Композиторство в теории и практике

Денек был весьма погожий: дул слабый ветерок, солнышко светило в меру ярко, приятно грея, на небе не то чтобы не было ни облачка, но таковые имеющиеся светилу явно не мешали. Я неспешно, однако стараясь не задерживаться, шествовала к входу, дабы встретить брата, ибо дотошные охранники отказывались уверовать, что он и впрямь мой родственник, а не особо зацикленный фанат, которому приспичило таким способом увидеться со своими кумирами. Ну, в общем-то, это их работа, так что возмущаться по этому поводу было бессмысленно. Да и пройтись я не прочь: все равно особых дел, кроме осточертевшего написания музыки, с которым, к слову, я так и не сдвинулась с мертвой точки, у меня не было. Наконец-таки я добралась до кованых ворот, за которыми высилась фигура брата. Во истину, мимо не пройдешь! Я выскользнула на улицу через широкую, так же кованую калитку, незамедлительно направившись к родственнику. – Привет! – радостно выпалила я, быстро подлетая к брату, заключая его в объятья и, задрав голову, критично рассматривая лицо. Н-да, что-то не похоже, чтобы он хоть чуть-чуть изменился. Даже внешне, разве что немного старше выглядит. А так все то же спокойное невыразительное лицо, достаточно длинные, кончиками лежащие на плечах, фиолетовые волосы, впрочем, много светлее моих, и глаза по-прежнему спокойные, неяркие, однако тоже голубые, гораздо бледнее моих. Вообще-то мы даже были бы похожи, если бы не черты лица. У меня более тонкие, как у матери, в то время как у отца и всех его родственников они достаточно крупные. В общем, все сходство между нами только в цветах и заключается. – Здорово, мелкая, – рассеянно протянул он, покровительственно положив руку мне на голову. Я немедленно отстранилась, досадливо скидывая конечность. Вообще-то не такая уж теперь и мелкая. Это во времена академии я завистливо взирала на весь мир с высоты метра пятидесяти, но, к счастью, с тех пор я весьма заметно вытянулась, что не может не радовать. – Вечно ты всю радость испортишь, – мрачно буркнула я, недовольно покосившись на него. – Я тут радуюсь весь день, что с братом, наконец, увижусь, а он стоит с кислой физиономией и обзывается. – Это ты сейчас пыталась отрицать, что и до плеча мне не дотягиваешь? – ничуть не устыдившись, сказал он, достаточно безразлично взирая на меня. Эх, и правда, никаких перемен: как не умел вести себя нормально, так и не научился. Ну и ладно. Горбатого только могила исправит. – Ну тебя! – отмахнулась я Закончив с приветствиями, мы прошли на территорию. – Как вышло, что родители не знают, что ты тут? – поинтересовался Хансей. – Ага, – достаточно беспечно пожала плечами я. – Я сказала, что нашла хорошую работу, а где – это уже мое дело. – Они не обрадуются, если узнают, – себе под нос хмыкнул брат. – Скорее, когда узнают, – неохотно поправила я. – Но, надеюсь, к тому времени я осяду здесь достаточно прочно, чтобы их недовольство уже ничего не значило. – Думаешь сможешь? – Откровенно критический взгляд меня несколько задел, но, к сожалению, возможности заявить, что мне это как два пальца об асфальт, не было. Кроме того мне довольно резко вспомнилось, сколько уже прошло времени, после чего я заметно поникла. Ведь учитывая, как дела обстоят сейчас… – Рил! – Я даже вздрогнула от вроде и несильно, но неожиданно повышенного голоса, подняв вопросительный взгляд. – Извини, задумалась. Что ты говорил? – переспросила я, в невесть какой раз выдав себе мысленную разнарядку об этом не думать. – Я спрашиваю, как у тебя дела. Но, судя по твоему виду, все не слишком-то хорошо, – неохотно повторил Хансей. – Именно, – подтвердила я. – Если в двух словах, то у меня большие проблемы с работой. – А если не в двух? – О, ну тогда… – устало вздохнув, я неохотно принялась рассказывать обо всех своих карьерных злоключениях, начиная с самого-самого начала, но опустив последние. – … Утешает только то, что хоть взаимоотношения наладились, – завершила я свое повествование. Надо сказать, что выслушав, пусть и из собственных уст, как я провела прошедшие месяцы, я почувствовала себя жуткой халтурщицей. Могла бы за это время куда больше сделать. Во всяком случае, однозначно можно было уже написать хоть пару песен Саотоме. Просто надо было взяться за это параллельно с песнями тому сморчку, но нет, я же решила все делать по очереди! Вот и сделала. Да и с театром уже давно можно было разобраться, а-то я ведь так ничего и не придумала. И, кстати, все по той же причине. Решила, что сначала музыка, а потом уж это. Даже не удивлюсь, если, когда я разберусь с музыкой, точно такая же проблема встанет со спектаклем Каваками-сенсей. Эх, интересно, хоть когда-нибудь у меня в жизни будет все размеренно и спокойно?.. – Наладились? – заинтересовался Хансей. Пожав