Херувим и колесница

«Вот так мы жили, так и живем, Так и будем жить, пока не умрем» Зоопарк – Песня простого человека

Если день начался хреново – то и закончится он так же. Это непреложный факт, аксиома, называйте это как хотите – суть не поменяется. Хреновое утро равняется хреновому дню, который так же перетечет в совершенно поганый вечер. Началось все с того, что у Вани сдох мобильный телефон. Просто вырубился посреди ночи, хотя с зарядом было все нормально. «Бери айфон, – говорили ему. – Бери айфон, он долго прослужит, ничего с ним не сделается. Тебе как братану за пять косарей продам» Бля, да эта хрень его заколебала потом зимой вырубаться стабильно каждые два дня на третий. Ему, блин, тоже холодно, но он же не вырубается посреди улицы во время важного разговора! А тут этот гадский аппарат просто отключился в условно теплой квартире, а вместе с ним – и будильники (все четыре штуки с десятиминутным интервалом каждый). Как итог – половину первой пары он благополучно проспал, а вторую половину – добирался до учебы. Мымра с довольной рожей влепила ему неявку, а на экзамене всю душу вытрясет конкретно по этому параграфу. Швабра старая. И ладно бы все этим кончилось, так еще ко всему этому Ваня благополучно завалил внеплановый опрос, а мужик, что должен был ему денег за расклейку объявлений на Дыбенко, по ходу слился окончательно или утопил телефон в каком–нибудь канале (ну нельзя в ином случае быть вне зоны действия сети пятый день подряд). А потом к нему в очередной раз на Невском пристали эти клоуны в костюмах лошадей (Ваня, блять, что на туриста похож или на того, у кого есть деньги? То лошади обнимаются, то чай выпить предлагают, то на экскурсию по рекам и каналам, только Петруха с Катькой шарахаются, заебали), сам он чуть не прошляпил кошелек, забыв закрыть карман куртки, так еще и Настюха позвонила – попросила помочь с разгрузкой за косарь, а если повезет – и полтора. Нет, поначалу это было норм идеей: лишнего косаря (и уж тем более – полутора) не бывает никогда, да и объем Настька обещала небольшой. Ага, сейчас. Три долбаных палеты стирального порошка. Причем не какого–нибудь экологически чистого, а самого вонючего со стойким химическим запахом, словно от доброй бутылки хлорки, которой полы в больнице драют. О, откуда Ваня узнал, что порошок настолько воняет? Да потому что какой–то имбецил, когда на какой–то хрен разрезал пленку, в которую эти палеты обернуты были, повредил упаковку одного порошка. Чесслово, Ваня этой хренью весь обсыпался. «Один дома» помните? Там тот вор, что высокий, так же бегал обсыпанный какой–то хренью, как счастливый наркоман, вот и Ваня выглядел точь-в-точь таким же. Только нихрена не счастливым. Настька, конечно, устроила тут же имитацию бурной деятельности, чуть ли не отмывала собственноручно от этого порошка, но толку–то – Ваня за считанные секунды им провонял так, что глаза слезились. Да еще и заплатили восемьсот деревянных. Типа вычли за поврежденный товар. Пидором была Елен Егоровна, хоть и баба. Настька чуть не ревела и предлагала своих двести рублей сверху, но Ванька лишь отмахнулся. Последнее дело – у девчонки брать деньги. Он мужик, сам заработает. Надорвется когда–нибудь, но заработает. Хреновый, в общем, день вышел. Ладно хоть успел на выходе прихватить какой–то толстый журнал у кассы: завтра вернет, когда прочитает, а с девчонок за ночь не убудет. Ваня буквально выпал из метро, чуть не получил дверью по лопаткам, а по голове – массивным пакетом от какого–то туриста с сувенирами из Зингера, еще пара мгновений – и он на канале Грибоедова. Ваня, привычно забив на красный сигнал светофора, и, показав средний палец обиженно загудевшей машине, остановился около парапета и, перегнувшись через него, посмотрел