Херувим и колесница

La vita fa schifo. Il panorama è bellissimo. Жизнь – дрянь. Но вид охренительный. Fedez & Mika – Beautiful Disaster​

– Звезда моя, дай мне еще несколько кадров, – протяжный миланский диалект в наложении на высокий голос Микеле звучал капризно–повелительно. – Моя камера должна захотеть тебя, чтобы всем, кто купит журнал, захотелось трахнуть разворот с твоим фото. Артур мысленно пожелал будущим читателям куда–нибудь провалиться и дал следующую позу, чуть прогнувшись назад, с закинутой за голову рукой, демонстрируя соблазнительный переход талии в упругий зад и чернильный вензель татуировки, змеящейся по безупречной смуглой коже от подмышки до крепкого бедра. До разворота в журнале он уже добрался, это правда. Прыгнул туда прямо из постели Нино Ганчи, удачно подцепленного им на фуршете после дефиле мужского нижнего белья пару месяцев назад. А Нино Ганчи кто только не мечтал подцепить. Потому что этот стареющий эстет обладал внушительными связями в модельном бизнесе и способностью с головокружительной быстротой вознести на вершину модного Олимпа какого–нибудь мальчика, еще вчера оббивавшего пороги второсортных модельных агентств в надежде попасть хотя бы на последнюю страницу их лукбука. Впечатленный рельефом Артуровой задницы, Нино почти сразу свел его с Микеле, чья фотостудия сотрудничала с целой плеядой известных брендов. Результатом сводничества стали несколько фото ню на развороте будущего ноябрьского «Boutique Uomo» и небольшая заметка там же о перспективной модели Артуро Белли. Но вот журнальная обложка пока оставалась недосягаемой – в этом номере на ней будет красоваться Зефирный–мать–его–мальчик Анджело. Микеле сделал еще несколько кадров, заставив Артура напоследок блеснуть в объектив щедро намазанными маслом блестящими ягодицами, и жестом закончил мучения своей модели. – Все на сегодня, душа моя. Завтра снимаем на вилле у Нино. Великолепно. Завтра важный день для Артура, где решится вопрос его дальнейшей судьбы в модельном бизнесе. В гримерной Артур отер салфетками светоотражающее масло, покрывающее кожу блестящим слоем, накинул халат из тонкого коттона и взялся за мобильный, чтобы проверить инстаграм. Так и есть. Зефирный Анджело запостил фрагменты обнаженной фотосессии на яхте, и там уже тянулась лента из сотен брызжущих восторгом комментариев с дифирамбами тощему бледному телу и пухлым, измазанным прозрачным блеском губам. В профиле Артура лайков по сравнению с изобилием у конкурента было негусто, а комментировали и вовсе вяло. Вот сраная Зефирка. Знает, небось, под кого свое дистрофичное тело подложить. Артур с отвращением ткнул в кнопку выхода из приложения и только тут заметил пропущенные звонки. Пять пропущенных от матери около часа назад? Неужели стряслось что–то еще и ей пришлось задержаться в России? Мать ответила после второго гудка, как будто все это время не выпускала телефон из рук. – Мам, что случилось? Ты уже прилетела? – Я еще в Пулково. Только что прошла паспортный контроль, прилечу вечером. – Как прошло? – Как похороны, – отрезала мать и вздохнула. – Все меньше родственников остается. А баба Галя была последней из старшего поколения семьи Верховцевых. Вот ты о семье когда вспомнишь? Артур закатил глаза. Началось. – Когда приедешь домой? – настаивала мать. – Мы с отцом тебя с Пасхи не видели. Когда Елена Верховцева, лучшее сопрано Мариинского театра, вышла замуж за итальянского винодела Энцо Белли, сраженного наповал поющей грацией, место будущего проживания счастливой пары даже не обсуждалось. Небольшая уютная виллета на Лигурийском побережье и две террасы виноградников сорта верментино на ближайшем холме стали для родителей Артура воплощением рая на земле. С мечтой о сцене Ла–Скала и вообще каких бы то ни было театральных подмостках мать распрощалась легко, особенно когда родился Артур. Мать давала частные уроки пения, отец занимался обожаемым винным делом. Вот только Артуру было тошно от моря, оперных арий и винограда. Его манил блеск близкого Милана, огни подиумов и лоск глянцевых обложек. Он взял лучшее от внешности родителей и умело пользовался своими ста восьмьюдесятью пятью сантиметрами рельефного тела, смоляными кудрями и синими глазами, которыми щедро одарила его природа. Едва окончив лицей искусств, он отправился штурмовать столицу моды. И преуспел за пять лет, не слишком гнушаясь средствами на пути к цели. А чтобы не скатиться оттуда, куда ему уже удалось подняться, нужно было продолжать карабкаться вверх. Поэтому на поездки домой у Артура не было ни времени, ни желания, что он и озвучил. – Мама, ты же знаешь, что мне некогда. – Ты забываешь о семье, сынок, – мать была явно расстроена, но тут же с энтузиазмом добавила: – Но семья о тебе не забывает. Ты знаешь, что ты – единственный наследник, которого бабуля упомянула в завещании? – И что я унаследовал? – уныло поинтересовался Артур. – Ее комнату в коммуналке. В коммуналке? В памяти всплыло полузабытое детское воспоминание о длинном тоннеле полутемного коридора, отходящими от него проемами четырех дверей, общей тесной кухонькой и совершенно неудобными удобствами. – Какой ужас. – Знала, что ты будешь тронут. Я так понимаю, что ты не полетишь? – В Питер? Мам, у меня расписано до конца года. – А вдруг вместе с комнатой бабуля завещала тебе и драгоценности семьи? – Какие? Которые конфисковали большевики в двадцатых, еще до бабулиного рождения? – Артур, это была только попытка пошутить, – вздохнула мать. – Как знаешь. Не пропадай. – Хорошо, мам. Ценность наследства была весьма спорной, но от этого Артур был удивлен не меньше. Бабу Галю, сестру маминого отца, он помнил очень смутно. В последний раз он видел ее в семилетнем возрасте, когда они с матерью прилетали в Питер на похороны деда. С тех пор в России он больше не бывал: мать не особенно тянуло на родину, а у Артура теперь были иные интересы. Правда это не помешало ему стать обладателем двойного гражданства и говорить на языке второй родины как на родном. Артур вообще умел находить общий язык почти со всеми – качество, открывшее ему многие двери. Ну а в те, которые не открылись сами, Артур находил классический обходной путь – через нужную постель. Поэтому на следующий день в спальне у Нино он изо всех сил старался найти точки соприкосновения сначала телом, а затем, по завершении обязательного процесса, и в расслабленной беседе. Нино коллекционировал красивых моделей и ювелирные штучки, и от него зависело исполнение голубой мечты Артура – умопомрачительный контракт с Moschino. – Я ценю красоту, золотце, – Нино лениво гладил его бедро, словно оглаживал породистого жеребца. – А человеческая красота быстротечна. Поэтому я предпочитаю красоту ювелирных изделий – она более долговечна. Время, золотце, летит на крыльях ангелов. Артур невольно вздрогнул от последней фразы. Он уже где–то ее слышал. – Время летит на крыльях ангелов? Откуда это? – О, это идея легендарного утерянного яйца Фаберже. Оно называлось «Херувим и колесница», потому что подставка яйца была выполнена в виде повозки, тащила ее фигурка ангела. В яйце же прятался сюрприз – другой ангел с часами. Это самое дорогое из утерянных яиц и самое желанное среди ценителей. Дрожь пробежала по спине Артура, пронеслись неясные обрывки детских воспоминаний. Он не совсем пока осознавал, что это означает, и решил, что пора бы поинтересоваться главным. – Как по–твоему, я буду хорошо смотреться в костюме херувима на открытии линии «Небесные нити» от Moschino? – Ах это, – Нино перекатился на спину и растянулся рядом. – Извини, золотце, не в этот раз. Взгляд его почти равнодушно скользнул по телу Артура, которого словно ледяным душем обмыло этим индифферентным тоном. Нет–нет–нет! Как же так? – Им нужен другой типаж. Андрогинная внешность, бледная кожа, вроде Зефирного Анджело. Такая красота сейчас в тренде. Ну конечно. В тренде отсос пухлыми губами с перламутровым блеском. – Он, конечно, хорош, – сквозь зубы признал Артур. – Но ты же обещал замолвить словечко. – Артурино, ты красивый мальчик и с тобой приятно в постели. Но таких много, а контракт с Moschino один. Здесь надо чем–то отличаться. Что у тебя есть такого, чего нет у него? Действительно, что? Артур весь подобрался, чувствуя, как внутри растет пустота и рушатся надежды. Есть ли у него что–то, чего нет у других? Как не било это по самолюбию, но Артур был вынужден признать, что вряд ли. Здесь нужно было ставить вопрос по–другому. Что есть такого у Артура, что очень нужно Нино? Идея пришла в голову внезапно и четко, поразив