Композиторство в теории и практике

В который раз игнорируя инстинкт самосохранения, я сидела на перилах балкона, свесив ноги. Так думается определенно лучше, да и вообще вдохновляет, а в качестве бесплатного бонуса идет еще и отличный вид. Думы же мои в кои-то веки были сугубо деловыми, а не посвящались какой-нибудь очередной глупости или решению проблем мирового масштаба. И касалась они музыки. Я пришла сюда, чтобы хорошенько обдумать обещанную Рейджи песню. А-то я так бодро и лихо заявила, что возьму и допишу, что аж самой неловко. К тому же, когда творческая эйфория схлынула, все и вовсе стало выглядеть менее радужно. Конечно, некоторые наработки у меня уже были, но, просмотрев их на свежую голову, я убедилась, что там еще работать и работать, прежде чем они превратятся хотя бы в подобие чего-то приличного. Еще больше я напряглась, когда в голове мимоходом проскочила мысль, что Рейджи – это не Камю. Он не станет придираться к каждой ерунде или воротить нос, если что-то не понравится, а это значит, что мне нужно будет самой очень щепетильно подойти к вопросу качества и убедиться, что песня выйдет действительно стоящей, а это как-то резко и неприятно увеличивает степень ответственности. Впрочем, это не отменяет того, что я хочу написать песню, которую Рейджи действительно захочется спеть. И не потому, что ее написала я, а потому, что она будет по-настоящему стоящей. Да и вообще для близкого друга хотелось бы написать что-то особенное, такое, что не просто подошло бы ему, но и отразило мое отношение и, пожалуй, степень благодарности за все, что он для меня делает. В конце концов, где бы я сейчас была без него? Моральная поддержка – это вам не всякие мелочи. Даже когда я не прошу о хоть какой-нибудь помощи, если нуждаюсь в ней, Рейджи неизменно будет рядом, непостижимым образом понимая, когда и как меня нужно поддержать. Очевидно, ни одна песня никогда не сможет вместить всей полноты чувств и благодарности, которых он заслуживает, но… что-то же я могу сделать. К тому же меня случайно осенило – прошло уже черт знает сколько лет с тех пор, как я в последний раз писала для него музыку, и это породило легкую эйфорию, которая пусть и немного, но путала мысли. И все же это просто великолепно! Сколько раз я думала о том, что хочу писать песни для своих друзей, и вот, наконец, у меня есть такая возможность… Нет, определенно надо поскорее написать эту песню. Я сама ужасно хочу увидеть, какой она получится. А еще узнать, на что я способна, когда по-настоящему выкладываюсь. – Фуюцуки! Я вздрогнула, судорожно схватившись руками за перила, на которых сидела, и, наверно, лишь благодаря этому не свалившись. – Какого черта?! – рыкнула я, обернувшись и нисколько не беспокоясь о том, на кого повышаю голос. Ужасно хотелось в самых красочных выражениях рассказать этому чокнутому о том, почему нельзя пугать людей в таких ситуациях. Только переборов это желание, я обратила внимание на то, кто, собственно, оказался виновником моего несостоявшегося падения. Недалеко от двери, ведущей на балкон, стоял Хюга, засунув руки в карманы штанов неизменного костюма. Я озадаченно приподняла брови. Но потом вспомнила, что мне положено злиться и, снова нахмурившись, перекинула ноги через ограду, вставая. – Что случилось? – уже менее агрессивно, но по-прежнему весьма неприветливо осведомилась я, скрестив руки на груди. А вообще, если на секунду забыть, что он заслуживает хорошего пинка под зад, то любопытно, что он тут вообще забыл. Не свежим же воздухом подышать вышел. Рюя тем временем окинул меня скептичным взглядом, из чего явно следовало, что извинений можно не ждать и, наконец, заговорил: – Президент хотел тебя видеть. – Я за него рада, – тихо пробурчала я себе под нос. Но вслух произнесла: – Хорошо, я сейчас к нему зайду. – Надеюсь, на этот раз ты сможешь сказать что-то более обнадеживающее, – бросил он. Я одарила его слегка озадаченным взглядом. – Мы все рассчитываем, что ты продолжишь сотрудничать