вниз. Темная вода буквально завораживала. Ваня был достаточно равнодушен к самой Неве (Сашка Васильев был прав – вид великолепный, но холодно там – пиздец просто), но смотреть вот так в воды каналов очень любил. Эта вода и этот гранит всех их еще переживут и даже не вспомнят про то, что жил когда–то на свете глупый парень Иван Архипов. Жил да всплыл, блин. Ваня с силой оттолкнулся от парапета, накинул на голову глубокий капюшон толстовки и быстро, расталкивая привычную толпу, зашагал в сторону Мойки. Он замерз, провонял порошком, был чертовски голоден и хотел спать. И самое лучшее, что он сейчас мог сделать, – это закинуться утренними макаронами и лечь нафиг спать. Комната эта досталась матери по счастливому стечению обстоятельств. За пару месяцев до смерти бати (ну как смерти – тогда его признали безвестно отсутствующим, и только потом уже – мертвым, сам Ваня считал, что этого алкаша занесло куда–нибудь в болота, где он благополучно и утоп, избавив мир от своего вечно похмельного присутствия) какой–то офигеть какой дальний родственник решил оставить Архипову Егору Петровичу далеко не нефиговое такое наследство – комнату в центре Петербурга почти в пятнадцать метров площадью. Мама тогда ее продать хотела, но боялась, как бы папаша все разом не пропил, потом – не решалась в память о нем, а потом уже и Ваня подрос – решено было идти в среднюю школу уже не в Ленобласти, а в самом Питере. Так жили несколько лет. Неплохо жили: в маленькой для центра Петербурга квартире – всего на четыре комнаты, явно построенной в очередном доходном доме для прислуги и мудрено отделенной от хозяйской части – в меру темной, в меру продуваемой всеми ветрами бывшей столицы. Хорошо они жили. Ваня многое бы отдал, чтобы все так и продолжалось как можно дольше. Он привычно повернул направо, достал из кармана ключи и отпер калитку. Что ни говорите – хорошая идея запирать все дворы–колодцы – меньше всякой гопоты ходит, так что если и гадят, то только свои, реально отыскать того, кому можно по морде съездить если что. Ване всегда казалось, что стоило ему войти во двор – как все звуки с Невского проспекта словно отрезало. Фигня, конечно, но этот давно ставший родным двор всегда казался ему оплотом какого–то… постоянства, что ли? Уголка детства, куда не проникает враждебный окружающий мир, и где всегда безопасно. Хуйня, конечно. Этот ваш враждебный мир взрослых куда угодно без мыла пролезет. Ваня сел на качели около песочницы и оттолкнулся от земли. Противный скрип в почти абсолютной тишине двора прозвучал просто оглушающе. Ваня достал из кармана мятую пачку сигарет и старую зажигалку. Руки чуть дрожали от холода, когда он наконец–то смог затянуться. Сигареты оказались по–настоящему ядреными, таких крепких он еще никогда не курил. Ваня тяжело закашлялся (в груди, кажется, даже что–то екнуло, но это не точно), но снова затянулся, уже осторожнее, и, подняв голову, медленно выдохнул дым в темное небо. Питерское небо осенью совершенно непредсказуемо. Оно может быть как пронзительно голубым, до боли в глазах и почти что замирания сердца, так и цвета стали или, скорее, цвета тех рыцарских лат в Эрмитаже. В детстве Ваня часто пользовался тем, что у него–то билеты бесплатные, и бегал в этот зал просто посмотреть. Особенно ему нравился тот маленький доспех, мальчишеский. Ване нравилось представлять, будто именно на него эти латы и делались. Или что он живет в таком большом дворце. Кажется, он вообще оказался единственным среди своих знакомых, кто в принципе ориентировался в Зимнем дворце. Ему даже карта не всегда нужна была, он просто точно знал, в каком именно зале он сейчас находится. Если это была его суперспособность, то тот, кто даровал ее Ване, обладал ну очень хреновым чувством