Fake it till you make it

       Пасхальный завтрак прошел довольно спокойно. Все они встали поздно, усталые, немного раздраженные, с разной степенью головной боли. После еды для некоторых и крепкого кофе для всей компании они собрались в гостиной.        Лука был совершенно измотан. Он вообще не спал. Вчерашний вечер крутился в его голове бесконечным циклом, перематывая некоторые части с увеличенной скоростью, но мучительно замедляя все вокруг того поцелуя.        Боже, этот поцелуй.        На мгновение ему показалось, что это что-то значит и для Элиотта. Но потом они добрались до своей комнаты, и реальность снова обрушилась на него. Лука изо всех сил старался не заплакать, потому что внезапно все это показалось ему таким несправедливым. Они поцеловались, и мир Луки уже никогда не будет прежним. Но все это было притворством, и для Элиотта это был просто еще один поцелуй. Он даже не знал, был ли это хороший поцелуй — о, конечно, Элиотт сказал, что он был хорошим, но Элиотт сказал бы это в любом случае, он никогда не ранил бы чувства Луки таким образом. И хуже всего было то, что он мог винить только себя. Если бы он не попытался поцеловать Элиотта… Если бы он не покраснел как глупый, глупенький, неопытный мальчик-гей, которым он был…        Но тогда он упустил бы этот поцелуй. Он был невероятно рад, что он у него все-таки произошел.        И для Элиотта это не имело большого значения, и, возможно, теперь Люсиль перестанет совать нос в чужие дела.        Так что, может быть, весь этот внутренний ступор и бессонная ночь были небольшой платой за тот ошеломляющий поцелуй.        Он должен был отвлечься, перестать сосредотачиваться на этом, прежде чем снова начнет краснеть. Он ущипнул себя большим и указательным пальцами, пытаясь прийти в себя.        Снаружи было ветрено и серо, с низкими, угрожающими, штормовыми облаками, поэтому их планы на долгую пешую прогулку на природе были быстро отложены. «Хоть какая-то пощада», — подумал Лука.        Казалось, что погода повлияла на них всех, сделала их немного вялыми.        Лука мог винить свою собственную сонливость в бессонной ночи, но он не думал, что у всех остальных было такое же оправдание. Все тусовались в гостиной, разбросанные по разным диванам и полу, ничего не делая. Элиза листала журнал, даже не читая. Софьян держал в руке пульт от телевизора и переключал каналы, выключая звук, пытаясь найти что-то стоящее, что можно было бы посмотреть. Лука сидел на полу, прислонившись спиной к ногам Элиотта, и бездумно просматривал ленту Инстаграм. Никто ничего не говорил.        Он почувствовал на себе взгляд Люсиль, но не поднял глаз.        Утро, казалось, просто тянулось. Начался дождь.        Внезапно Люсиль подскочила.        — Эй! Идрисс! Разве ты не говорил, что Лука умеет играть на пианино?        Идрисс выглядел так, словно его мучило сильнейшее в мире похмелье после вчерашних возливаний.        — Что? Когда я это сказал?        — На моей вечеринке. Ты сказал, что Элиотт бредил Лукой, который сыграл для него на пианино.        Глаза Идрисса оставались пустыми.        — Я этого не помню. Блять, Люсиль, прямо сейчас я даже не помню, как я вчера лег спать, ты действительно спрашиваешь меня о чем-то, что я мог сказать две недели назад?        — Не важно, дорогой Идрисс, не важно. Я просто подумала, что Лука мог бы сыграть что-нибудь для нас.        Лука видел пианино, спрятанное в углу комнаты в их первый вечер здесь, но он забыл, что Идрисс упоминал музыкальные навыки Луки на вечеринке. Интересно, откуда Идрисс это знает? Может быть, он видел что-то в Инстаграм пару месяцев назад, когда он и Янн репетировали с Алексией. Может быть, Иман упоминала об этом. В любом случае это не имело значения. Он сказал это, и, естественно, Люсиль вспомнила.        Он пожал плечами.        — Я не настолько хорош.        — О, не стесняйся, Лука. Элиотт не мог перестать говорить об этом с Идриссом! По крайней мере, это лучше, чем слушать дождь, верно?        — Прекрасно, — согласился Лука.        Он подошел к пианино и просмотрел несколько нотных листов, разбросанных сверху. Ничего такого, с чем он был бы знаком. Ему придется сыграть что-нибудь по памяти.        Он сел, позволив пальцам скользить по черным и белым клавишам, пытаясь решить, что делать дальше.        На ум пришла одна песня. Он много репетировал ее в последние несколько месяцев.        Он немного нерешительно нажал на одну клавишу, затем на другую, ища, позволяя мышечной памяти взять все под свой контроль. Третья нота.        Люсиль рассмеялась.        — Это произвело на тебя впечатление, Элиотт? Ты, наверное, очень сильно хотел залезть к нему в штаны, а?        Лука не поднял глаз, нажал другую клавишу, затем повторил те же самые ноты, затем еще раз, ускоряясь. После нескольких повторений он добавил левую руку, и мелодия медленно нарастала, превращаясь в целую волну музыки, увлекающую за собой. Лука погрузился в нее, позволяя музыке полностью захватить себя.        В какой-то момент песни он повернул голову и увидел, что Элиотт смотрит на него и сидит на диване, подавшись вперед. Когда их глаза встретились, Элиотт улыбнулся ему — открытой улыбкой, с сияющими глазами. Лука ответил ему легкой улыбкой, затем повернулся и продолжил играть, его сильные пальцы проворно танцевали по клавишам. В конце песни он замедлился, неторопливо нажимая последние клавиши, позволяя музыке раствориться в небытии.        Когда он обернулся, в комнате было тихо.        Даже Люсиль, казалось, была впечатлена, но Лука не задерживал на ней свой взгляд слишком надолго, вместо этого изучая глаза Элиотта. Элиотт смотрел на него с благоговением.        — Лука, это было… потрясающе… — он, казалось, растерялся, но быстро добавил, обращаясь к остальным: — Даже лучше, чем в первый раз. Теперь вы понимаете, почему я не мог заткнуться и перестать говорить об этом.        Он встал и пересек комнату, подходя туда, где Лука все еще сидел на скамейке у пианино, присев перед ним на корточки и положив руки на колени Луки.        — Это было пиздецки красиво, немыслимо, Лука!        Лука улыбнулся.        Мари что-то пропищала, лежа на полу плашмя.        — Это было вдохновляюще, Лука. Как называется эта песня?        Ах.        Блять.        Ну, по крайней мере, это вписывается в весь этот фальшивый романтический сценарий, верно?        — Это французский композитор по имени РИОПИ. Песня называется «Я люблю тебя».        Он посмотрел вниз на руки Элиотта, лежащие на его коленях, пока говорил название.        Венсан усмехнулся.        — Ты сыграл для Элиотта настоящую песню о любви? Вот это да, Лука!        Лука не ответил, и все на мгновение замолчали.        Затем он почувствовал, что Элиотт пошевелился, и поднял глаза.        Руки Элиотта оторвались от его колен, и он положил их на его щеки, притягивая его ближе, прижимаясь губами к губам Луки.        На этот раз он был лучше подготовлен к поцелую и поднес руки к волосам Элиотта. Они были мягкими под его пальцами, гладкими, лоснящимися.        Поцелуй Элиотта затянулся, и Лука невольно вздохнул. Элиотт тут же лизнул Луку в рот, его язык скользнул по губам Луки, его зубам, пробуя на вкус, исследуя. Лука отреагировал тем же, и поцелуй стал глубоким. Лука не смог сдержать стона, но Элиотт проглотил его, обняв одной рукой талию Луки, второй — погладил поясницу Луки, нашел край его футболки и скользнул под нее. При прикосновении руки Элиотта к его обнаженной коже Лука почти вздрогнул, но гипнотизирующий ритм языка Элиотта требовал большей части его внимания.        Потребность в воздухе окончательно разлучила их. Лука ахнул, и Элиотт спрятал лицо у него на шее, целуя его в ключицу. Лука тяжело вздохнул.        Тогда Софьян решил вмешаться.        — Может, оставите это для спальни, ребят?        Элиотт весело рассмеялся.        — Простите. Я увлекся. Я уверен, что никто не может винить меня за это, учитывая, что у меня самый красивый парень в мире.        