с нашим агентством, – пояснил он, видя мой непонимающий вид. После этого я еще больше перестала что-либо понимать. – Я постараюсь, – тем не менее, уверенно кивнула я, надеясь сойти за умную. С каких пор это волнует кого-то кроме меня? Хюга кивнул и приподнял уголки губ в улыбке, очевидно, удовлетворившись моим ответом, а я поспешила прошмыгнуть мимо него к выходу и двинуться к президенту. На сей раз визит к нему, к счастью, не казался трагедией мирового масштаба, хотя определенные опасения у меня все же имелись. Впрочем, пока слова Рюи озадачивали меня куда сильнее, чем это. Наверно, мне не стоит так уж удивляться тому, что и он, и, скорее всего, Ринго уже в курсе. Но как-то это напрягает. А еще это сомнительное участие в голосе… Вот уж кого все это точно никоим боком не касается. На самом деле мы с Хюгой пересекались достаточно редко, да и не сказать, чтобы после знакомства у нас остались теплые впечатления друг о друге. Помнится, впервые я его увидела, когда однажды, еще в академии, к нам на урок пришел не учитель, а бывшие тогда на магистратуре Хюга и Ринго, которые должны были провести занятие. И помнится, сделать это блестяще у них не вышло… Я криво усмехнулась. Н-да, головы-то тогда у всех были буйные. Да и не только головы. Потом мы встречались еще несколько раз, но в итоге все свелось к вежливым приветствиям и чему-то вроде взаимоуважения. И вот в свете всего этого я не понимаю, почему это его вообще хоть сколько-то волнует… За всеми этими мыслями я добрела до кабинета президента и, пару раз стукнув костяшками по двери, заглянула внутрь. Кресло у стола было повернуто спинкой, и это значило лишь одно: сейчас оно резко развернется и начнется… – Рад Вас видеть, Фуюцуки-сан! – вот именно это и должно было начаться. Ох… – Надеюсь, на этот раз у вас есть для меня хорошие новости! Я передернула плечами, подавив желание шагнуть обратно, плотно закрыть дверь и слинять в закат. – Да, можно и так сказать, – как можно спокойнее кивнула я. – Я написала несколько песен и у меня еще есть некоторые наброски. А сейчас я занимаюсь написанием песен для каждого из певцов… – закончить сей небольшой доклад мне не дали. – Минуточку! – вскочив, уперевшись одной ногой в стол и подавшись вперед настолько, что едва ли не дотягивался до меня, – хотя я предусмотрительно стояла в метре от стола! – Саотоме выразительно помахал пальцем. – Кажется, мы друг друга не поняли! В ближайшее время я хочу видеть от Вас песни для Quartet Night и как можно больше! Интересно, а он не забыл, случаем, спросить у них самих – собираются ли они петь в группе? Может я что-то и пропустила, но, кажется, большая часть певцов была не слишком-то рада совместной деятельности. Да и вся эта суета… Чует мое сердце, наш дорогой президент опять задумал одну из своих интрижек, а добром это по определению кончиться не может. – В ближайшее время? – решила уточнить я, прикидывая, насколько мне придется пересмотреть планы, и понять, чего ждать в случае успешного выполнения работы. – Именно! У меня большие планы на эту группу, а ваши песни принесут им успех! – воодушевленно объявил Саотоме, исполнив пару пируэтов. Я выдохнула и кивнула. – Хорошо, я скоро все сделаю. Но сперва закончу сольные песни. Покидая кабинет президента, я пребывала в редкой задумчивости. Он определенно задумал нечто до жути фееричное. Однако «большие планы» могут означать что угодно, и не факт, что это самое нам – мне и певцам понравится. Зная вездесущего Саотоме, я почти уверена, что он в курсе о нежелании большинства петь в группе. И если при этом он требует от меня песни, значит, он просто уверен, что сможет заставить их это сделать. Впрочем, еще больше меня волнует то, какая роль во всем этом отводится мне. Говоря про мои песни, он мог иметь в виду как то, что моя музыка будет на «ура» воспринята публикой, так и то, что собирается сыграть на моем имени, что было бы весьма нежелательно. Я предупреждала его, что мои родители, скорее всего, отрицательно