Как Якоб к гоблинам ходил

Немного полежав, мешок зашевелился и из горловины показалась лохматая голова цвета прошлогодней травы. Следом выбрался и остальной организм, местами в синяках и ссадинах, но, в общем и целом, неплохо сохранившийся после небрежной транспортировки. Гоблины не позаботились о другой одежде, кроме мешка, и парень предстал на всеобщее обозрение в первозданном виде. Ушастик, который последнее время рос, как на дрожжах, немного перегнал Марика и мечтал догнать Якоба, встал рядом, убедился, что парень выше на целую ладонь, завистливо присвистнул и отошел в сторонку. Якоб на глазок прикинул размер мужского достоинства и принялся шепотом спорить с Мариком, вырастет еще или нет, потому что лет безбородому юнцу явно было не особо много. — Ну оставляй, раз принес, — хмыкнул Балта. — Посидишь с нами или торопишься? — обернулся к Длинному Хую. — Пойду. Солнце все жарче, того и гляди река вскроется. — Разумно. Гоблины обнялись до хруста в костях, похлопали друг друга по спинам и разошлись. Едва за Длинным Хуем закрылась дверь, все взоры вновь обратились к посиневшему от холода «подарку». — Ты кто такой? — начал светский разговор Якоб. — Я певун… певец… Бард! — повел рукой юноша, прикрываясь второй от слишком настойчивых взглядов. — Лютик, что ли? Вроде не похож. Тот постарше и волосенки потемнее, — приподнял бровь Якоб. — Какой я вам Лютик?! Лютик вообще из сказки, а я из жизни! Меня Лиамом зовут. — Зачем в гору полез? — продолжил допрос Балта. — Хотел! По мечущемуся взгляду и алым ушам все сразу поняли, что именно он хотел. — И как? Понравилось? — улыбнулся Ушастик. — Не понял, выгнали быстро, — отвел глаза Лиам. — За что? — Ушастик не мог припомнить, чтобы гоблины отказывались потрахаться с людьми. Тем более, пришедшими добровольно. — Я им спел. — Что, так плохо поешь, что даже гоблины слушать не стали? — удивился Якоб. — У них там рухнуло что-то, и они заявили, что это я виноват, — покраснел рваными пятнами Лиам. — В одной пещере такой звук хороший… был. Мощный. — Видать никого не пришибло, а то Хуй тебя самого уже пришиб бы, — рассудил Балта. — Надеюсь, это была не пещера, с дыркой в потолке? — испугался Марик. — Не, та без дырок была. С куполообразным потолком и каменными сосульками. Я запел, сосульки затряслись и начали падать. Все побежали, а потом кусок потолка ка-а-ак рухнул и камни во все стороны, — он осторожно потрогал бок в синяках и мелких ссадинах. — Я далеко стоял, немного достало. — А пел голый? — Ну, я думал, что приду и сразу… — он толкнул бедрами, изображая характерное движение. — Я правильно понял, что это ты их собирался? — Ушастик сунул указательный палец в кулак. — Разумеется! Все заржали так дружно, что Лиам совсем смутился. — Он ебарем к гоблинам ходил, — переглянулись Якоб и Ушастик, и синхронно утерли выступившие слезы. — Мальчик, в горе всех трахают гоблины. А мелких еще и крупные. — Да у него же… до колена! — побледнел Лиам. Он только сейчас понял, от чего чудом спасся. — Сразу порвет. — Ничего, не порвал, вроде, — потыкал себя в живот Якоб. — Так ты тренированный, — хихикнул Ушастик. — Балтой. Лиам побледнел еще больше. — Понимаешь, Лиам, жизнь так устроена, что пока ты маленький, трахают тебя, как подрастешь — ты. Засада в том, что перерасти даже среднего гоблина людям не дано, — вздохнул Якоб и ткнул локтем давящего смех Марика. Оба считали, что ржущий в голос эльф — пугающее зрелище для непосвященного. — Дайте мне какую-нибудь одежду, и я уйду, — попятился к двери Лиам. — Так скоро ночь на дворе, а у нас варг непривязанный… — как бы между прочим заметил Балта. Про варгов Лиам знал, и знания эти ему совершенно не нравились. — Ладно, завтра, — понуро мотнул головой юный бард. — Пошли, будет тебе одежда, — миролюбиво позвал Ушастик и звонко шлепнул Лиама по голой заднице, проходя мимо. Тот подпрыгнул и так тонко взвизгнул, что у всех разом заложило уши. — Твою ж мать, — потряс головой Якоб, разевая рот, как выброшенная на берег рыба. — Извините, — напрягся Лиам, не зная, как отреагируют на его выходку. — Да