В его голосе не было ни капли сожаления. Затем он встал, стащил Луку со скамейки у пианино и сел на диван, Лука прислонился к нему.        — Ты изумительный, детка. И я тоже тебя люблю.        Он поцеловал Луку в макушку.        Лука чуть не поперхнулся. Он прикрыл это кашлем и почувствовал, как его щеки покраснели.        Я люблю тебя. Я тоже тебя люблю.        Эти слова врезались в него, словно грузовой поезд на полной скорости.        Смех Элиотта, будто миллион колокольчиков на ветру. Глаза Элиотта, полные шторма и в то же время спокойные. Растрепанные волосы Элиотта. Голос Элиотта поздней ночью, хриплый от сна, рассказывающий Луке о прошедшем дне, пока тот не закрывает глаза. Рисунки Элиотта. Энтузиазм Элиотта, его нежность, его мягкость. Игривость Элиотта. Их поддразнивание, их подшучивание, но также и их уязвимость, когда они говорят друг другу вещи, которые немногие люди знали о них.        Поцелуи Элиотта.        Все, что касалось Элиотта.        Блять.        Блять, блять, блять.        Он понятия не имел, как это вообще возможно после двух недель видеозвонков.        Но все равно это произошло.        Лука был влюблен. Большая, жирная влюбленность. В своего ненастоящего парня.

***

       После обеда дождь утих, и Венсану захотелось ненадолго выйти на улицу. Софьян вызвался составить ему компанию. В последнюю минуту Идрисс последовал за ними. Элиотт и Лука уже отказались, и Элиотт многозначительно спросил Идрисса, хорошая ли это идея, но Идрисс не понял его слов, заявив, что свежий воздух чудесно помогает от похмелья, и исчез. Элиотт немного сомневался, стоит ли оставаться с девочками, не имея щита, чтобы отвлечь внимание Люсиль от Луки и него самого, но пока все шло хорошо. Элиза удалилась в свою спальню, чтобы вздремнуть, а Люсиль решила заняться каким-то проектом для учебы, который ей нужно было закончить в ближайшее время. Лука сидел за кухонным столом и читал комиксы, которые нашел в одном из шкафов. Элиотт чувствовал себя неспокойно, нервничал, и он разговаривал с Мари некоторое время, но ему нужно было что-то сделать, поэтому он извинился и пошел попить воды на кухню.        Он наполнил стакан из-под крана и выпил его торопливо, одним глотком, глядя на Луку, поглощенного своей книгой.        Он не слышал, как Люсиль встала и вошла в кухню.        — О, привет, Элиотт. Осторожно, ты задохнешься, если выпьешь все это за один раз! Все в порядке? Ты, кажется, немного нервничаешь. Не то, что я ожидала бы от кого-то, кого все любят, — рассмеялась она. — Или подожди… — она заговорщически понизила голос, но он был достаточно громким, чтобы его можно было услышать в тишине кухни. — Ты что, приближаешься к эпизоду? Ты ведь принимаешь свои лекарства, верно?        Блять.        Она точно рассчитала время. Идрисс и Софьян все еще отсутствовали. Вокруг никого, кто мог бы спасти Элиотта.        В спешке он вспомнил, как Лука рассказал ему о своей матери и как он почти рассказал ему о себе. Почему он этого не сделал? Не то чтобы он просил Луку вечно возиться со своим проебанным мозгом, после этих выходных они все равно закончат свои фальшивые отношения.        Лука тихо сидел за стойкой, не шевеля руками. Он не поднял головы, но по его ссутулившимся плечам Элиотт понял, что он не знает, что сказать или сделать.        Блять, блять, блять.        — Да, — коротко и сердито буркнул он, — я принимаю их, Люсиль. Ты можешь перестать меня проверять.        — О, это здорово! — хихикнула она, полностью игнорируя вторую часть предложения Элиотта. — Нелегко все время беспокоиться о своем партнере. Верно, Лука?        — Эм…        Лука поднял глаза, пытаясь мысленно поговорить с Элиоттом. Элиотт слегка покачал головой, желая, чтобы Лука просто смирился с Люсиль и забыл об этом, но смущение в глазах Луки не уменьшилось ни на йоту.        — Ну, я не совсем… то есть я… эм.        Глаза Люсиль округлились. По какой-то причине это придавало ей комичный вид, как у какой-то глупой мультяшной фигурки.        — О, нет, Элиотт! Ты ему не сказал?        Лука повернул голову с молчаливым «прости» на губах, но винить здесь надо было не его. Элиотт должен был сказать ему. Единственная причина, по которой он этого не сделал, заключалась в том, что он не хотел, чтобы Лука смотрел на него иначе, с жалостью в глазах. А теперь Люсиль все равно все расскажет, и у Луки все равно появится этот взгляд в его прекрасных глазах, и Люсиль расскажет только самое уродливое, и, хуже, чем жалость, глаза Луки наполнятся страхом, страхом за Элиотта, страхом перед Элиоттом. И Люсиль использует это, чтобы раскрутить историю о том, что она единственная, кто может справиться с этим, и Лука никогда больше не будет доверять Элиотту.        Боже.        Он проебался. Снова. Он взял все, что было хоть отдаленно хорошего в его жизни, и все просрал.        Он действительно был ничтожным. Хуже, чем ничтожным.        Люсиль прервала ход его мыслей.        — Элиотт, мне очень жаль, но Лука заслуживает того, чтобы знать! Он должен быть в состоянии проверять тебя, должен знать, что произойдет…        — Я скажу ему. Наедине. Ну же, Лука, пошли.        Люсиль остановила его.        — Я думаю, будет лучше, если я это сделаю, Элиотт. Я знаю, что с тобой происходит, я справлялась с твоими заскоками много лет. Я могу рассказать ему, на что обращать внимание, что делать…        Лука встал, спокойно, но решительно.        — Я думаю, что Элиотт может говорить сам за себя. И его не следует заставлять говорить мне то, чего он не хочет.        Люсиль резко повернула голову.        — Ты сам не знаешь, о чем говоришь, Лука! Ты все еще ребенок! Ты не можешь справиться с психически больным человеком в одиночку. Черт возьми, он может впасть в маниакальное состояние, пока мы говорим. Ты думаешь, что сможешь помочь ему, когда он ворвется в магазин художественных принадлежностей посреди ночи? Когда он не спит 72 часа, не пьет ничего, кроме кофе, врубая дабстеп на полную громкость, разбрызгивает краску по стенам, по мебели? Когда он бегает по улицам голый?        — Это было всего один раз, Люсиль! — крикнул Элиотт, но она не обратила на него внимания.        — Или когда он впадает в депрессию и спит целую неделю подряд, не ест, не принимает душ, кричит, чтобы ты оставил его в покое, съебался?        Элиотт почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он должен был сказать Луке, когда у него был шанс, сказать ему, что все будет плохо, но это его мозг заставлял его делать эти вещи, а не… это, Люсиль говорила так, будто он действовал намеренно, добровольно. Он должен был знать, что она перевернет все в самую уродливую версию правды, которая ей сойдет с рук.        Он опустил голову, желая избежать страха и отвращения в глазах Луки.        Но тут он почувствовал, как две руки обхватили его за талию.        Он удивленно поднял глаза и увидел перед собой Луку. Тот встал на цыпочки и быстро поцеловал Элиотта в губы, а затем повернулся к Люсиль.        — Хочешь услышать забавную историю? Когда я совершил каминг аут перед своими друзьями и семьей, я не стыдился того, кем я был. Я был просто Лукой, и мне нравились парни. Но я все равно хотел рассказать людям сам, в своем собственном темпе, своими собственными словами. Но кто-то подслушал, как я рассказываю об этом другу, и они решили, что будет забавно распространить эту новость. Поэтому мои друзья начали говорить о геях, которых они знали, и о месяце гордости, и все такое, чтобы получить от меня реакцию, а некоторые люди просто подошли и спросили меня ни с того ни с сего, правда ли, что я гей. И меня не беспокоило, что они знали, и у них были добрые намерения, но у меня отняли шанс совершить каминг аут так, как я хотел. Так что я не особенно ценю, что ты вот так выставляешь секреты Элиотта на обозрение. Это его жизнь, и он имел право сказать мне, если и когда он хотел, чтобы я узнал. То, что мы встречаемся, не дает мне права ожидать, что он посвятит меня в каждую деталь своей жизни. И ты определенно не имеешь права решать за него, что мне сказать и когда.        