оценят мое с ним сотрудничество, а он знает о них достаточно, чтобы понимать – с ними шутить рискованно. Что, однако же, вовсе не значит, что он не воспользуется этим вариантом. Ох, боюсь даже представить, чем мне могут обойтись его сумасбродные идеи! Впрочем, пока об этом наверно рано беспокоиться. Вздохнув, я отправилась в комнату за тетрадью, потом за кофе, дабы несколько освежить голову и избавиться от нежелательных мыслей, а после вернулась к музыке. К песне для Рейджи, если быть точнее. Саотоме, думается мне, может и подождать, тем более если отвлекусь на что-то другое, то весь настрой нужно будет по крупицам собирать заново. С комфортом обустроившись в облюбованной мною ранее аудитории, я напоследок бросила взгляд в окно, рассматривая мельтешение сочно-зеленой листвы, и сосредоточилась на инструменте. Сперва наиграла уже имеющееся, после чего принялась, вдумчиво нажимая на клавиши, улучшать кажущиеся мне неудачными места и дополнять мелодию, менять ее так, чтобы она отвечала вкусам того, для кого я ее пишу. Увлекшись, я совершенно не замечала хода времени до тех пор, пока сзади не скрипнула дверь. Я мельком подняла взгляд, попытавшись понять, кто это, по мутному отражению в полированной поверхности пианино. Почти беззвучно хмыкнув, я, однако же, не стала прерываться и доиграла уже придуманную часть. – Между прочим, подслушивать не хорошо, – закончив, заметила я. Оторвавшись от инструмента, я, посмеиваясь, обернулась. – Мне было интересно, – признался Рейджи, уже успевший с комфортом устроиться в одном из кресел. – Любопытной Варваре… – назидательно заметила я, не став договаривать. А что, если бы за прошедшие годы у меня выработался распространенный комплекс на нежелание показывать незаконченную работу? Вот почему он был так уверен, что я по-прежнему спокойно к этому отношусь, м? Совсем я, что ли, безнадежна… Кстати! Конечно, невелика вероятность, что Котобуки что-то известно о планах президента, но вдруг. – Слушай, – я оседлала стул наоборот, сложив руки на спинке; улыбка потихоньку сползла с лица, – ты случайно ничего не знаешь о планах Саотоме насчет Quartet Night? – недовольно хмурясь, прямо спросила я. В голову снова полезли не самые веселые мысли. – Планах? – вскинул брови певец. Н-да, видимо, тупик. Черт. – Угу. Я сегодня была у него, – решила поделиться я. – И он сказал, что мне нужно сосредоточиться на песнях именно для группы, потому что у него какие-то планы. А когда в его планах не было каких-нибудь каверзных аспектов?.. – Нам он ничего не говорил, – пожал плечами Рейджи. – Но, – оживился, – может, это не так уж и плохо? Я был бы не против, если бы мы все всерьез взялись за группу! – Я бы, наверно, тоже, но вот остальные… – по-прежнему нерадостно вздохнула я. – Помнишь, когда я только приехала, Ранмару сказал: «Мы даже не группа…»? – Да, помню, – кивнул Котобуки, потом снова просиял: – Ну, можно у них спросить… Я криво усмехнулась, представив это. Но затем призадумалась. Если как-нибудь аккуратненько, то, может, и получится. Другой вопрос в том, что нам это даст. Если президент задумал объединить их в группу, то чье-либо несогласие его не остановит. Гораздо важнее – насколько болезненно это пройдет, потому что заставлять он умеет, а вот с деликатностью обычно не дружит. И поэтому все может выйти крайне неприятным образом… Ох, и почему об этом думаю я? Мое дело ведь просто писать песни. Вот только попробуй напиши что-нибудь хорошее, когда понимаешь, что с немалой вероятностью тебе за это настучат по голове, и причем вполне заслуженно, если подумать. Уж черт с ними – с Миказе и Камю. Но вот Ранмару так просто на это не согласится, и, вынуждена признать, у него на то есть все основания. Знай я хотя бы, какое место занимаю в планах Саотоме, то можно было бы попробовать что-то придумать. Но что-либо делать вот так, наугад, уж больно необдуманно. Да и вообще не нравится мне все это. Как бы дело снова не кончилось грандиозной ссорой… – Да ладно, ну