Композиторство в теории и практике

Несмотря на то, что при виде своей писанины я всерьез начинала сомневаться, трезва ли я была в процессе написания, собой я была чертовски довольна. Но, честное слово, таких грязных листов я в жизни в руках не держала: ноты наползали одна на другую, наклонялись под самыми немыслимыми углами, кое-где вообще превращались в неразличимый набор закорючек, – так что угадать, что же там было написано, не смог бы и профессиональный дешифровщик, но все это меркло и бледнело, смятое не покидающей меня эйфорией. Затолкав гитару в чехол, я, прижимая к груди заветную тетрадочку, едва ли не вприпрыжку понеслась к зданию. Трудовой энтузиазм и не думал меня оставлять, поэтому я намеревалась утопить сонливость в кофе и усесться за пианино, причесывая пока еще достаточно абстрактную мелодию и делая из нее собственно песню. Мою радость не омрачило ни то, что, поднимаясь по ступеням крыльца, я трижды споткнулась, ни даже то, что, влетев в здание, я за первым же поворотом впечалась в кого-то, особенно учитывая, что этим кем-то оказался Ранмару, рядом с которым шел Рейджи, а чуть сзади я мельком отметила голубую шевелюру Миказе. Нисколько не растерявшись, засияв еще более лучезарной улыбкой, чем до этого, я безалаберно чмокнула Куросаки в щеку. – Я тебя обожаю, – доверительно сообщила я, после чего, оставив переваривать сие заявление, понеслась дальше по своим делам. Интересно: он сам-то понял, насколько дельную мысль мне подсказал? Влетев в комнату и бросив гитару на кровать, я для пущей бодрости умылась холодной водой и лишь после этого отправилась дальше. Запасшись сразу двумя стаканчиками кофе, неприятно обжигающими пальцы, и зажав тетрадь подмышкой, я добралась до облюбованной мною аудитории и, устроившись за инструментом, наконец, приступила к столь ответственному занятию.

* * *

К сожалению, посвятить доведению песни до ума столько времени, сколько требовалось, я не смогла, ибо даже, несмотря на кофе, бессонная ночь давала о себе знать. Посему где-то перед обедом я уговорила себя свернуть бурную деятельность и отправилась предаваться вполне заслуженному сну. Проснулась я рано. Рано утром. Нет, я, конечно, ожидала, что просплю долго, но не настолько же! Впрочем, переживать по этому поводу было уже однозначно поздно, поэтому, дабы мой ранний подъем не пропал зря, я, не вылезая из постели, кое-как дотянулась до нотной тетради и карандаша и принялась на свежую голову изучать, что же там насочиняла. Надо признать, от начальной версии мелодия отличалась не слабо: где-то мне удалось расшифровать свои закорючки, где-то я подобрала части заново, а где-то попросту вычеркнула по немалому такому куску. Именно поэтому будущая песня выглядела пока еще крайне непритязательно, так что я решила переписать все начисто. После этого мелодия волшебным образом сократилась в половину, но, к счастью, не перестала мне нравиться. Нет, я, конечно, не могу сказать, что это – именно то, чего мне хотелось, но, по крайней мере, глядя на нее, у меня не возникало желания незамедлительно упокоить ее в мусорке. Данное наблюдение еще больше подняло мое и без того неплохое с утра настроение, посему я отложила тетрадь и, какое-то время повалявшись, отправилась приводить себя в порядок. Времени до завтрака было ой как немало, будить Харуку мне совершенно не хотелось, а просто сидеть на месте быстро наскучило. В таких случаях я искренне жалею, что, в отличие от многих представительниц слабого пола, не умею часами вертеться перед зеркалом, разглядывая себя любимую. Так или иначе, все это заставило меня беззвучно выскользнуть из комнаты и искать себе занятие, шатаясь по коридорам. Никаких конкретных идей у меня пока не было. Конечно, мне, наверно, стоило бы снова заняться песней, но я справедливо рассудила, что разрозненно извлекаемые из фортепиано звуки – не самый приятный будильник, а гитары мне пока хватило. Протаптывать полы неспешным шагом я могла бы долго, но, на счастье, а может и наоборот, это