Элиотт почувствовал прилив гордости. Этот мальчик, Боже, как бы он хотел, чтобы Лука был его мальчиком по-настоящему и навеки вечные. Лука схватил Элиотта за руку и потащил прочь из кухни. Затем он остановился и повернулся к Люсиль.        — Я собираюсь поговорить со своим парнем наедине, как он и хотел. Я был бы тебе очень признателен, если бы ты оставила нас в покое.        И он зашагал прочь, явно раздраженный, таща Элиотта за руку. Он отпустил ее только после того, как закрыл за ними дверь спальни.        Лука сел на край кровати и посмотрел вниз.        Сердце Элиотта дрогнуло при виде маленькой печальной фигуры. Его захлестнул стыд. И снова его эгоизм привел к тому, что Лука оказался под автоматной очередью. Когда же он перестанет причинять боль этому прекрасному, невинному мальчику, чье единственное преступление состояло в том, что он хотел помочь Элиотту?        Он услышал, как Лука вздохнул, и бросился к нему. Он опустился перед ним на колени, схватил его за руки, желая, чтобы он простил Элиотта, дал ему второй шанс. Он будет умолять, если понадобится.        Затем Лука заговорил:        — Мне очень жаль, Элиотт.        Что? Он ожидал, что Лука рассердится, расстроится из-за того, что его поставили в неловкое положение, из-за того, что Элиотт утаил от него такую важную информацию. Он ожидал, что Лука обидится из-за того, что Люсиль назвала его ребенком. Он ожидал, что Лука будет бояться Элиотта, бояться, что тот может взорваться в любой момент и начать вести себя странно и беспорядочно, как выразилась Люсиль. Он ожидал, что Лука скажет, что хочет уйти, что он не хочет больше оставаться в комнате с Элиоттом. Он ожидал, что Лука будет разочарован тем, что Элиотт не доверял ему настолько, чтобы открыть все свои секреты.        Он ожидал многого, но извинений не было в этом списке.        Он бы меньше удивился, если бы Лука отвесил ему пощечину.        — Что? Нет, Лука, тебе не за что извиняться!        Лука вздохнул.        — Если бы я не вел себя так растерянно, она бы не догадалась, что я не знаю то, о чем она говорит, и не сдал бы тебя таким образом. Я имею в виду, что она уже перешла границы, когда говорила о лекарствах, но это было еще не так плохо. Наверное, она решила, что я знаю об этом. Но нам не обязательно об этом говорить. Ты не обязан мне ничего говорить.        Ангел. Другого слова для него не существовало.        — Лука… Я хочу… я хочу рассказать тебе. Я должен был сказать тебе раньше. Я… у меня биполярное расстройство.        Лука серьезно кивнул.        — Я понял это из того, что она сказала. Спасибо, что рассказал мне.        Он не сдвинулся со своего места на краю кровати, только пожал плечами, когда Элиотт уставился на него, потеряв дар речи.        — Что? У тебя психическое заболевание. Это еще не конец света.        — Но иногда чувствуется, как он самый. Люсиль в чем-то права, Лука. Это не так просто. Когда я маниакален, я чувствую себя непобедимым, как будто ничто не может причинить мне боль. Все эти вещи, о которых она говорила? Я сделал их все, Лука. И еще кое-что похуже. Однажды я стоял на крыше офисного здания и думал, что могу летать. Я чуть не спрыгнул, Лука. Мои друзья, моя семья, мой… мой партнер, они постоянно должны беспокоиться о таких вещах. Это может повториться в любой момент. И… и когда я иду на дно, я не просто иду на дно. Я забираюсь так пиздецки далеко вниз, что даже не помню, существует ли вообще где-нибудь верх. Иногда это длится несколько дней. И я набрасываюсь на людей, которые просто хотят мне помочь. А потом, когда они уходят от меня, потому что я кричал им, чтобы они убирались, мне становится еще хуже. Я… я…        Он замолчал, пристыженный, потому что слезы, которые угрожали пролиться, внезапно прорвались и покатились по его щекам.        — Эй. Ты не должен говорить об этом сейчас или когда-либо, если не хочешь.        