юмора. Потому что сам Ваня скорее пожелал бы себе много денег. Или умение телепортироваться - это тоже ничего так. Так вот, небо Аустерлица, то есть Петербурга. Ваня снова поднял голову. Там, наверху, все заволокло тяжелыми тучами. Это было даже прикольно: казалось, что стоило забраться с ногами и встать даже на эти старые качели – и неба можно было бы коснуться. Ваня сам не понял, как протянул руку вверх. Конечно, не достал. Да и как это – прикоснуться к чему–то столь прекрасному? Как там было у почти что классиков? «Дальше в Зону – ближе к небу?» Ваня не удержался и коротко хохотнул, подавившись дымом. Ну и чушь же бывает лезет в голову. Хотя книжку надо будет как–нибудь перечитать, она прикольная. А потом случилось то, что часто бывает в октябрьском Питере. И случается это совершенно непредсказуемо. Пошел дождь. Ливануло так, что Ваня в один момент промок буквально до трусов, а он еще даже не успел с качелей встать. Он быстро кинул моментально потухшую сигарету в урну и побежал к парадной. Сегодня явно не его день. *** В ботинках хлюпало самое настоящее болото. Ваня буквально слышал это противное влажное «шлеп–шмяк–плюх», пока поднимался по лестнице. Больше всего хотелось стянуть с себя насквозь мокрую обувь, завернуться в одеяло на родном продавленном диване и почему–то пить. Хотя с последним проблем вообще не должно было быть: запрокинуть голову и открыть рот – а дальше дождь все сам сделает. Ваня дрожащими замерзшими руками достал ключи и отпер знакомую дверь. Не сказать, что он часто бывал в других коммунальных квартирах, но везде, куда все же заносила его судьба–злодейка, двери были примерно одинаковыми. Старыми, еще дореволюционными, высокими под стать потолкам, да еще и из такого толстого дерева (Ваня в душе не ебал какого именно, но их размеры всегда впечатляли), что они по крепости явно могли задать жару нынешним стальным. А еще там всегда было много дверных звонков. Причем большая часть из которых не была подписана вовсе или же надписи давно устарели или стерлись от времени. А что до тех знаменитых табличек «Ивановым звонить два раза, Петровым – один, Смирновым не звонить вообще – они все равно глухие», то Ваня за десять лет жизни в Питере их так ни разу и не увидел. А жаль, прикольно было бы глянуть. Судя по стоящему запаху, который значился на упаковке как «Альпийская свежесть», но на деле выдавал ароматы старого бассейна после дезинфекции, тетя Маля опять полы драила. Как не вовремя, опять будет ворчать на оставленные Ваней следы и вообще про то, что нынешняя молодежь – сплошь неряхи. Ваня, не включая свет, разулся, поднял насквозь мокрые кроссовки (надо высушить, а то расклеятся окончательно), сделал шаг… И чуть не навернулся, запнувшись о чью–то обувь, валяющуюся посреди коридора. Ладно, не валяющуюся, а стоящую в углу, но какого хрена? Это угол Вани, что за хмырь сюда свои ласты пристроил? Ласты оказались бежевого цвета и больше походили на туфли для какого–нибудь чистенького европейского города, где плюс десять – жуткий мороз. Ну, удачи тому идиоту, что будет ходить в них по октябрьскому Питеру, где при правильном ветре насморка не бывает – весь насморк сразу в носу замерзает. – Все хорошо, Ванечка? Голос Луизы Витольдовны был каким–то ну подозрительно воодушевленным. – Все заши… Все отлично, спасибо за беспокойство, – Ваня махнул ей рукой и протопал на кухню. А на кухне сидело… это. Ладно, окей, парень был ахуеть какой красивый, но в своем пижонском бежевом пиджаке и светлых брючках на их старой и побитой жизнью кухне он смотрелся пиздец как странно. Как новенькие пластиковые окна в начавшем разваливаться деревянном доме, если хотите. Короче, Ваня даже чуть с шага не сбился, но потом понял, что сие чудное видение все–таки не глюк, и