не ссы, никто тебя не тронет, если не захочешь, — вернул на место прижавшиеся уши Ушастик, стукнул ладонью, будто вытряхивал воду. Когда они скрылись в комнате орды, Якоб и Марик уставились на Балту. — Клык даю, у мальчишки в роду были сирены, — почесал в затылке гоблин. — В гору такого нельзя пускать, все ходы завалит. — Он хочет уйти. Пусть идет? — спросил Якоб. — Если к утру река вскроется, то никуда он не уйдет, — пророчески изрек Марик и угадал. Замок мага стоял на холме, окруженный рвом, который наполнялся водой только весной и постепенно пересыхал к осени, если не шли проливные дожди. При взгляде с высоты было видно, что река петляла по полям, выползала из леса, огибала холмы и вновь скрывалась в лесу, став шире и полноводнее. По весне она разливалась, превращая холмы в острова, на которых жались друг к другу домишки с соломенными крышами. Жители доставали с чердаков неустойчивые плоскодонки и плавали от острова к острову или в город по своим делам. Резкому разливу способствовала погода. За день потеплело, снег осел, потемнел и превратился во множество ручьев и луж. Маг научил Марика и Ушастика заклинанию, помогающему выгнать воду за ограду замка, пока она сама не прогрызла себе выход в ветхой каменной кладке. — Был бы Оташ, моментом все просушил, — бурчал Ушастик, кастуя одно и то же заклинание десятый раз подряд. Выгнать воду они могли, а вот растопить сугробы — сил не хватало, и вода появлялась вновь. — Надоело магичить, иди к Балте, — кивнул в сторону Марик. Он тоже считал уход Оташа чем-то неправильным. Вроде и особо не общались, а все равно. Оташ был самым ярким из всех. Неудобным, вспыльчивым, но каким-то основательным что ли. Марик много перенял у него разных заклинаний и древних драконьих рецептов, тщательно записав все в книгу. Кое-что мог сделать только сам дракон, некоторые заклинания поддавались даже Ушастику, и это магическое наследство незримо сближало их. А потом Оташ взял и ушел. Даже не попрощался. — И пойду, — ссутулил уставшие плечи полуэльф. Работать заступом ему казалось куда легче, чем колдовать. Балта и Якоб не надеялись на магию, а пользовались силой мышц. Взяв в помощники гнома и братьев охранников, они прокапывали канавки для отвода талой воды и раскидывали снег, следуя за солнцем. Юному барду обувь найти не удалось, и он сидел на нагретых солнцем ступеньках, услаждая слух работающих пением. Голос у него и правда оказался удивительным, ярким и сильным. Песен он знал множество на самых разных языках. После первых трех, выбранных на свое усмотрение, со всех сторон посыпалось: «А эту знаешь?», и Лиам стал петь по заявкам, собирая вокруг себя все больше слушателей. Гана вышла позвать всех к столу, присела у дверей, заслушалась. Следом за ней выглянул Йонек, постоял немного, увидел синие от холода ноги барда, сломил соломинку, тактично дождался конца песни и только тогда подергал его за штанину. Лиам обернулся и чуть не заорал снова. — Тс-с-с, — приложил корявый палец ко рту Йонек. — Мерку сниму, сапоги тебе сделаем. Лиам не стал кричать, позволил приложить к ноге соломинку. — Ушастик, почему сапоги не дал? У тебя двое. — Одни! Вторые я еще на прошлой неделе прожег в лаборатории. — Так неси, я починю. — Чего их чинить, — замялся полуэльф. — Там остался кусочек голенища и подошва. — От обоих?! — От одного. Другим я тушил… там… загорелось немножко… Оташа ведь нет, огонь укротить. Гоблин длинно выругался на своем языке, Ушастик покраснел и принялся усиленно долбить подтаявшую землю. — И мне сапоги нужны! — показал отрывающуюся подошву Якоб. — С кованными носами и лезвиями, чтобы из каблука выскакивали. — Начитаются книжек и выдумывают всякое, — проворчал гоблин и направился в дом. — Гана, чего не зовешь всех есть? Каша стынет. — Каша, да каша. Хочу мяса! — возмутился Якоб. — У варга гон, он как ушел два дня назад в лес, так и не возвращался, а Оташа больше нет, с воздуха охотиться некому, — напомнил Марик. — Да и не сезон сейчас для охоты. — У нас бочка солонины осталась, только она сольнющая, жуть, — предложила