Голос Луки был таким мягким, таким нежным. Он поднес большие пальцы к лицу Элиотта, прижал их к его щекам и вытер слезы.        — Наверное, это одна из причин, почему мне так трудно расстаться с Люсиль. Каждый раз, когда я расставался с ней, она говорила, что это потому, что у меня был приступ, что я не мог ясно мыслить. Она все время повторяла, что я не могу ожидать, что кто-то будет нормально относиться к тому, что я такой. Она сказала, что никто меня не полюбит. Она сказала… она сказала, что никто никогда не сможет полюбить меня, что… что она была единственной, кто когда-либо терпел меня…        Лука не шевелился, только положил большие пальцы на подбородок Элиотта и позволил ему выплакаться, пока слезы не высохли и он не начал тихо всхлипывать. Только тогда Лука поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза.        — Послушай. Послушай меня, Элиотт. Она ошибается. Она ошибается, Элиотт, поверь мне. Любить кого-то с психическим заболеванием не труднее и не легче, чем кого-либо другого. Если она не любит тебя с твоим расстройством, она не будет любить тебя и без него. Это часть того, кто ты есть, Элиотт. Когда мою маму положили в больницу, это было ужасно… Это было тяжело. И какое-то время я злился на нее. За то, что она не чувствует себя лучше. За то, что прогнала моего отца. За то, что оставила меня разбираться со всем самостоятельно. Но я был несправедлив к ней, Элиотт. Если у кого-то рак, мы не виним его за то, что он не старается изо всех сил, или за то, что ему нужны лекарства, или за то, что он не может ходить на работу, или за что-то еще. Мы не бросаем их, потому что они проходят химиотерапию и теряют волосы. То же самое относится и к психическим заболеваниям. Моя мама все еще добрая, терпеливая и творческая, и она все еще любит меня больше всего на свете. Просто иногда она забывает обо всем этом. Это не значит, что этого всего в ней больше нет, знаешь ли. Поэтому я просто стараюсь быть рядом с ней. В плохие дни это может быть болезненно, я не буду лгать. Но в хорошие дни все замечательно. Я предполагаю, что то же самое происходит и с твоими родителями, твоими друзьями. Они страдают, когда ты борешься и страдаешь. Не из-за того, что ты делаешь или не делаешь, а потому, что они любят тебя и ненавидят видеть твою боль. Но они все равно остаются, потому что хорошие дни стоят того, и я думаю, что они более чем компенсируют те несколько плохих дней.        Рыдания Элиотта немного утихли, и он кивнул.        — Наверное. Ты же знаешь, у меня есть лекарства. Они должны уравновешивать ситуацию. Это отстой, и я ненавижу, что мне приходится их принимать, они делают со мной всякое странное дерьмо, мне все время нужно сдавать кровь на анализ, а иногда я их не принимаю. В любом случае, даже если я это сделаю, иногда эпизод все равно наступает. Есть и другие вещи, вроде того, что нужно лучше распознавать сигналы, и мне приходится разговаривать с психотерапевтом каждые две недели. Но сейчас уже лучше. С тех пор, как мне поставили диагноз, с тех пор, как я лечусь. Но это никогда полностью не исчезнет.        — Мне очень жаль. Это отстой. Мне бы очень хотелось, чтобы это прошло, но я не могу на это повлиять. Но, если ты когда-нибудь захочешь поговорить об этом, я могу тебя выслушать. И, если ты не хочешь говорить об этом, это тоже нормально.        Элиотт наклонился вперед, положив голову на колени Луки. Он почувствовал руку Луки в своих волосах, ласкающую его медленными, мягкими движениями.        Он чувствовал, как напряжение покидает его с каждым движением руки Луки.        И снова все могло быть разрушено, и все же он был здесь, утешаемый этим мальчиком, который ничего ему не должен.        Он поднял голову и осторожно взял лицо Луки в ладони.        Он сел и потянулся вперед, сантиметр за сантиметром, давая Луке все шансы вырваться. Лука не двигался, просто смотрел на Элиотта своими голубыми глазами, океаном, в котором Элиотт хотел утонуть.        Потом их губы нашли друг друга, и Элиотт почувствовал себя дома.