Артура своей гениальной простотой. И тут, пожалуй, паззл складывался. Артур гибко потянулся, прекрасно сознавая как его оливковая гладкая кожа играет на фоне хрустящих белоснежных простыней и провел ладонью вниз по телу, повторяя абрис витиеватой татуировки на боку. – У меня есть вот это, Нино. Нино вскинул брови. – Татуировка? Золотце, она тебе очень идет, но это не довод. – Правда? – Артур обвел кончиком пальца контур вензеля «В» в самом центре чернильной ленты. – А ты посмотри поближе. Ты же эксперт в вензелях ювелиров? Нино хмыкнул, придвинулся ближе и, по–хозяйски облапив Артура за бедро, вгляделся в узор тату. – Оу, Веркховтсеф? – безбожно коверкая сложную для итальянского произношения фамилию, удивленно произнес Нино. – Один из мастеров–ювелиров самого Фаберже? Всегда думал, что эта «би» от твоей фамилии Белли. – Это русская «В». От Верховцев. Мой прапрадед. Так скажи мне, Нино, что бы ты сделал если кто–нибудь подарил бы тебе «Херувима и колесницу»? Это стоило бы контракта? – Золотце, я для этого «кого–нибудь» луну бы с неба достал, не то что контракт. – Тогда договорились! – Артур гибким движением вскочил на ноги и бесстыдно потянулся обнаженным телом. – Я, видишь ли, единственный наследник фамильных драгоценностей, и там, поверь мне, много вещей в твоем вкусе. А главное – там «Херувим». В семье Верховцевых легенды ходят о том, как мой прапрадед припрятал это сокровище. И я, представь себе, держал его в руках. Артур нещадно блефовал, ставя на карту все – кто знает, что именно он держал тогда в руках и куда это делось теперь через столько лет, но нагло пошел ва–банк. – Придержи контракт, Нино, пока я буду вступать в права наследования. Уже вечером по дороге в Мальпенсу, Артур позвонил Роберто, своему менеджеру, выслушал предынфарктные крики по поводу отмены двух фотосессий и отказа от дефиле модного бутика, организовать участие Артура в которых стоило стольких обоюдных усилий. Но он помнил эту безделушку, которую сжимал детскими пальчиками много лет назад, и как переполошилась баба Галя он помнил тоже. А его заворожили ангелы – один, тянущий повозку с яйцом, а другой с часами на крыльях внутри яйца. Правда надо сказать, бабуля не ругала, только осторожно вызволила фигурку из рук Артура и на его вопрос, зачем ангелам часы, ответила: – Время, милый, летит на крыльях ангелов. О да, ангелы несут время с головокружительной скоростью, и вид оттуда, сверху, должно быть охренительный. Ну а люди, в том числе и Артур, все также тянут вперед свою колесницу. Но, похоже, сейчас Артурова колесница наконец–то повернула в нужном направлении. *** Артур проспал в удобном кресле бизнес-класса все три часа полета. Рейс Милан–Санкт–Петербург зашел на посадку по расписанию, пробиваясь сквозь плотную серую вату туч, совсем непохожих на легкие перышки белых облаков при взлете из Мальпенсы. Сделав шаг на трап, Артур задохнулся от резкого порыва влажного ветра, бросившего в лицо колкую морось. Холодный воздух мгновенно пробрался под стильный, песочного цвета пиджак, схватил голые щиколотки, выглядывающие из фасонисто подвернутых чиносов, и Артура передернуло от ощущения леденеющих на запястьях браслетов–цепочек. Какого черта здесь с погодой? Ведь только октябрь и в Милане еще так тепло, что Артур и вовсе собирался надеть майку без рукавов, только в последний момент прихватив пиджак, в тон к мокасинам. Морось тем временем грозила перерасти в приличный дождь, и Артур поспешил вниз, нетерпеливо отсчитывая ступеньки и проклиная маячившего прямо перед ним плотного мужчину в предусмотрительно накинутом темном плаще. Наконец они добрались до последней ступеньки, и мужик с неожиданной для его комплекции грацией спрыгнул куда–то вбок от трапа. Артур сделал теперь уже ничем не ограниченный шаг на твердую землю, и ногу тут же обожгло мокрым холодом – он наступил прямо в обширную лужу, видимо разлитую недавним дождем, перед самой нижней ступенькой трапа. Ногой в кремовых мокасинах с кисточками от Брунелло Кучинелли за семьсот евро. – E che merda (Вот дерьмо. – ит.), – заключил Артур и, хлюпая промокшим ботинком, проследовал к автобусу, ожидающему пассажиров бизнес класса. Уже в гостинице Артур откинулся на кровати и устало затянулся вейпом. Электронная сигарета тихо