Композиторство в теории и практике

Я по-прежнему продолжала ломать голову над тем, что делать с песней для Миказе. Долго и тщательно ковыряясь в себе, я смогла сделать всего два вывода, которые, однако, служили слабыми ориентирами в написании песни. Во-первых, песня, которую я напишу, должна выгодно подчеркнуть голос и стать для него хорошим фоном, а следовательно, быть достаточно ненавязчивой. И, во-вторых, надо написать что-то такое, что он сам бы захотел исполнять, да еще и так написать, чтобы в следующий раз совесть не позволяла игнорировать мои просьбы. И если второе больше мешало, чем помогало думать в нужную сторону, то за первое с грехом пополам можно зацепиться. Это я и попыталась выполнить, но в теоретическом аспекте не сильно преуспела. Единственное, что мне удалось точно решить, – это то, что за основу мелодии я планирую взять пианино. Хоть я уже успела успокоиться и перебеситься, какой-то неприятный осадок, отбивающий желание стараться, все же остался. Как от него избавиться, я не имела ни малейшего понятия, так что оставалось только сцепить зубы и действовать через «не хочу». Ну а попробуй что-нибудь сделать, когда за каждым приемом пищи смотришь и видишь, что все это вообще никому, кроме тебя, не нужно. Прежде чем усаживаться за инструмент, я собиралась хорошенько покопаться в архивах и переслушать как можно больше песен Миказе. Потому что, каким бы хорошим ни был мой слух, полностью запомнить звучание голоса человека, чье пение я слышу крайне редко, мне не под силу. А так потихоньку запомню, какие ноты и тональности будут наиболее выгодны, и попробую что-нибудь с ними придумать. Нужно же мне, в конце концов, хоть от чего-то оттолкнуться. Вот примерно с такими нерадостными мыслями, набрав целую охапку дисков, я отправилась искать аудиторию с хорошим проигрывателем, чтобы был слышен каждый звук. Конечно, можно было, как делают все цивилизованные люди, скинуть все необходимое на флешку и не мучиться, таская с собой гору пластика, но… лень, очевидно, вперед меня родилась. Так что, обложившись коробками, я с комфортом устроилась в кресле возле проигрывателя, наугад сунув в него первый попавшийся диск. Сама же взяла тетрадку и вооружилась карандашом, намереваясь записать все, что привлечет мое внимание. За первой песней последовала и вторая, и третья, и все остальные, а там пришел черед второго диска, третьего… Занятие оказалось затяжным и хлопотным. Уже спустя час я перестала обращать внимание на то, где кончается одна песня и начинается другая, а уж после второго диска голова гудела как чугунный колокол. Пришлось даже прерваться, выпить таблетку от головной боли и посидеть на свежем воздухе, пока она подействует. Возвращаться мне не хотелось от слова «совсем», и только лишь упрямое стремление доказать, что я все могу, заставило меня поднять себе настроение стаканом кофе и снова вернуться в злополучную аудиторию. Признаться честно, я уже всерьез сомневаюсь, кого же я все-таки пытаюсь убедить в своих способностях. Кажется, саму себя. Без какого бы то ни было воодушевления, я продолжила свое нудное занятие. Через силу переслушав все песни, я тоскливо осмотрела то, что было мною выписано, и принялась без особого интереса избавляться от повторов. Пока слушала, разбираться, что уже писала, а что нет, желания не было. Оно, в общем-то, и не появилось, но ведь мне в итоге все равно пришлось бы это сделать. Когда же все повторяющиеся ноты благополучно исчезли, а оставшиеся были переписаны стройными рядами, я с тоской поняла, что из этого и припева не скроить, потому что получилось их очень и очень мало. Пришлось, тихо проклиная эту идею и все с ней связанное, засаживаться за второй круг. Заодно приписала названия песен, из которых выдергивала части. В итоге выползла я только к ужину, злая и ненавидящая весь мир. Дослушать все вторично я не успела, но выписанного уже было вполне достаточно, чтобы что-то придумать, к тому же я записала еще несколько достаточно больших кусков мелодий, которые показались мне удачными. Вставлять их куда-либо я, разумеется, не собиралась, но почему бы ни взять как пример?.. После трапезы, немного подобрев, я намеревалась убрать все на места и посвятить вечер отдыху. Ибо незначительное улучшение настроения отнюдь не означало, что усталость испарилась, а я возлюбила весь мир и возжелала творить. Скорее у меня наступило состояние такой благостной опустошенности, когда понимаешь, что закончил жутко длинную и нудную работу, и уже даже наплевать, будет от этого польза или нет; главное – что доделала. Посему я вернулась в злополучную аудиторию, собрала все диски в не слишком-то аккуратную, но весьма высокую стопку, увенчала ее своей тетрадью и двинулась возвращать все на место. Передвигалась я почти боком, так как идти было неудобно – стопка в руках опасно покачивалась из стороны в сторону, а нерадостное предвкушение грядущего раскладывания каждого диска на то место, с которого я его взяла (а я, разумеется, уже забыла, что и откуда), и вовсе портило картину. В коридоре, впереди я случайно заметила еще одного человека. Сперва я добросовестно прожгла спину Миказе очень мрачным взглядом, от которого ему положено было рассыпаться пеплом, но потом где-то в глубине вяло протестующего против предстоящего занятия мозга что-то щелкнуло, и меня посетила воистину гениальная идея. Старательно держа стопку в руках, я спешно догнала певца и быстро впихнула ему в руки свою ношу. – Разложи, пожалуйста, все по местам. Буду очень признательна, – с самой очаровательной улыбкой, на которую только была способна, я похлопала его по плечу и, махнув рукой, в рекордные сроки скрылась за ближайшим углом, пока мне не успели возразить. Ну а что, пусть хоть какой-то посильный вклад внесет. Не одной же мне мучиться. И даже если не станет, а просто сложит эти несчастные диски на видном месте, виновата буду уже не я. Ну, или, по крайней мере, не я одна. Проворно влетев в свою комнату и тщательно прикрыв за собой дверь, я рухнула на кровать, глядя в потолок и предаваясь рассеянным думам о том, что жизнь иногда – просто редкостная гадость. Утро было каким-то медленным и рассеянным. Сначала я долго не могла выдернуть себя из кровати, потом так же долго собиралась, а потом безрезультатно искала свою тетрадь. И только облазив все мыслимые и немыслимые места, включая даже те, к которым я и вовсе не подходила, я засела вспоминать все, что вчера с ней делала. Долго думать не пришлось, ибо я весьма шустро сообразила, куда сделала ноги моя собственность. Видимо, я и правда вчера слишком устала, если, «отдавая» Миказе всю ту кипу пластика, не соизволила вспомнить про покоящуюся сверху тетрадь. Н-да… Немного порассуждав, я вполне логично заключила, что Аи не из тех, кто в отместку стал бы прятать полученное и потом злорадно любоваться тем, как я мучительно обшариваю все здание в поисках, а значит, можно просто прийти и с самым невинным видом попросить вернуть тетрадь. Главное – чтобы этот самый вид не вызывал никаких сомнений. А из-за того, что особого раскаяния я не испытываю и угрызения совести меня не тревожат, за это можно не переживать. По крайней мере, мне хотелось так думать. С относительной бодростью сбежав по ступенькам, я притормозила возле кофейного автомата, разжилась стаканчиком своей персональной эссенции жизни и, поглощая ее на ходу, двинулась возвращать свою собственность. Перед дверью я на какое-то время остановилась, склонив голову набок и рассеянно разглядывая, как плещется в стакане вполовину убавившийся напиток, но потом тряхнула головой и постучала. