». Спустя пятнадцать минут с того момента, как О Ри Джин впервые видит этого ребенка, их глаза наконец встречаются. Черный хитрый прищур делает его похожим на волчонка. Белки с полопавшимися сосудами обрамляют чёрные зрачки, в которых плещется абсолютная тьма. В мудрых книжках говорят, что психиатр сражается за чужую душу. Отчасти это правда. Но иногда бывает так, что бой заведомо проигран. Тьма выигрывает. Душа сгорела. Тогда остается только одно — вырастить новую. Он, этот волчонок, до боли ей напоминает кого-то. Такого же дерзкого, отчаянно не желавшего жить и одновременно с такой злобой цепляющегося за жизнь Те же глаза, которые больше не хотят искать выход. Тот же оскал. Он отрицает потребность в заботе, в тепле. Он отрицает возможность будущего для себя, каждый день опускаясь все ниже и ниже во тьму. Он верит, что холодный взгляд отпугнет ненужных людей. Он поливает в своей душе цветы на могиле любви к одному и единственному человеку. Он всё так же думает, что должен был быть там, должен был умереть, а брат- выжить. При этом, он парадоксально не считает себя уникальным и совершенно не верит в людей. Отец насиловал у него на глазах его мать. А судя по показаниям соседей, полиция уже устала забирать в участок пьяного дебошира. Его мать страдала стокгольмским синдромом, его брат, после бесконечных истязаний отца, пошел на убийство. И несмотря на это, профессор видит в нем очень много любви. Впервые за десять лет у О Ри Джин появляется очень четкое желание  Выиграть этого ребенка у смерти еще один раз. В первый день посещения сонная медсестра в регистратуре скажет, взглянув на Юнги, что таких лечат в дурдоме, либо у частных психиатров. Таким как он не помочь. К удивлению всего медицинского состава, Юнги придет и на второй день. Придет сам. Сядет в кресло возле кабинета доктора О. Придет за три часа до приема. И только пожилая женщина из процедурного кабинета молча поставит ему перед носом стакан с водой. Улыбнется многозначительно и прошепчет немного дрогнувшим голосом: «Пусть она его и не вытащит до конца, но жить заставит». То ли дело в том, что Ри Джин, когда случайно переходит на сатури, напоминает ему мать, то ли в её дурацких и бессмысленных упражнениях на память, то ли в том, что она рассказывает ему о том, что когда-то похоронила дочь и винила себя, то ли потому что в глазах у нее он не увидел безразличного молчания, а может из-за всего вместе, но он придет еще раз, а потом еще. Убежит, отказываясь от терапии с другим дежурным врачом, когда она заболеет. Впервые, исключительно из чувства благодарности, поест у нее в кабинете домашнего супа, который она ему тащила через весь город. Он не будет таять, такие ожоги, как у него, не зарастают годами. Но она сделает, пожалуй, самую обыкновенную и одновременно самую волшебную вещь на земле — она заставит его попытаться жить и встречать боль лицом к лицу. Честно встречать, не прятаться за обиду, не прятаться за вину. Через полгода с того дня, как он в первый раз зайдет к ней в кабинет, шаркая кроссовками, она вспомнит, кого ей все время напоминала эта колючая челка, манера казаться выше, привычка постоянно перебивать и передергивать слова. Над вечерним Сеулом тихо сядет солнце, когда в районе набережной Чхонгечхон встретятся два, если это слово применимо, давних друга. Красивые черты лица, широкие плечи и та самая привычка всегда казаться выше. Ее первый пациент с багажом прожитой жизни уверенно шагал к ней навстречу. Может быть это неправильно, может быть самоуверенно, но в этот день доктор О попросит об услуге  Дать парню, который дежурит возле ее кабинета, шанс на другую дорогу. И во второй раз в жизни Ким Сокджин не сможет ей отказать. Сеул Три года спустя «Усадьба Берег Надежды» Мин Юнги переступает порог квартиры директора Сокджина и остаётся стоять в дверном проёме, боясь случайно что-нибудь сломать или испачкать уже одним фактом своего присутствия. Стены просторного холла цвета голубого неба, а мраморные полы сверкают почти стерильной чистотой. Ни пятнышка, ни соринки, ничего лишнего