мне не удалось. Причина была проста: шествуя мимо очередного кабинета, я услышала музыку. Кто-то намеренно тихо, явно, чтобы никого не потревожить, играл на чем-то струнно-смычковом. Увы, но из-за того, что тихие звуки через закрытую дверь пролетали с трудом, определить, на чем именно, я затруднялась. Любопытно: кто это у нас тут ранняя пташка? Впрочем, прежде чем эта мысль была додумана, я без тени сомнения взялась за ручку, тихонько приоткрыла дверь и прошмыгнула внутрь. Возле окна, боком ко мне с истинно королевской грацией восседал Камю, играя на виолончели. Должна признать, столь одухотворенно-возвышенному выражению лица стоило лишь позавидовать. Хоть картину с него пиши. Обратить на меня внимание он не счел нужным, хотя искренне сомневаюсь, что мое появление осталось незамеченным. Из этого я сделала закономерный вывод, что послушать мне никто не запрещает, и аккуратно пристроилась в одном из стоящих в аудитории кресел, вслушиваясь в переливы мелодии. Узнать какое-либо классическое произведение мне не удалось. Конечно, не скажу, что я великий знаток этюдов для виолончели, но для всех людей, чем бы они ни занимались, характерен определенный стиль, а этот мне был неизвестен. Отбросив эти сугубо бытовые размышления, я сосредоточилась на мелодии. Красивая. Писалась специально для сольного исполнения человеком в совершенстве владеющим этим инструментом. В комнате, залитой ярким утренним светом, проходящим через большие окна, она, танцуя, звучала очень органично, переливами мелодии не разрушая, а скорее подчеркивая царящую здесь тишину. На фоне неяркого раннего неба, покрытого полупрозрачным слоем невинно-нежных облачков, неспешно, как будто бы в такт мелодии, деревья переливались подхватываемой несильным ветром листвой, навевая какую-то эфемерно-возвышенную атмосферу. Музыка окончилась не резко, но неожиданно. Нота, должная перейти в следующую для продолжения сложной мелодии, постепенно затихла. Наваждение схлынуло вместе с ней, а поднятый на меня льдистый взгляд окончательно разрушил всю атмосферу, неприятно пригвоздив к креслу. Просто поразительно, как мне в жизни везет на людей, умеющих выразительно смотреть. – Что ты хотела? – весьма неприветливо поинтересовался певец. Мне стоило определенного труда не поерзать на месте. – Да ничего, – рассеянно пожала я плечами, – просто услышала игру и решила зайти. Граф неопределенно, однако явно неодобрительно хмыкнул. Я немного помолчала, но все-таки не утерпела: – А что это было за произведение? И чье? – Просто этюд моего предыдущего композитора, – коротко сообщил Камю, вскинув правую бровь. Этот жест в равной степени можно было списать на удивление и раздражение, но мне хотелось бы надеяться на первое. А вообще, это заявление породило во мне нечто близкое к ревности. Почему это те, кому музыку пишу… должна писать я, исполняют произведения других композиторов? Будь это произведение какого-нибудь классика, мне бы наверно было все равно, а вот именно такая ситуация неприятно щекотала самомнение. Хотя, прежде чем начинать всерьез злиться из-за этого, мне, пожалуй, стоит вспомнить, что я-то ничего подобного ни для кого из них не писала. Кстати. А ведь если подумать, то Саотоме не уточнял, что я должна написать песни именно для группы. Так почему бы мне не попробовать, для начала, написать по песне для каждого из певцов? Ведь это же наверняка даже проще будет. Хм… Нет, мне определенно нравится эта идея! – Слушай, а если бы я написала подобную музыку, ты бы сыграл? – заинтересованно поинтересовалась я, усмехнувшись. – Сначала напиши, – мрачно бросил Камю. – Пока у тебя это не очень получается. – А ты откуда знаешь? – озадачилась я. Ответом мне был невнятный хмык, который лично я растолковала «думай, как хочешь». После этого светловолосый снова взялся за смычок, а насколько я знала если он начал играть, то, пока не закончит произведение, на меня не отвлечется. Вообще-то, не могу сказать, что эту личность хорошо знаю, но уж эту черту