его, – тряхнув головой, я снова натянула улыбку. – Пусть президент сам разбирается. А я все равно не начну ничего писать, пока не закончу сольные песни. Кстати, если ты все время будешь подслушивать, то в итоге будет неинтересно! К своему стыду, я очень быстро сдалась на уговоры и продолжила сочинять песню при Рейджи. Если честно, я искренне сомневаюсь, что сидеть и смотреть, как я стучу по клавишам многострадального инструмента так уж интересно. Однако Котобуки не выказывал ни малейшего неудовольствия и не делал попыток удалиться по своим делам. В связи с этим на ужин мы двинулись бодрым дуэтом, оживленно обсуждая сочиняемую песню и посмеиваясь над периодически отпускаемыми шутками. К теме группы мы больше не возвращались, что весьма хорошо, однако и совсем уж выкинуть ее из головы у меня не получалось. За ужином я то и дело бросала то на одного, то на другого певца оценивающие взгляды, прикидывая, как бы они отреагировали, или с какой стороны подступиться, чтобы спросить. Если учитывать тот факт, что Саотоме попросил меня написать песни для Квартета быстро, то невольно напрашивается мысль, что он планирует начать что-то предпринимать в ближайшее время. И особенно меня напрягает тот факт, что, когда он донесет эту светлую мысль до певцов, мне в любом случае придется встать либо на его сторону, либо на сторону отрицающих эту идею. Но тогда появится закономерный вопрос – какого черта я вообще пишу песни, рассчитанные на четверых исполнителей. В любом случае это будет шумный и некрасивый скандал, и по-любому от какой-то из сторон мне прилетит по голове. И все это мне ужасно не нравится. Я уже даже всерьез начала жалеть, что не стала сразу выпытывать у Саотоме все подробности. Утешала только мысль, что он вряд ли бы что-то рассказал, потому что если бы он хотел, то я бы уже все знала. К счастью, окончательно утонуть в нерадостных рассуждениях мне не дали, ибо, как только первый голод был утолен, Рейджи принялся оживленно рассказывать о том, что я пишу для него песню, под конец помпезно выдав, что она будет шедевром. Я несколько засмущалась, однако, дабы не портить атмосферу, больше в шутку заявила, что если он не прекратит все время меня отвлекать, я не то что шедевра – вообще ничего не напишу… Продолжался диалог на эту тему до тех самых пор пока я не доела и не ретировалась под предлогом того, что «шедевр» сам себя не напишет. Последующие несколько дней я посветила этой песне, старательно выверяя каждую ноту и успев почти полностью перекроить мелодию в навязчивом стремлении сделать ее как можно лучше. Котобуки я стала откровенно гонять, ибо его регулярное присутствие начало всерьез действовать на нервы. Вот если бы он просто сидел и слушал, то я бы не возражала. Меня бы даже устроило, если бы он через каждые пять минут говорил, что ему что-то не нравится и требовал переделать. Но, когда я начинала менять какие-то части, нещадно стирая их из тетради, а певец – заверять, что все и так хорошо, я начинала потихоньку закипать. В итоге, придя в настоящее бешенство, я заявила, что если он сейчас же не найдет себе другого занятия, то вообще ничего не получит. Ну а шутка ли? Я тут стараюсь, как могу, а он сидит и смеется под руку, доказывая, что и какая-то ерунда сойдет. Кто тут композитор, в конце концов?!.. После этого, когда я отползала от инструмента, дабы поесть или по любой другой причине, пересекаясь с Рейджи, мы устраивали больше шутливые перепалки с жалобами на то, что я жестокая и что он мне мешается. Это, наверно, могло бы продолжаться долго, потому что мы не испытывали от этого неудобств – скорее, развлекались, чем всерьез ссорились. А вот окружающих это, похоже, несколько допекало. Поэтому кончилось дело, когда однажды за обедом Ранмару, предварительно резко и громко поставив стакан на стол, крайне мрачно и недоброжелательно предложил нам отойти в сторонку, подраться и, наконец, успокоиться. Правда, выразился он иначе, что в совокупности с весьма выразительным взглядом