плечами и решив, что ничего особо секретного, по крайней мере, от брата в этом нет, я в общих чертах поведала о ссоре с Ранмару и о том, что сначала мне было совершенно не до общения с кем-либо. Кстати, если задуматься, то у меня и сейчас не слишком-то много на это времени. А еще я напомнила брату, что сегодня ему лучше ничего не натворить, как он обычно умеет. За беседой мы дошли до здания общежития, заходить в которое, впрочем, в мои планы не входило. Потому что хоть я и попросила всех вести себя прилично, но лучше лишний раз никого не напрягать. Да и себе проблем не искать. Поэтому я свернула на дорогу, ведущую к моей скамеечке. Однако, по закону бутерброда, именно оттуда шел Куросаки. Выдохнув, я пришла к единственно верному выводу: поздороваться и быстренько пойти дальше. Потому что уж слишком наивно было бы полагать, что в длительном диалоге Ранмару, пусть даже и по чистой случайности, не сказанет чего-нибудь не вяжущегося с понятием вежливости. Но и тут все не прошло так гладко, как хотелось бы. Вернее, совсем не прошло. Моя натянутая жизнерадостность благополучно разбилась о раздражение певца, явственно сквозящее в поведении. – Объясни мне, почему у меня спрашивают, как у тебя дела с музыкой? – после вскользь брошенного приветствия возмущенно осведомился Куросаки, сверля меня недовольным взглядом сверху вниз. На Хансея он внимания не обратил вообще, и я даже не знаю, радоваться этому или же, наоборот, выть в голос. Но что-то из этого мне еще определенно придется сделать. А вот что касается вопроса – самой бы знать. Хотя… ой. Все-таки надо следить за тем, что говорю. Мне и в голову не могло прийти, что Ринго буквально поймет мои слова о том, что про процесс написания мною музыки можно спросить у Ранмару. Кстати, если дело только в этом, то как-то уж слишком раздраженно он выглядит. – Да так, ляпнула я кое-что в свое время, – осторожно ответила я. – А что случилось? – решила на всякий пожарный уточнить я. – Ринго спрашивал, – сообщил певец. – А еще просил передать, чтобы ты до обеда зашла к Саотоме. Как будто мне делать больше нечего, как тебя искать, – уже себе под нос буркнул он. И, правда, лучше бы не искал. О том, что мне совершенно не хотелось попадаться на глаза президенту, думаю, можно даже не говорить, ведь у меня, черт возьми, по прежнему ни одной песни. И вообще, почему именно в день, когда я решила дать себе отдохнуть от работы, она меня преследует? И… Ах да, вот еще что надо сделать. – Хорошо, – мимоходом бросила я, стараясь не зацикливаться на том, что будет, когда я дойду до кабинета президента. – Кстати, это, – я указала на родственника, – мой брат Кисагеру Хансей. А это, – теперь на певца, - Куросаки Ранмару, друг. Первый из представленных наметил кивок головой, второй просто смерил брата взглядом. Ладно, черт бы с этим. К Саотоме пойду как можно позже это точно. До обеда, говорите? Видимо, после на меня времени не будет. Ну и замечательно, приду в последние минуты, ничего он мне за это время страшного сказать не успеет. А можно даже и припоздать чуть-чуть. И в данном случае я даже готова забыть, что ненавижу опаздывать! Так, пока у меня есть время, надо бы придумать, куда пристроить брата, пока я буду у президента. Что ж, это можно сделать и параллельно с разговором. – Ладно, пошли, – кивнула я Хансею, собираясь приступить к исполнению своего нехитрого плана. – Тебе же нужно к президенту, – хмыкнул брат, что вызвало у меня легкое удивление. Ему-то какая разница? – Время еще есть: потом зайду, – насколько возможно беспечно отмахнулась я, а внутри натянулась струна напряжения. Не к добру. – Потом ты увлечешься и забудешь, – мягко, но весьма явственно уперся брат. – Если и забуду, никуда он от меня не денется. Позже загляну, – продолжила отнекиваться я. – Нет уж, иди сейчас, – вклинился Куросаки. – Я не собираюсь второй раз тебя искать. И, когда пойдешь, не забудь сказать, чтобы ко мне с этим больше не подходили. А это уже просто заговор! Они издеваются, что ли? Неужели так сложно вспомнить, что я не отличаюсь безалаберностью, и понять, что раз отказываюсь, значит, на то есть причины? Им-то легко судить, а что я президенту должна буду сказать? «Ну, знаете, я ничего не написала, и, когда напишу, не знаю. В общем, посидите тут, подождите, пока я из себя что-то приличное выжму»? Нет уж, ребятки, так дело не пойдет! Вот с мыслями соберусь, и пойду. – Я сама разберусь, когда и куда мне идти, – даже несколько обозлившись, окрысилась я. – Тем более, если это касается моей работы. – Тебе так сложно сходить? – скептично осведомился Ранмару, склонив голову набок. – Нет. Просто… – запнулась я. И что сказать? Я не желаю, чтобы кто-то знал, что я не в состоянии написать несчастную песню. Это вообще лучше никому не