сложно было не запомнить. Ладно, в любом случае, думаю, это было намеком, что мне здесь больше делать нечего. Покинув аудиторию, я еще некоторое время пошаталась по пустынным коридорам и мимоходом отметила, что все дороги ведут в Рим. Ну, в смысле к кофейному автомату. Рассеянно кивнув в знак приветствия тоже выползшему за дозой кофеина Миказе и получив свою, я решила вернуться к себе. Бесцельные шатания успели порядком наскучить, да и к тому же мне хотелось обдумать недавно посетившую меня идею, а думать на ходу я не люблю. Когда я вернулась в комнату, Нанами уже бодрствовала, ибо, как оказалось, своей прогулкой я весьма эффективно убила время. Что ж, тем лучше. Вскоре мы с Нанами совместно двинулись на завтрак, по пути перебрасываясь ленивыми фразами. Я как-то между делом отметила, что, похоже, девушка не злится на меня за мою относительно недавнюю несдержанность, но постаралась не заострять на этом внимание. Уж если она из-за этого не расстраивается, то мне точно не стоит. Завтрак прошел на удивление тихо и мирно. А вот после, не забыв захватить свою тетрадочку, я снова засела за свой кропотливый труд, параллельно рассуждая над пришедшей мне в голову идеей. То, что мне она определенно нравится, было понятно с самого начала, меня скорее волновала техническая сторона ее реализации. Например, для кого написать первым? Откинувшись на спинку стула и рассеянно уставившись в поток, я призадумалась. По-хорошему, начать стоит с того, что проще всего дается. Например… Но тут вместо примера в моей голове сама собой всплыла утренняя сцена. А все-таки, что там за предыдущий композитор? И вообще, что это была за фраза «Пока у тебя это не очень получается»? Намек, что из меня плохой композитор? Или, что, по крайней мере, хуже, чем тот загадочный «предыдущий»? Я досадливо взлохматила челку. Как же меня это раздражает. Может, на что-нибудь отвлечься, пока не отойду? А впрочем, если подумать, то почему бы мне с этого и не начать? Хмыкнув, я отправилась разживаться наглядными образцами. Музыка для виолончели, сидя за пианино, не пишется.

* * *

Ближе к вечеру, часам так к пяти, идея уже не казалась мне такой привлекательной. Не то чтобы у меня совсем ничего не получалось… Но, если я не ошибаюсь, в последний раз я еще в Академии писала произведение, в котором за основу мелодии взято что-то струнно-смычковое. Не могу сказать, что я не люблю эти инструменты, но сочинять музыку для инструмента, на котором я хотя бы умею играть мне точно куда проще! Пару раз меня даже посещала малодушная идея плюнуть на эту несчастную виолончель и написать более привычную для меня мелодию. Но я была бы не я, если бы так легко рассталась с этой идеей. Не может же ведь быть, чтобы у меня в итоге не получилось, так? Поэтому, спустя несколько часов мучений, переслушав в процессе добрый десяток различных этюдов, сюит и концертов самых разнообразных композиторов, я смогла получить то, что вполне могло бы сойти за основную мелодию. Превозмогая огромный соблазн на этом и закончить, я в очередной раз самозабвенно вслушалась в чем-то угодившую мне сюиту Баха, надеясь на озарение какой-нибудь свежей идеей. Ага, как же. Ладно, просто признаю, что сделать мелодию лучше, чем она есть сейчас, у меня вряд ли получится. Что ж, тогда попробуем хотя бы просто слегка причесать ее. Хватило меня еще где-то на полчаса. Ни сил, ни желания возиться уже не было, да и если подумать, то мне действительно лучше пока отдохнуть и вернуться к этому занятию попозже, на свежую голову. Единственное, что мне действительно бы пригодилось, это послушать, как результат моих трудов будет звучать в исполнении собственно инструмента. В конце концов, мне всегда лучше давалось сочинение музыки на слух. Вот только что-то мне подсказывает, что единственный, кто, насколько я знаю, умеет играть на этой злополучной виолончели, вряд ли захочет мне содействовать. Впрочем, не попробую – не узнаю, верно? Тяжко вздохнув, я поплелась разыскивать Камю с вялой надеждой