Композиторство в теории и практике

Интересно, насколько хорошо себя чувствует любой нормальный парень в возрасте, скажем, от шестнадцати и старше, когда с утра его будит достаточно миловидная девушка, к коим я себя причисляю? И причем спокойно будит – без скандалов, просто встряхнув за плечо. Но либо я все-таки неправильно будила, либо слишком хорошего о себе мнения, потому что такого ненавидящего взгляда я не видела еще ни у одного только что проснувшегося человека. Хотя, может быть, мне просто стоило зайти попозже. Тем не менее, благополучно пережив попытку Ранмару испепелить меня, я, как ни в чем не бывало, совершенно бодрым голосом объявила: – Доброе утро. Я за своей тетрадью. Еще несколько секунд полежав неподвижно, видимо до конца приходя в себя, певец хриплым спросонья голосом поинтересовался: – Сколько времени? – Сначала тетрадь. – Я ничуть не устыдилась, однако справедливо опасалась, что вообще не получу свою собственность, если скажу сейчас. Одарив меня мрачным взглядом, Куросаки из рядом стоящей тумбочки выдвинул ящик, в котором лежала тетрадь. – Спасибо, – улыбнулась я, забирая ее. – И-сейчас-половина-восьмого-а-мне-уже-пора! – скороговоркой пробормотала я, мгновенно выскакивая за дверь. Вряд ли он стал бы убивать меня на месте, но лучше перестраховаться. А вообще, сам виноват: нечего было на мою собственность покушаться. Хотя, если бы он этого не сделал, я бы, как и обычно, проигнорировала предложение отдохнуть. Но кого это теперь волнует? Время до завтрака я потратила на песню, потому что процесс, наконец, пошел как надо. Уж не знаю, связано ли это с тем, что я вчера отдыхала, но песня стала придумываться легче, чем обычно. В свете этого и без того неплохое с утра настроение улучшилось, так что на завтраке я появилась, будучи вполне довольной жизнью. Мрачным и ничего хорошего не предвещающим взглядам Куросаки я не уделила внимания, они даже настроение ничуть не испортили. После завтрака поблагодарив на всякий случай светловолосого, – ну а, вдруг и правда, в этом дело, – я снова села за сочинение. А через день с песней было покончено, что не могло меня не радовать. Однако все положительные чувства схлынули достаточно быстро, позволяя трезво взглянуть на результат своих трудов. А он меня не устраивал. Нет, я ничего не хочу сказать, – песня красивая и звучит достаточно приятно, и не слишком перегружена всевозможными витками мелодии… но я хотела не это. Мне была нужна песня, которая… которая бы так же трогала сердца людей, как песни Харуки. Песня, ради исполнения которой даже изначально не желающие работать друг с другом люди согласились бы петь вместе. А просто красивая мелодия, за которую я могла бы получить немало денег, если бы работала по контракту, мне к черту не сдалась. Сейчас, по крайней мере. Однако я понятия не имею, что сделать, чтобы достичь желаемого. Говоря откровенно, я вообще никогда об этом не задумывалась, но… А что делает эта девочка, чтобы ее песни так звучали? Сколько я себя помню, я всегда училась писать музыку, которая была бы лучше, чем у кого-либо. Меня всегда учили быть во всем лучшей. Хоть наизнанку вывернись, а сделай лучше, чем у остальных. Да я, собственно, и привыкла выворачиваться. Даже не помню, интересовали ли меня когда-то чувства людей, которые слышат мою музыку, или мне всегда было достаточно того, что они ею восхищаются. И если второе… Ну, в этом случае я своего добилась… Устало откинув прядь волос, я продолжала сверлить взглядом исписанный нотами лист, пытаясь понять, что не так. Что же сделать с песней, чтобы она действительно брала за душу?.. Но смотреть можно сколько угодно, а толку с того никакого. – Харука, – позвала я, все еще не отрываясь от своей писанины, – можно я взгляну на одну из твоих песен? – Да, конечно, – откликнулась сзади девушка, вскоре положив на стол возле меня нотный лист, и, немного постояв рядом, обеспокоенно поинтересовалась: – Рил-сан, что-то не так? – Именно. Все не так, – разжав пальцы, раздраженно бросила я. Бумажка с моей песней, вместо того чтобы плавно улечься на стол, спланировала куда-то вниз. Впрочем, я даже не глянула, куда. Теперь я пристально всматривалась в песню Харуки, пытаясь понять, чем же она отличается от моей. Ее мелодия ничуть не красивее, не сложнее. Да нет ничего такого, чем бы она была лучше! Тогда почему?.. – Вот скажи мне, – все-таки нагнувшись за упавшим листом, вздохнула я, – что ты делаешь со своими песнями, отчего каждая из них западает в душу? – О чем вы? – растерялась девушка, кажется, даже