прямо сейчас его в дурку не увезут, а значит и переживать не стоило. Поэтому он просто сделал то, зачем, собственно, на кухню и приперся. Пить хотелось просто зверски. Парень все так же продолжал сидеть и откровенно пялился на Ваню, словно первый раз в жизни живого человека увидел и сейчас ахуевал от происходящего. – Грабли подбери. – И тебе добрый вечер, – эта падла еще и язвила. – В жопу добрый вечер, – настроение разом стало еще хуже, чем было до этого. – Расселся тут, блядь, не пройти. И, переступив через его ноги, прошел в коридор. Там уже вовсю суетилась Луиза Витольдовна. – Ванечка, – она всплеснула руками, словно они не виделись какую–то минуту назад, а прожили в разлуке как минимум лет десять, строча друг другу длинные письма. – Ванечка, ты же насквозь сырой! – Ага, – буркнул Ваня, обходя ее по кругу и отпирая дверь своей комнаты. Кроссовки он все еще держал в одной руке. – А с Артуром ты уже познакомился? – Луиза Витольдовна явно не собиралась от него так просто отставать и кудахтала у него за спиной. Вот настырная. – Познакомился–познакомился. Артур, значит. Даже имя у этого явления было какое–то... пижонистое. Ваня быстро шмыгнул в комнату и закрыл за собой дверь. Мгновение подумал и задвинул еще и маленькую щеколду. Видеть никого не хотелось. Это по большей части в фильмах герои обессиленно сползают на пол по двери, а на фоне играет грустная музычка, в жизни все несколько иначе. В жизни у Вани в руках были единственные кроссовки, которые нужно было сунуть на батарею, чтобы они успели просохнуть к утру. В жизни по полу ощутимо тянуло сквозняком (именно поэтому у него были те ярко–желтые махровые носки, а не по какой–либо иной причине! А еще зеленые с серыми полосками, Слизерин навсегда!), поэтому сидеть на нем в октябре – вредно для здоровья. В конце–концов, Ваня не был уверен в надежности двери, точнее – косяков, или на каких соплях и молитвах она еще держалась? Рухнет еще, нахрен, если на нее как следует опереться. В общем, Ваня сунул кроссовки на батарею, стянул джинсы и толстовку, неаккуратным комом кинул их куда–то в сторону старого совдеповского кресла (он об этом еще пожалеет завтра, когда толстовка останется влажной, но плевать) и забрался под одеяло. Он не знал, сколько так пролежал в темноте, не включая свет и слушая приглушенные голоса за дверью. Иногда перед его дверью кто–то проходил, и тогда свет, пробивающийся через щель между ней и полом, закрывала тень. Тени были длинными и доставали до противоположной стены. Ваня смотрел и на них. Шевелиться не хотелось. Не хотелось даже думать. Одеяло казалось тяжелым, оно каменной глыбой лежало на плечах, но при этом оно было таким… холодным? Ваня подтянул колени к груди, обнял их и закрыл глаза. Наверное, он задремал. А может быть и нет. Какая разница? Тишину комнаты прервал короткий звук пришедшей смс. Ваня с трудом вытащил руку из–под одеяла и потянулся за телефоном. «Ваш платеж успешно осуществлен. Следующее списание денежных средств запланировано…» Дочитать Ваня не смог: телефон выпал из разом ослабевших рук. Он с трудом перевернулся на спину и приподнял подбородок, глядя в потолок, теряющийся в темноте. Давным–давно, в далеком–далеком детстве мама читала ему Драгунского. У него был рассказ про медведя, которого Дениска хотел выбросить, но так и не сумел. Не сумел расстаться с детством, забыть старого друга и прочие умные слова, Ваня понятия не имел, правда это или нет. Но Дениска был совершенно прав в одном. Если вот так запрокинуть голову, то вполне себе можно представить, что слезы затекали назад. И тогда можно сделать вид, что ты не плачешь. Ты же мальчик, ты же мужчина. А мужчины не плачут. Мамы не стало год назад, а банк все так же безразлично списывал деньги за ее лечение.