булькнула, и рот наполнил сладкий дым смеси с канабисом, пробегая в легкие прохладной струйкой. Надо позвонить в нотариальную контору, координаты которой ему дала мать. И наведаться в унаследованную недвижимость. Разведать территорию и положение дел на ней. Все завтра. А сегодня он устал. Нотариус пустился в пространные объяснения процедуры наследования, из которых Артур понял только, что на это потребуется три недели. Он поморщился и сократил процесс до одной международным средством – конвертиком, содержащим две новенькие купюры радующего глаз цвета фуксии. Впечатленный содержимым второго похожего конверта, судебный пристав согласился снять печать с комнаты бабули, не дожидаясь вступления Артура в права наследования. Просторная слегка обшарпанная парадная почти не изменилась с последнего визита Артура в этот дом семнадцать лет назад. Широкая лестница поднималась скругленными ступенями до высокого эркерного окна и расходилась двумя боковыми пролетами в противоположных направлениях. Артур уверенно свернул вправо, ведя за собой пристава. Удивительно, что он еще помнил дорогу. Дверной звонок глухо дзинкнул где–то за деревянной коричневой дверью, которая тут же распахнулась, словно их прихода уже ждали. Бочком протиснувшись в тесную прихожую вслед за приставом, Артур огляделся. Коридор, залитый электрическим светом свисающей на проводе одинокой лампочки, знакомо проваливался четырьмя одинаковыми углублениями симметричных дверных проемов, упираясь где–то далеко впереди в стену у поворота на кухню. Сухонькая старушка с высоким шиньоном внимательно выслушала пристава и заторопилась. – Да–да, у меня ключ имеется от Галочкиной комнаты. Только вот где он? Надо поискать. А вы, молодой человек, кем Галочке приходились? – старушка вгляделась в его лицо и вдруг всплеснула руками. – Боже мой! Артурчик! Вы ли это? Я же вас малышом помню, а сейчас–то какой красавец стал, глаз не отвести! Артур смущенно покивал, судорожно пытаясь припомнить имя старушки, но на ум как назло ничего не приходило. – Ох, да что же мы в дверях, – засуетилась она. – Артурчик, вы посидите на кухне пока я ключ найду. Артур послушно сделал пару шагов в указанном направлении и тут же подскочил от зычного вопля: – Куды ж ты пресся по помытому, ирод?! Вторая бабулька, маленькая и кругленькая, которую он сразу не приметил за распахнутой дверью одной из комнат, уперев руку в бок, грозно потрясала деревянной ручкой швабры, направив ее на Артура словно древко копья. – Моишь тут моишь, а они приходют и топчут, оглашенные! А ну, скидывай лапти! Что такое лапти Артур уверен не был, но интуитивно понял, что речь идет о его кремовых мокасинах. Предпочтя не портить отношения с грозной соседкой прямо с порога, он послушно снял обувь и пристроил ее в закутке рядом с дверью. Оставив пристава разбираться с печатью на двери, а вторую старушку – искать ключ, Артур прошел на кухню, опасливо обойдя скандалистку со шваброй по широкой дуге. Он упал на табурет, притулившийся рядом с ветхим столиком, прислонился спиной к аккуратно побеленной стене, с наслаждением вытянул ноги и углубился в созерцание инстаграмной ленты. Из коридора доносился приглушенный диалог, потом хлопнула дверь, чей–то незнакомый голос буркнул лаконичное «здрасти». По коридору протопали в направлении кухни, и в нос Артуру ударил резкий запах стирального порошка, шлейфом стелившийся вслед за пришедшим. Какой–то парень, почему–то с кроссовками в руках, прошел мимо, прямиком к плите, ухватил чайник и жадно припал ртом к блестящему носику, делая большие глотки. Артур отвлекся от телефона, с интересом наблюдая это явление в толстовке с мокрыми пятнами и затертых черных джинсах. Опустошив сосуд с живительной влагой, парень отер губы рукавом, обернулся и зыркнул на Артура из–под мокрой темной челки. Он был похож на взъерошенного воробья с площади Дуомо. А воробьи там были даже наглее вездесущих голубей. – Грабли подбери, – буркнул воробей, проходя мимо Артура. – И тебе добрый вечер, – съязвил Артур. – В жопу добрый вечер, – отрезала птичка. – Расселся тут, блядь, не пройти. И, переступив через вытянутые Артуровы ноги, скрылся в коридоре. Запах порошка стал нестерпимым и Артур, изумленный резкой отповедью, с чувством чихнул вслед наглому воробью.