Из кухни пахнет чем-то вкусным и аппетитным — не то жареной картошкой, не то курицей-гриль, а ещё чем-то сладким, скорее всего яблочным пирогом с корицей. Юнги, чувствуя небольшой голод, пытается отгадать этот аромат и его живот предательски урчит. Уютно и тепло. Ощущение спонтанной дрожи и щекотливые мурашки пробежавшие по телу, заставляют парня передернуться. Здесь всегда так… Уютно и тепло. И вдруг Юнги сильно хочется, чтобы все эти чувства побежали бы по клавиатуре компьютера именно в этом направлении, а после, так же тепло и уютно, улеглись бы на белую страницу Word. Впервые за долгое время парню хочется написать текст. Текст не о боли и смерти, не о его дырявой душе, а о чём-то общем и неконкретном, получая при этом настоящее удовольствие. Мин Юнги семнадцать Дерзкий, привлекательный и отстраненный. Его красивый разрез глаз сочетается с холодным взглядом и почти никогда не улыбающимися тонкими губами. Он одевается с несуразной посредственностью, ведёт замкнутый образ жизни, без затасканного формата «Потому, что так надо» Его одиночество рождается не из отсутствия связи с людьми. Просто ему не о чем с ними говорить Самый лучший урок, который Юнги получает за то время пока он находится в Усадьбе, это «Живи и не пытайся следовать какому-то призрачному идеалу, который не имеет с тобой ничего общего». Потому что это невозможно в принципе. Жизнь в приюте учит Юнги не натягивать на себя чужую личину и если уж ты левша, а всё в мире заточено под правую руку, то ненужно думать, что это с тобой что-то не так. Нет, как раз с тобой всё в порядке, а всё не так с этим миром. Мин Юнги всё так же не чувствует себя комфортно рядом с посторонними людьми и часто нуждается в уединении. У него полностью отсутствует интерес к собственной внешности, сжатый рот и жесткий взгляд, как у людей, которым не на что надеяться, но при этом у него безумно красивые и глубокие глаза цвета угля, которые всегда смотрят с прищуром, как у хищника. Волк —одиночка… так называют его, тихо перешептываясь, одноклассники. Звери любят ночь больше, чем день Особенно если тяжелые тучи затягивают небо и темень сгущается так, что ничего вокруг не видно. Мгла не пугает их, а наоборот манит и лунный свет они считают завораживающим. Волки любят ночь. Волки без ума от луны. Волки любят одиночество Им хорошо дышится только на свободе, потому такие как он никогда не находят себе пару и не связывают себя крепкими узами. Да, Юнги был волком и он сумел не только выжить, но и смог вырваться на свободу из бездны душевной боли. Да он был волком, но волком, до сих пор таскающим в своих вещах плюшевых собачек, которые подарила ему на день рождение маленькая дочка Ким Сокджина. В Усадьбе у Мин Юнги есть всего три человека, которых он пускает в своё собственное личное пространство и пятилетняя девочка Сори была одной из них. Этот ребёнок становится для Юнги  светом в окошке и ради неё он был готов отказаться от чего угодно, только бы видеть ее улыбку и чувствовать как маленькие руки обхватывают его шею. Она единственная согревала его такой холодный мир и позволяла ему любить себя также, как когда-то он любил своего младшего брата. Полуденный свет такого редкого октябрьского солнца струится из широких окон просторного холла. Мин Юнги, жмурясь снимает кепку, освобождая копну мятных, как леденцы, волос. Со стороны лестницы, что ведёт на второй этаж, слышится детский голос и топот маленьких ножек. Юнги ведёт плечами, разминая немного онемевшие мышцы и на губах парня появляется лёгкая тень улыбки, нераспознаваемая никем, кроме него самого. Маленькая девочка, подпрыгивая, спускается по лестнице и останавливаясь на последней ступени переминается с ноги на ногу. Её румяное пухлощёкое личико поворачивается туда-сюда, осматривая всё вокруг, а потом носик забавно морщится, а губки смешно надуваются:  — Вот скажи папочка… у бабочки есть крылья, у мухи тоже есть крылья, даже у вредного комара есть крылья…а у меня нет. Как я буду феей Винкс, если у меня нет крылышек?  — Ты детка, ещё маленькая, вот подрастёшь и сразу же крылья вырастут, — слышится сверху приятный мужской голос директора Джина. Девочка вертит головой, как бы не соглашаясь и от этого её вьющиеся тёмные кудри рассыпаются по плечам. Спрыгивая с последней ступеньки она переводит взгляд больших и миндалевидных глаз в сторону и внезапно замирает с открытым ртом.  — Папа, папа, смотри! Мой любимый Юнги-оппа приехал, — пронзительно взвизгивает она и Юнги не успевает даже что-то сказать, как девчушка прыгает в его объятья и, прижимаясь, зарывается носом в ворот куртки.  — Сахарочек я скучала, скучала…скучала, где ты был? Это прозвище Сори придумала ему из-за его неудержимой склонности сладостям, а Мин Юнги напоминал девочке кусочек сахара или мятную конфетку за его цвет волос и бледность кожи. И она, наверное, была единственной, кто в Юнги видел домашнего урчащего кота, а не ночного хищника из леса.  — Приехал? — Сокджин тепло улыбается, а Юнги отрывая взгляд от ребёнка делает мужчине лёгкий поклон головой.  — Сори, детка, я просил тебя не вести себя так! Юнги мой воспитанник, он ни как не может быть для тебя ни сахаром, ни котом, он уже взрослый юноша, а ты маленькая девочка и у моей золотой тыковки любимый оппа только папочка, так ведь? Сокджин забирает брыкающуюся девочку из рук Юнги и, целуя разрумянившиеся щечки, трётся о них кончиком носа. Сори вырывается и поворачивает на него нарочно сердитое личико: нахмуренные бровки и сжатые губы. Это в глазах Юнги выглядит довольно потешно и его сердце начинает таять от такой простой детской непосредственности, словно мороженое в жаркий полдень.  — Ты мой папа, а они мои оппы, за которых я, когда вырасту, выйду замуж. Сокджин открывает было рот с вопросом: «Что, прямо за обоих?» — но Сори подносит пальчик к губам и заговорщически тихо шепчет:  — Только не говори об этом оппочке Джею, он мой самый любимый. Теперь Джину становится понятно, что приоритеты расставлены…   — Как скажешь, моя маленькая принцесса. Сори, несколько секунд размышляя, смешно склоняет голову то к одному плечу, то к другому и опять надувает пухлые губки.  — Я не принцесса, я- феечка Винкс. Сокджин зарывается носом в волосы девочки и с наигранным испугом шепчет:  — О, простите уважаемая фея, только не превращайте меня в тыкву, пожалуйста. Сори прыскает со смеху и, обнимая его за шею, целует в обе щеки, оставляя на коже липкий след от чупа-чупса.  — Какой ты всё-таки глупый, папочка … Тыква — это в Золушке Сокджин передаёт малышку вовремя подошедшей гувернантке и поворачивается с сторону Юнги, который всё это время наблюдает за разыгравшейся всего в нескольких метрах от него такой уютной семейной сценой.   — Устал после дороги? Может чаю? Как всё прошло, расскажешь? Директор предлагает пройти, но Юнги устало качает головой:  — Я зашёл с вами поздороваться и сказать, что я вернулся. Можно мы поговорим чуть позже? Сокджин понимающе кивает головой. Юнги говорит, опустив голову и рассматривая руки, значит он сейчас точно не готов рассказать, о том что случилось три месяца назад и почему О Ри Джин в такой спешке увезла Юнги в свою клинику в Сеуле. Джин знает, что иногда у парня появляются ощущение «приглушенности», «притупленности» эмоций и тогда-то его настигают, как говорит Хёншик, эмоциональные срывы, но за три года пребывания в Усадьбе это было всего несколько раз и он хорошо помнит первый, когда пятнадцатилетнего Мин Юнги переводят из госпиталя в «Берег Надежды» Тогда доктор О Ри Джин долго разговаривает с мальчиком, готовя его к отъезду, но видимо боль от предстоящей потери не пропускает в его голову здравые доводы женщины.  — Я понимаю, что ты разочарован, Юнги, но ты не думаешь, что так будет лучше? Намного лучше того, чем тебя отправят в социальный приют. Понимаешь, я не могу оставить тебя в клинике, но также не могу отпустить на улицу. Посмотри на меня и запомни: я никогда тебя не брошу, ты же знаешь это? Я всегда буду рядом, когда буду нужна. Попробуй мне поверить и выполнить, то что я прошу.  — Я не хочу причинять никому неудобства, — слова Юнги звучат сухо и довольно холодно. — Так будет лучше, лучше для всех, —говорит он общие фразы. — Но со мной всё будет хорошо, я вам обещаю. Ри Джин качает головой чувствуя как горько, болезненно и с укором звучат слова мальчика.  — Так должно было быть, не принимай это слишком близко сердцу, — её голос звучит всё так же мягко и успокаивающе, — у тебя в жизни всё наладится, всё будет хорошо, правда, правда. Мальчик заученно кивает головой и, поднимаясь со стула, медленно уходит, обещая постараться, но в первый же вечер стекла в кабинете психолога Пак Хёншика вылетают наружу фейерверком из тысяч мелких осколков. Мин Юнги убегает хлопнув дверью, убегает прочь! Прочь от незнакомого ему человека Прочь от ненавистного ему места Прочь от людей Прочь от самого себя Тогда истерика накрывает парня, пронизывающим вакуумом забираясь в самые дальние участки мозга, заглушая всю душевную боль.  — Не могу… я больше не могу!.. —голос Юнги звучит так надрывно, что у слышавших его людей, сердце разрывается от боли и жалости. Пересекая гладко выстриженные газоны Усадьбы он, падая на колени, долго кричит в темноту. -Пожалуйста, пусть это прекратится… Умоляю, хватит! Он опять вскакивает и бежит, падает, встает и опять бежит, пытаясь исчезнуть, раствориться, перестать быть частью всего этого внутреннего ужаса. Вымотав себя практически до потери сознания, спустя несколько часов он падает лицом в прохладную траву, тогда-то к нему и подходит директор Ким Сокджин, который все это время наблюдает за метаниями мальчика, выжидая подходящий момент. Он даёт парнишке прокричаться, проплакаться, вымотать себя физически и психологически и, присаживаясь рядом на траву, накрывает худые плечи своей курткой. После минутной паузы Сокджин начинает говорить, говорить много, говорить о том, чего не сказал бы даже Пак Хёншику. Он рассказывает этому незнакомому мальчишке всю свою жизнь, как он замыкался в себе, пряча вглубь себя боль от потери любимого человека. Он рассказывает, как он пытался быть счастливым, лживо призывая на помощь смех. Ведь людей так легко обмануть, нацепив на себя маску беспечности.  — Ты слишком сопротивляешься, не держи, отпусти! — говорит тихо Джин, поднимая руку, чтобы погладить растрёпанные, непонятно какого цвета волосы, которые беспорядочно торчат во все стороны. Он хочет коснуться их, но останавливается. Нет, он пока не готов рисковать этим появившимся между ними хрупким доверием, тем более зная эмоциональную нестабильность парнишки.  — Не могу, — огрызается Юнги — Больно.  — А ты перестань убегать от боли, — не обращая внимания на его тон, продолжает Сокджин. — Иди туда, где боль. В самый её очаг. Прочувствуй ее до конца, перестань отворачиваться! Мне помогло, поможет и тебе. Даже если внутри тебя будет расти паника: не хочу, не хочу, не хочу, нехочунехочунехочу, ты всё равно должен попробовать. Попробуй… Не попробуешь, считай, что не жил. После разговора с Ким Сокджином, Юнги хоть и не сразу, но всё-таки решает не пытаться выбросить эти мысли из головы в одиночку, а пройти курс психотерапии с Пак Хёншиком. Помните ту старую детскую сказку, где курица учит «гадкого утенка» своим куриным премудростям? Она показывает, как клевать зернышки, выковыривать из земли червячков, говорить на своём курином языке. Но потом, несостоявшаяся мамка в просто шоке, когда ее «цыпленочек- утёночек» вдруг, ни с того ни с сего, бросается в воду. Он делает то, чему курочка его никогда не учила. По той простой причине, что куры вообще не плавают. Просто у утёнка это происходит на уровне инстинкта, который и подсказывает ему, что нужно делать. Вот так и с Юнги. И хотя первое время он сильно плачет и кричит в кабинете психолога, инстинкт выживания оказывается сильнее и именно он, в совокупности с сеансами доктора, начинает подгонять его вперед. Сначала воспоминания, начинавшие было ослабевать, накрывают опять и с новой силой. К сожалению, его прошлого не изменить, не заглушить причиняющие боль события, не спрятать в подсознании и не запереть на ключ. Но новая терапия, составленная совместно двумя