знать. Такое позорище… В любом случае, что мне сейчас сказать? Что я… я… Черт! Да нечего сказать. Такому глупому поведению просто невозможно придумать внятное оправдание! Нужно либо рассказывать правду, либо вообще молчать. Нет, должно же быть хоть что-то. Можно не очень умное, лишь бы только могло сойти за причину не идти… Ну же… Под двумя вопросительными взглядами мыслительные процессы шли все медленнее и медленнее, норовя и вовсе сойти на нет. Ладно, спокойно. Пойдем от противного. Если все-таки объяснить, в чем дело… Ха-ха, да, Рил, давай, скажи, что ты уже несколько месяцев не можешь написать несчастную песню! Да, сообщи об этом всему миру. Можешь еще выйти на центральную улицу и заорать: «Эй, я Фуюцуки Рил! Знаете, а я не могу писать музыку!» Действительно, как же еще посмачнее опозориться? Ах да, можно еще сказать, что я сбежала от родителей. Черт, не жизнь, а сплошной каламбур. А еще я просто боюсь и стыжусь говорить об этом. Даже с людьми, которым, вроде, доверяю. Вроде… Отлично, еще один пункт в толстую кипу того, с чем мне рано или поздно придется разбираться. Как же я от всего этого устала. Ну, почему в виде исключения хоть что-то не может пройти спокойно, гладко и без происшествий?.. – Так что? – устав ждать от меня продолжения фразы, поторопил брат. – Ничего. Потом с президентом разберусь, – мрачно буркнула я, очень желая поскорее замять тему. – И чего ты так не хочешь к нему идти? Неужели так ничего и не написала? – задал вопрос Куросаки, который я уже давно подсознательно ждала. Натянувшаяся внутри струна напряглась до предела и резко оборвалась. Все, договорилась. – Нет, не в этом дело! – фраза вырвалась еще раньше, чем я как следует ее обдумала. Зато, сделав это, я с горечью признала, что, можно сказать, слила себя с головой. Хотя, кажется, есть еще шанс выкрутиться. Главное успокоиться и постараться это изобразить. – Я просто не хочу к нему сейчас идти. Впрочем, если это так необходимо, – пожалуйста. Стараясь ничем не выдать подступающую панику, я развернулась и мерным шагом двинулась в сторону здания. Надеюсь, я не прогадала, приняв такое решение. Но если подумать, то вроде все правильно. Из двух зол выбрано меньшее. Ведь от разговора с Саотоме все равно не отвертеться. Рано или поздно придется сказать ему, что я… пока не в состоянии оправдать его ожидания. А вот от остальных это вполне можно скрыть. Так что, буду надеяться, моему странному поведению они значения не придадут. Хотя… За Хансея точно можно не волноваться, а Ранмару… Ну, либо скоро выкинет из головы, либо, если я не прекращу чудить, заставит рассказать, в чем дело. Ох. Ладно, не думаю, что до этого дойдет. За своими тягостными раздумьями до кабинета президента я добралась подозрительно быстро, замерев перед дверью. И только стоящие сзади парни, последовавшие за мной, заставили выкинуть из головы все мысли в духе «а может не надо…» и постучать в дверь. Выдохнув напоследок, я дернула за ручку и вошла. Запоздало скользнула мысль, что не стоило оставлять Хансея и Ранмару наедине, но она быстра была погребена под мыслями более насущными, посвященными разговору с президентом. – О, Фуюцуки-сан! – развернувшись в кресле, протянул мужчина, нехорошо сверкнув очками. Меня передернуло уже от тона. – Рад, что вы не заставили себя ждать. «Старалась», – чуть было машинально не ляпнула я. К счастью, вовремя опомнилась. – Тем не менее, – теперь его тон стал загадочно-угрожающим, еще больше мешая мне поддерживать и без того шаткое внешнее спокойствие, – я бы очень хотел узнать, что вы можете мне сообщить о песнях для Quartet Night. Ну что ж, вот и все. Отговорки не придуманы, оправданий нет. – Я ничего не написала, – на выдохе произнесла я, опустив голову и изучая ворс ковра. Так, тихо, теперь должно пойти проще. – Вернее сказать, меня не устраивает качество того, что я написала, поэтому не могу предложить вам ни одной песни. – Фуюцуки-сан, – вкрадчиво произнес Саотоме, поправив очки, – время, что я вам дал, давно уже вышло. Вам не кажется, что вы злоупотребляете моим терпением? – Я знаю. И меня это не устраивает так же, как и вас. Но дайте мне еще немного времени, я что-нибудь придумаю! – не удержавшись, сорвалась я. – Или… – голос дрогнул, предательски захрипев, – если я пойму, что не способна написать подходящих песен, то и сама не задержусь здесь ни на минуту, можете не сомневаться, – к концу фразы, в голосе прорезались стальные нотки, а из головы резко вы летели все мысли. Я… сказала, что уйду? Глубокий вдох. Правильно: если не могу писать музыку, то мне здесь делать нечего. Это было бы как минимум глупо. Зато теперь все точки над «i» расставлены. Развернувшись на каблуках, я уверенно отправилась к двери. А вслед прилетела фраза Саотоме: – Это ваши слова, Фуюцуки-сан.