несколько испугавшись моего вовсе недружелюбного тона. – А ты сама посмотри, – хмыкнула я, протянув ей свою песню, – и ответь мне: почему твои песни достаточно услышать, чтобы их захотелось спеть, а мои – не более чем красивые мелодии? – Но у вас же прекрасная песня… – еще больше озадачилась Нанами. – Нет! – разозлившись, повысила голос я. Но, к счастью, быстро взяла себя в руки. – Таких песен тысячи. Это обычная пустышка. В ней нет… – я примолкла, сраженная пониманием того, в чем было дело –… чувств… – и ошарашено выдохнула: – Вот, чего в ней нет. Так вот что Харука делает со своими песнями – она вкладывает чувства. Каждая из них излучает тепло, словно маленький огонек, которым никогда не обожжешься, но который будет согревать изнутри. Именно в этом все дело. Потому ее песни и цепляют, что они как будто дарят всем, кто их слышит, кусочек радости. – Ладно, извини, – устало прикрыла глаза я, запоздало сообразив, что девушка вовсе не виновата в моих ошибках. Хотя зависть, кажется, поселившаяся во мне еще с момента нашего знакомства, сейчас как никогда хозяйничала в душе. – Но все-таки объясни мне, как ты умудряешься вложить столько чувств в песни. – Я… не знаю, – затравленно глядя на меня, осторожно ответила девушка. Не знает. Или не хочет говорить. А может, для нее это так же естественно, как для меня – дышать. Но в любом случае, мне нужен ответ. – Тогда считай это домашним заданием, – сухо произнесла я, забрав у нее свою песню и, скомкав ее без капли жалости, бросила в мусорку под столом. – Найди ответ и объясни мне, как вложить в песни чувства. – Что вы делаете?! – кажется, даже не услышав меня, возмутилась она, глядя на почивший в урне лист. – Неважно, – отмахнулась я. – Таких песен я могу написать хоть десять… Я жду, что ты дашь ответ в ближайшее время, – прибавила я, вставая из-за стола и отправляясь к своей кровати – хватит с меня музыки на сегодня. А все остальное сейчас меня попросту не волнует. Утро было паршивым. Для меня, по крайней мере. Голова была забита рассуждениями о том, что мне сделать, чтобы моя музыка была такой, какой я хочу ее слышать. Ну, а из-за повышенной задумчивости я почти не обращала внимания на то, что творится вокруг. Как следствие – у меня все валилось из рук, я регулярно сшибала боками и конечностями предметы, хорошенько сбив костяшки пальцев об угол стола. И это вызывало во мне почти неконтролируемое раздражение и желание разнести все, что попадается на глаза. На завтрак я не пошла: совершенно не было желания, да еще и страшно было представить, что я там устрою в таком состоянии. И вообще, мне категорически не хотелось ни видеться с кем-нибудь, ни разговаривать. В поисках уединения, по привычке прихватив гитару, я выбралась на улицу и отправилась к своему любимому месту. Погода стояла ясная, солнышко задорно светило, гладя кожу ласковыми лучиками, легкий ветерок едва ощутимо шевелил волосы, шелестели потревоженные на деревьях листья. Но вся эта идиллия только больше меня злила. Усевшись на скамейку, я начала привычно пощипывать струны инструмента. Быть может, я бы даже насладилась долгожданной возможностью слышать музыку, но сейчас я была не в состоянии испытывать вообще какие-либо положительные чувства. Голову продолжали терзать мысли о том, что же сделать, чтобы вложить в музыку чувства. Чтобы она тоже зажигала огонек в душе тех, кто ее слушает. Но, сколько бы я не думала, я неизменно возвращалась к одному и тому же неутешительному заключению – я не знаю. Посидев и порассуждав еще какое-то время, я пришла к выводу, что мне никто не расскажет о музыке лучше Нанами, чем те, кто слушает ее все время. А поэтому придется ребяткам из Starish ответить на пару вопросов. Главное – правильно их задать, а для этого надо хотя бы успокоиться. Убрав на данный момент раздражающую меня гитару в чехол, я вернулась в комнату, сходила в душ, надеясь, что это хоть чем-то поможет, и уже в более приемлемом расположении духа отправилась на обед. На нем я старалась вести себя максимально непринужденно, тем не менее, отмахиваясь от всех разговоров. Свое состояние я сочла пригодным к исполнению задуманного только ближе к вечеру. Закрепив более-менее устаканившееся настроение стаканчиком кофе, я отправилась искать ребят из Starish, – однако, как назло, ни один из них на глаза не попался. Тоскливо послонявшись по зданию, я по чистой случайности различила знакомые голоса где-то недалеко. На слух мне, к счастью, жаловаться не приходилось, так что довольно-таки скоро я нашла помещение, из