сыграло свою роль, – мы послушно притихли, более к этому не возвращаясь. Как ни странно, но после этого работа у меня пошла несколько легче – результат начал устраивать меня в куда большей степени. Это не могло не радовать, так что, когда спустя дня четыре песня была написана и напоследок сыграна целиком, я удостоила Куросаки мысленной благодарностью, благоразумно решив не озвучивать ее. Не хватало еще, чтобы он решил делать так почаще. Польза пользой, а хамство выслушивать неприятно… Этим днем я так увлеклась песней в предвкушении ее скорого завершения, что напрочь забыла об обеде, да и на ужин опоздала, изрядно из-за этого проголодавшись. Поэтому, хотя аккуратно переписанная на украшенный росписью лист песня и была у меня, отдавать ее до трапезы я не стала, разумно рассудив, что она-то уже никуда не денется, а вот урчащий живот сам не уймется. Разве что недели через три, ввиду полной потери дееспособности остальным организмом… За такими жизнеутверждающими рассуждениями я набрала себе весьма внушительную порцию и устроилась за столом, в редких перерывах между поглощением пищи бросая на Рейджи хитрые взгляды и предвкушая реакцию. Ну а что? Я же старалась, да еще как! Доев вскоре после Котобуки, я с впечатляющей скоростью убрала за собой и почти бегом нагнала его у выхода из столовой. – Стоять! – окликнула я и торжественно извлекла вложенный в файл лист, благодаря этому даже сохранивший весьма презентабельный вид. – Держи. Певец, сперва явно удивившись, обернулся, но быстро понял, чего я от него хочу, и взял песню, тут же принявшись с интересом ее разглядывать. Я вся подобралась, ожидая вердикта с некоторым волнением. Не то чтобы я так уж в себе сомневалась, но после того, как Рейджи обозвал это шедевром, меня не покидало навязчивое чувство, что написать нечто, не отвечающее такой оценке, я просто не имею права, а точно понять, насколько удачна проделанная работа, мне никогда не удавалось. Наконец, по прошествии крайне мучительной минуты, Котобуки поднял голову, прикрыв глаза, наверно, мысленно напевая мелодию. Я напряглась еще сильнее, не зная: молча ждать или поинтересоваться, понравилась ли ему. – Ри, это великолепно! – наконец объявил он, резко подхватив меня и закружив. – Спасибо! Я радостно рассмеялась, наконец, расслабившись. Ура, похоже, получилось! – А ты чего ждал? – спустя полтора круга оказавшись снова на земле, все еще смеясь, весело поинтересовалась я. – Между прочим, ты все переделала, – снова всмотревшись в лист, заметил Котобуки и поднял на меня обличительный взгляд. Я ничуть не устыдилась. – Иначе было бы неинтересно. И вообще, если не устраивает, то могу забрать! – уперев руки в бока, фыркнула я, предпочтя сделать вид, что уже забыла про первую реакцию. Рейджи лишь рассмеялся, да и я вскоре тоже. Вот бы так все реагировали, когда я им музыку пишу! Мне даже захотелось пойти и написать ему еще одну песню. – Если вы будете так шуметь из-за всякой ерунды, то… – наверно, Куросаки хотел сказать что-то очень неприятное, но, видимо, Рейджи был слишком рад, чтобы слушать. – Да ладно тебе, Ран-Ран! – перебил он. Я оглянулась, с удивлением обнаружив весь «преподавательский» состав вышедшим из столовой и наблюдающим за этим. Ранмару был мрачнее грозовой тучи, что, впрочем, вызывало только желание сделать какую-нибудь откровенную глупость, которая вызвала бы еще больше раздражения. Миказе хранил неизменное спокойствие, разве что затаив легкую укоризну во взгляде. Камю почти незаметно ухмылялся чему-то своему, чего я явно никогда не пойму. Похоже, я слишком увлеклась своим счастьем и совершенно забыла обо всем, что происходит вокруг. Ну и ладно! – Если будешь все время ходить с такой кислой физиономией, быстро состаришься, – нравоучительно сообщила я Куросаки. Подозреваю, что в этот момент я сияла, как десяток начищенных медных тазов, так что звучало это либо крайне неубедительно, либо слишком издевательски. Но не беспокоиться же о таких мелочах, в самом деле!