психотерапевтами, помогает связать эмоции Юнги в одно целое. И спустя некоторое время, попытки склеить поломанную психику подростка, становятся вполне возможным, пробиваясь робкими ростками, обещавшими когда-нибудь дать богатый урожай. Но спустя время упорной работы происходит новый срыв и по сей момент причина срыва остаётся для доктора О и Пак Хёншика неизвестной. Парень, совсем не меняясь в лице, упорно молчит и разговора на эту тему у них не получается. *** Юнги, натягивает на голову кепку козырьком на глаза. На его фарфорово-бледном лице не отражается ничего, никаких эмоций, кроме усталости и явного желания отдохнуть. Прежняя душевная боль возвращается и начинает пульсировать в груди, в животе и даже костях. Так всегда бывает, когда парень уходит из дома директора Ким Сокджина. Находясь там, он будто строит замки из песка, а за порогом этого дома ему приходится упасть с небес на землю. Надев на глаза солнцезащитные очки, втянув голову в плечи и прячась от ветра, он засовывает руки в карманы куртки. Подошвы его старых кроссовок шаркают по асфальту и Юнги неторопливо бредёт вдоль длинной, холодной аллеи, в сторону корпуса столовой. Практически животным инстинктом он чувствует спиной чьё-то присутствие, но не оборачиваясь продолжает свой путь дальше. Нельзя провести всю жизнь на улицах и не выработать хоть какие-то инстинкты. Шаги. Приближающиеся шаги. Несколько человек. Юнги продолжает идти, пока голос сзади не заставляет его замедлить шаг и остановится: — Оу, кто это у нас тут вернулся? Не меня ищешь, сладенький? Ли Минхёк…естественно, кто же ещё это может быть… Юнги, не поворачивая головы, сжимает зубы стараясь не поддаться на очередную провокацию. «Сладенький»? Пусть будет так, лишь бы не испортить всё то, что он так терпеливо раскладывал по полочкам все эти три месяца. Никакой Ли Минхёк не может вот так взять и пустить все труды доктора О и самого Юнги коту под хвост. От парня, что стоит сзади, разит потом и терпкой туалетной водой и Мину просто до дрожи во всем теле хочется заткнуть пальцами нос, лишь бы не вдыхать это амбре. За довольно широкой спиной Минхёка, как и обычно, маячат его верные цепные псы: Сын Хон и Чон Сок.  — Может, поболтаем немного, «прелестница», я ведь так скучал? Мы же так долго не виделись! Куда же ты пропал, неужели к своему любовнику сбежал? Юнги просто передергивает от того, насколько это звучит унизительно, но собрав себя в кучу, он вскидывает упрямый подбородок и, поворачиваясь, снисходительно смотрит тому в глаза:  — Спасибо, конечно, за оказанную мне честь, но боюсь меня твои поклонницы разорвут, — Юнги спокойно снимает руку со своего плеча и полностью игнорируя предыдущие вопросы разворачиваясь, делает несколько шагов в сторону от преследователя. Минхёк срывается вперёд и, обхватывая рукой его локоть, крепко сжимает. По лицу Ли расползается противная ухмылка.  — Для тебя, золотой, я спроважу всех поклонниц. Меня просто дико возбуждает то, как ты корчишься от боли у моих ног. Ты, наверное, уже подзабыл каково это? Так я напомню тебе, милок, ты только скажи и мы сможем выйти на новый уровень наших отношений. Погоди немного и ты научишься даже получать удовольствия от этого, дорогуша. Главное — быть послушной «девочкой». Юнги крепко стискивает зубы так, что желваки начинают ходить ходуном. Не в его натуре, если честно сказать, слушать такое хамство и, глядя в эти выпученные глаза, в тупое выражение лица, он безумно хочет ударить изо всех сил.  — Спасибо за лестное предложение, но боюсь придётся отказаться, так как ты не в моем вкусе, Хёк, лицом не вышел, да и фигура так себе. А уж про интеллект… так мне кажется, у колибри он выше. В глазах Минхёка закипает ярость, он сжимает руку на локте Юнги так сильно, что ногти врезаются в ткань куртки. По его лицу от напряжения стекают дорожки от пота: — Лицом, говоришь, не вышел? А хочешь, ты сейчас выйдешь со мной и там, вдалеке отсюда, мы с тобой решим, чья же фигура все-таки лучше, гребаный ты педик?! Юнги вздрагивает и поднимает холодный взгляд чёрных прищуренных глаз на Минхёка:  — Пока что как педик, ведешь себя именно ты.  — Что ты сказал? Это говорит мне урод который сжёг всю свою семью, а теперь живёт себе преспокойненько? Юнги меняется в лице, всё тело начинает дрожать и он крепко сжимает руки в кулаки, пытаясь совладать с собой.  — Как ты меня, блядь, назвал, чертов ублюдок? Ты сейчас на коленях будет отсасывать у этого педика, — Ли своей ручищей хватает Юнги за грудки, грозя разорвать тонкую ткань куртки.  — Хотя знаешь, «сладенький», можешь ещё назвать меня так или лучше ударить меня. Ты ведь не боишься? Ударь, ударь сильнее. Так, как тебе хочется, не сдерживай себя! Бей изо всех сил! Я тебе разрешаю!  — Минхёк! Эй, Минхёк, остановись, там директриса идёт, — Сын Хон хватает Ли за руку и тот, отпуская ворот куртки, расправляет её на груди Юнги, а потом его лицо искажает злобная ухмылка.   — Да не переживай, Хон, ничего не случилось, мы просто поговорили немного. Мы потом пообщаемся, чуть позже. Надеюсь, мы тогда друг друга поймём, да, малыш? Юнги расправляет плечи и смотрит прямо в глаза Минхёку, приподнимая уголки губ, в саркастическую усмешку:  — Как скажешь — и добавляет чуть тише, — мразь. Юнги всегда изо всех сил старается пропускать тупой бред Минхёка мимо ушей, не принимать его близко к сердцу. Но все равно он чувствует, как начинает закипать в венах кровь от бессильной ярости. Да, в этот грёбаный раз он затрагивает его за живое и довольно сильно.Хрупкое равновесие его нервной системы дает сбой. В голове взрывается бегущей строкой: «Ненавижу Ненавижу Ненавижу» Уже не расслышав, что шипит ему в спину Хёк, как он бесится от того, что так и не пробил Юнги на те эмоции, которые хотел получить, он уходит. Уходит, отряхивая с рукава фантомную грязь от пальцев Минхёка и, запуская руку в карман, сжимает в кулаке зажигалку так, что чувствует как та начинает нагреваться в его руке. «Ненавижу Ненавижу Ненавижу» Юнги достаёт смятую пачку сигарет и так как на территории Усадьбы курить строго-настрого запрещено, он, сворачивая с аллеи и огибая корпус столовой, оказывается на заднем дворе строения. Парень забирается на выступ стены между забором и сваленными пустыми ящиками от продуктов. Всё ещё дрожащими руками он открывает пачку, аккуратно вытаскивая одну и, прикурив, делает пару медленных затяжек. Мин Юнги хоть и был волком, но терпеть не мог шакалов. Он уважал орлов и ненавидел стервятников. Ли Минхёк напоминает парню гибрид этих особей, но чтобы там ни было, Юнги никогда не подохнет в лапах этих трусливых тварей, нападавших лишь исподтишка. Он смог пережить тьму, а значит сможет справиться и с этим. Докурив сигарету он достаёт вторую и, чувствуя, что закипает ещё больше, мнёт ее между пальцев. Что-то уж очень часто он стал курить за последние сутки. Вот если директор Джин узнает или увидит его, то влетит ему по первое число. Выбросив то, что осталось от сигареты, Юнги огибает угол дома, юркает в настежь открытую дверь. Остановившись перед второй, запертой, стучит. — Кто там? — раздаётся женский голос. — Это я, Ёнсу открой. За дверью слышится шорох, шепот, глухие шаги и наконец дверь, скрипнув, открывается. На пороге появляется невысокая симпатичная девушка с собранным на затылке пышным светлым хвостом в заляпанном переднике и одноразовых перчатках.  — Юнги? Ты приехал? Почему не написал? -девушка удивлённо хмыкает и стремительно заливаясь румянцем, пропускает парня внутрь. Юнги проходит в небольшую, ставшую привычной ему комнатку для персонала с маленьким окном и двумя одноместными кроватями у противоположных стен.  — Ты по мне скучала? — его  голос звучит странно приглушённо и девушка взволнованно заглядывает в его глаза  — Что-то случилось? С тобой всё впорядке? Парень вдруг резко подаётся вперёд и, обняв девушку за талию, прижимает к стене, завешанной разными плакатами и вырезками из журналов. Он проводит кончиками пальцев по её щеке, затем, легонько касаясь губами её губ, прижимается лбом к её лбу: — Ничего, ничего не спрашивай Ёнсу, —тихо шепчет он  — Мне сейчас очень нужно отвлечься, прошу тебя… помоги