вариант Гана. — А вымачивать пробовала? В монастыре зимой из мяса одна солонина и была. Наш повар вымачивал ее в трех водах, в вине, варил с травами, резал тоненько-тоненько, чтобы всем досталось. Пальчики оближешь, — мечтательно закатил глаза Лиам. — А в кашу добавляли сушеные яблоки и изюм. — Изюма у нас нет, — огорчилась Гана. — Можно и одни яблоки. — Есть сушеная смородина и мед. — Мед у нас только по праздникам был. — А у нас каждый день. С мягким хлебом и молоком, — подошел Якоб. — Балта, пошли есть. Нехорошо заставлять себя ждать. — Тебе бы только пожрать, — оскалился в улыбке Балта, но махнул остальным, чтобы закруглялись. Слово за слово, во время обеда у Лиама выспросили о прошлом. Родителей своих он не знал. Младенцем его подобрали на берегу моря и отправили в монастырь. До десяти лет его воспитывали монашки, потом передали монахам, мол, уже большой мальчик, смущает. С мужчинами он прожил два года и сбежал, когда начали приставать с греховными желаниями. Бродяжничал, зарабатывал пением и игрой на лютне, прибился к трактиру. Там пришлось и петь, и полы драить. Помогал повару, работал разносчиком в зале, рубил дрова, таскал воду — отрабатывал комнату и еду. Чем старше становился, тем сильнее хозяин настаивал на оказании услуг интимного характера. В конце концов трое молодцов зажали его в конюшне и хотели изнасиловать. Вот тогда Лиам и узнал, что умеет кричать так, что человек и умереть может. Честь осталась нетронутой, но уходить пришлось быстро, взяв самое необходимое. Отсидевшись в чьем-то сарае, он и решил путешествовать, развлекать люд песнями за плату, оставаясь хозяином самому себе. — А в гору как попал? — Бес попутал, — покраснел Лиам и принялся выскребать и так чистую миску. — Решил почувствовать себя мужиком? — Поспорил спьяну. — Азартный, пьющий, девственник, — подсчитал на пальцах Ушастик. — Не пьющий я! И не азартный, играть — грех. Так получилось. — И религиозный, — подвел черту Якоб. — А ты не верующий? Ты же рыцарь. — Я верю в свой меч и задницу. Пока ни одно, ни другое не подводило, — заржал Якоб и встал из-за стола, вслед за поднявшимся Балтой. — Балта, пошли в комнату, что покажу. — Я после еды не ебусь. — Пошли, каша — это не еда, а так, чтобы от голода не умереть. — Я и смотрю, у тебя от голода брюхо пухнет. — Эй, это не жир, это растянули в пещере тогда! — У Марика все обратно втянулось, а у тебя так и висит, — подколол человека гоблин. — Так он эльф, у него регенерация лучше! И магия. У меня тоже все втянется. — Маленько поспим, пока солнце яркое, мне глаза слепит. А потом посмотрим, жир это или растянулось. — Балта зажал в волосатую подмышку голову Якоба и потащил того к спальне. — А, спасите, помогите! Злые гоблины чести лишают! — дурашливо отбивался рыцарь, одновременно пытаясь применить какой-нибудь прием, чтобы освободиться. — Гоблин ему голову не оторвет? — испуганно поинтересовался Лиам. — За Якоба Балта кому угодно голову оторвет, а самого Якоба не поцарапает, — заверил его Марик. — Ушастик, идем, у меня появилась идея. — Я не буду толочь сушеные пенисы клопов. — Чем тебе не угодили пенисы клопов? — Вонью! У меня чувствительное обоняние. — А я, значит, в выгребной яме родился, — возмущенно фыркнул эльф. — Топай давай, другая идея, без клопов. Гана вышла из кухни, чтобы собрать посуду. Лиам принялся помогать, привычно счищая остатки в одну миску, чтобы другие составить стопкой. — Ой, да я справлюсь, — засмущалась девочка. — Мне не сложно. Я и помыть могу. — Мыть не придется. Мальчики сделали такие заклинания, чтобы все само делалось. Хочешь — покажу? — Хочу, — согласился Лиам, резонно рассудив, что в кухне теплее, а ноги на каменном полу мерзли не меньше, чем на улице. На ужин была каша с мясом. Немного пересоленая, но от этого не менее вкусная. Следующий день прошел в заботах, а на третий день Лиаму выдали новенькие сапоги, и как-то так получилось, что срочно уходить он передумал. Тем более, что причина задержки была весьма уважительная — половодье. Чаще всего Лиам помогал Гане на кухне, обучая ее новым