на то, что у него будет хорошее настроение. Начать я решила с его комнаты и не прогадала. Хоть в чем-то. Криво усмехнувшись своим мыслям, я прослушала приближающиеся шаги и вскоре имела честь лицезреть владельца помещения собственной персоной. С чего бы мне… а, ладно. – Привет. Слушай, ты не мог бы мне немного помочь? – мягко улыбаясь, по возможности вежливо и дружелюбно поинтересовалась я. – Почему я? – не проявив ни малейших признаков удивления, неизменно холодно поинтересовался граф. – Потому что из всех, к кому я могу сейчас обратиться, ты единственный компетентный в интересующем меня вопросе, – вяло надеясь, что эта маленькая лесть, хоть и являющаяся правдой, мне хоть чуть-чуть поможет, произнесла я. Ответом мне послужила привычно приподнятая бровь. Ох, еще немного и я засяду писать книгу «Тысяча и одно значение поднятой брови». Ладно, предположим, это было приглашением к продолжению. – Я тут начала одну песню, и мне нужно, чтобы кто-нибудь это сыграл, – я приподняла исписанный лист, искренне надеясь, что он не станет придираться к моей вольной импровизации. Певец одарил бедный листик до того презрительным взглядом, что я, будь я умным листиком, мгновенно спряталась бы в чей-нибудь карман от греха подальше. – Я не собираюсь играть незаконченные произведения, – хмыкнул светловолосый. – Что-то еще? – Нет, но… – договорить я не успела, потому что перед моим носом не очень вежливо хлопнули дверью. Я мрачно прожгла взглядом деревянную поверхность (жаль, что это не возымело эффекта) и, не удержавшись, пару раз тюкнула по ней носком сапога. Мне было слишком жалко свою ногу, чтобы пинать всерьез, но хоть какая-то моральная компенсация. А вообще, нельзя таким вредным быть. Возьму вот, обижусь и… хм… и ничего не сделаю. Все равно если я пишу песни остальным, то и ему в итоге писать придется, а все остальное либо не в моих возможностях, либо ниже моего достоинства. Ну, в самом деле, не ставить же ему подножки или ведро с водой над дверью. Тяжко вздохнув, я отправилась, куда подальше от несговорчивой двери, прикидывая, есть ли у меня другие варианты. Разобраться с музыкой, разумеется, а не напакостить одной больно высокомерной личности. Может, кто-нибудь из Starish играет на виолончели, просто я не в курсе? Хотя вряд ли. У них там пианисты, скрипачи и все в этом духе. Эй, минутку! Мне же ведь не обязательно прямо идеальное исполнение. Мне бы просто примерно послушать, что у меня вышло. Нет, я, конечно, понимаю, что скрипка и виолончель – очень разные инструменты, но ведь можно же за неимением иных вариантов и скрипку послушать, верно? Кивнув своим мыслям, я бодрым шагом отправилась к комнате Миказе. Помнится, у него скрипачи были в подопечных. Криво усмехнувшись, я пару раз стукнула по двери, после чего заглянула внутрь. И даже все на месте. – Привет, можно я одолжу кого-нибудь играющего на скрипке? – ни к кому конкретно не обращаясь, поинтересовалась я. – А... – начал было блондин в шляпе. М… Курусу, да? Впрочем, неважно: раз есть уточняющие вопросы, значит, нет возражений. – Отлично, пошли, – улыбнулась я. Паренек переглянулся со своим соседом по комнате, тоже блондином, что забавно, озадаченно кивнул и направился за мной. Эх, все бы такими сговорчивыми были… Вполне благополучно сыграв в первый раз, мой вынужденный помощник согласился сыграть и во второй, а после того, как я кое-что поправила, и даже в третий. Мне даже стало интересно, с чего такая доброжелательность. Оказалось, все лучше, чем выполнять расписания Миказе. Кажется, у него там было что-то особо зверское в планах на вечер. Что ж, из двух зол и впрямь лучше выбирать меньшее. А вообще, надо сказать, что, по крайней мере, на скрипке мои труды звучали не так уж и плохо. А учитывая, что на основную мелодию еще наложатся пятнадцать слоев аккомпанемента и аранжировки, все и вовсе неплохо. Будучи вполне собой довольна, я даже не стала снова засаживаться за это дело после ужина, справедливо рассудив, что утро вечера мудренее.