которого доносились звуки. Глубоко вдохнув, я толкнула дверь. Моему взору предстало воистину комичное зрелище. Особенно учитывая, что от звука открывшейся двери все резко замерли, повернувшись. Так вот, в центре зала на полу сидел Ичиносе, зачем-то напяливший желтое кимоно и заколовший в волосы цветок. Перед ним стоял Хиджирикава, правда, что он делал, понять не удалось, ибо сейчас он смотрел на меня. Остальные, включая Сесиля, скучковались с краю. – Не хочу даже знать, что вы тут делали, – выдохнула я, еще раз обведя все это взглядом, но так и не придя ни к какому выводу. – А это идея! – глядя на меня светящимися глазами, стукнул кулаком по ладони Иттоки. Я озадаченно склонила голову набок, не совсем понимая причины столь бурной радости. – Фуюцуки-семпай, можете нам помочь? – Эй, а ты уверен, что это хорошая идея? – прежде, чем я хоть что-то ответила, критично проговорил Джингуджи. – Конечно! – уверенно кивнул красноволосый. – Если мы не можем отвлекать Харуку, то нам остается только это. – А что, можно попробовать… – задумчиво протянул Шиномия, приложив палец к подбородку. – Ладно, а теперь, пожалуйста, все то же самое, но только так, чтобы я поняла, – поспешила вклиниться я, делая шаг в аудиторию. – Что вам от меня нужно? – Мы помогаем Масато в практике на прослушивании, – поспешил объяснить Иттоки. – И мы бы хотели, чтобы вы, Фуюцуки-семпай, помогли ему отработать одну сцену. – Во-первых, зовите меня Рил, а во-вторых… Я правильно поняла – речь идет о театре? – с внутренним содроганием уточнила я. Получив положительный ответ, я хотела сначала заявить, что они издеваются, и немедленно отказаться. Но, чуть подумав, изменила свое решение: я ведь не просто так пришла. И – боже! – я уже жалею, что это говорю, но мне нужно и самой готовиться к прослушиванию: – Раз нужна помощь, – а я тут как раз чтобы вам помогать, – то отказываться не стану, – скрепя сердцем, произнесла я. – Но и мне от вас тоже кое-что нужно. – И что же? – достаточно неприветливо поглядывая не меня, осведомился Хиджирикава. – Я хочу знать, за что вы все любите музыку Харуки, – спокойно произнесла я. – Зачем тебе это? – несколько настороженно поинтересовался Джингуджи. – Ну, я ее наставник, – пожала плечами я. – И, в конце концов, не думаю, что вам так уж трудно будет назвать причину. К счастью, этого было достаточно, чтобы их убедить, однако прежде мне пришлось примерить на себя роль из исторического мюзикла. Тщательно изучив сценарий, я чуть не завыла в голос: ну почему все роли, на которые я натыкаюсь, содержат рыдания на коленях? Судьба это моя, что ли? Но выбирать не приходилось. Поминутно напоминая себе, ради чего я все это терплю, я приступила к исполнению своей части, наотрез отказавшись заматываться в кимоно. В первый раз я чувствовала себя полной дурой, но потом потихоньку привыкла. Если честно, понятия не имею, как моя вольная импровизация выглядела со стороны, но интуиция подсказывает, что от канонов театрального искусства я ушла далеко. Проблема Хиджирикавы же состояла в том, что он не мог заставить себя заключить влюбленную в него девушку в объятья. В остальном… Да ладно! О чем вообще речь, если в этой роли он ничем не отличался от себя в жизни! Потихоньку атмосфера становилась все менее и менее натянутой. Если поначалу ребята несколько напрягались от моего присутствия, то после десятой попытки я уже была почти «своей» в их компании. Сама же я расслабилась еще раньше, все больше и больше веселясь с этой ситуации. Репетировали мы долго, правда, результата это так и не дало. Вот уж не думала, что обнять меня – такая уж непосильная задача. Под конец у меня просто лопнуло терпение и я, сообщив, что мы меняемся ролями, наглядно продемонстрировала певцу, что от него требуется. После этого помещение утонуло в дружном хохоте, потому что Хиджирикава шуганулся от меня чуть ли не до противоположной стены, а работа так и не возобновилась: он наотрез отказался еще что-либо со мной репетировать. Впрочем, время было позднее, так что нам все равно пора было заканчивать. И, хотя после этого веселья моя проблема и потеряла для меня такую уж остроту, я все же не упустила свой шанс получить ответ сразу от всех. В конце концов, когда я еще соберу их вместе? А отлавливать по одному совершенно не тянет. Что касается ответа, то, в общем, он сводился к тому же, что и мой, – ее музыка теплая и приятная, как лучик света. К сожалению, это ничуть не продвигало меня в моем деле, так что мне оставалось только смириться и ждать ответ самой Харуки.