рецептам, которые собрал во время странствий, а вечерами пел в большом зале. Однажды Ушастик застал Лиама вместе с Мариком в пустой комнате. Он не собирался подсматривать, это всегда выходило как-то внезапно, но так получилось, что он шел мимо и услышал необычные звуки. Кто-то тихо пел красивую эльфийскую песню. Прежде, чем заглянуть в приоткрытую дверь, Ушастик некоторое время сидел и слушал, очарованный исполнением. Два голоса переплетались, соединяясь воедино и расходясь вновь в гармоничном звучании. Это было так прекрасно, что полуэльф почти забыл первоначальное намерение, но, когда голоса утихли, он все же заглянул в щель, уже зная, кого там увидит. Лиам и Эльмариэль стояли посреди комнаты, неловко улыбаясь друг другу. Если бы Ушастик не был твердо уверен, что эльф по уши влюблен в человеческого рыцаря, то принял бы их за пару. Но еще больше Ушастик удивился тому, что Лиам может петь тихо. До этого он пел громко и очень громко. Юноши церемонно поклонились друг другу и двинулись к выходу. Ушастик поспешил сбежать. Оказалось, что это была репетиция. Вечером они спели в общем зале. Больше всех был поражен Якоб. Естественно, что эльф был утащен в спальню, едва выдалась возможность. Поднасмотревшийся на внутренние нравы Лиам нервно вздрагивал, когда кто-то оказывался рядом, опасаясь, что его тоже принудят к однополой любви. Он же не сказал никому, что в горе ожидал увидеть множество гоблинок распаленных страстью. Однако встретили его исключительно мужские особи, и сейчас ежедневно сношались между собой тоже исключительно мужики. Это напрягало. Балта дал слово, что его никто не тронет без согласия, но вдруг кто-то решит ослушаться? От мыслей, что его зажимает в темном углу Балта или хоть Йонек, холодело в животе и срочно хотелось облегчиться, а вот Ушастика он бы и сам зажал, но не представлял, как это сделать, не разрешая себе даже думать в эту сторону. Грех. Едва просох двор, ежедневные тренировки из большого зала перенесли на улицу. Воплощая какую-то свою задумку, Балта натаскивал Якоба и Марика для совместного боя в тройке. Наличие мага в группе имело как преимущества, так и недостатки. Обычно маги были слишком слабы физически. Марик, на взгляд гоблина, был не совсем безнадежен, поэтому гонял он его до седьмого пота. А ведь знатоки утверждали, что эльфы не потеют. Во время одной из тренировок, когда Марик безуспешно пытался победить Якоба на мечах, небо закрыла внезапно налетевшая туча, с земли поднялась пыль и прочий мусор, и, шумно хлопая крыльями, с небес спустился красный дракон, тут же перекинувшийся в человека. За несколько секунд на голове Лиама прибавилось седых волос. Он первым заметил дракона, но ничего не успел предпринять, крылатое чудовище спикировало прямо на замок и превратилось в огненно-рыжего мужчину, которого тут же с воплями облепили обитатели замка, не обращая внимания на его наготу. — Оташ вернулся! — скакал вокруг Марика Ушастик, пока Оташ наколдовывал себе одежду. — Ты так раньше не мог, — подскочил Ушастик к дракону и подергал его за подол рубахи. — Магии не хватало, — со сдержанной улыбкой пояснил Оташ, поймал Ушастика за плечи и поставил перед собой. — Как вы тут? — Скучали по тебе. — Так прям и скучали? — Когда сугробы долбили и воду со двора гоняли, очень-очень скучали! — Ушастик чуть лабораторию не спалил без тебя, — улыбнулся Марик. — И когда на кухне дымоход забился, сто раз вспомнили, прежде чем закончили чистить, — подошел Якоб, встал за Мариком, обнял его за талию и притянул к себе собственническим жестом. — Я думал вы и правда соскучились, а вам работника не хватало, — закатил глаза Оташ. — Тогда я полетел дальше. — Нет! — повисла на нем Гана. — Гана, детка, как ты подросла! — быстрым движением подхватывая девочку на руки, закружил ее Оташ и поставил на землю. — Тебя не так долго не было, чтобы я заметно подросла, — потупилась она. — Ты в гости прилетел или насовсем? — Даже не знаю, как сказать, — подергал себя за рыжую прядь Оташ. — Если не прогоните, то насовсем, но в гости. — Это как? — Сейчас объясню.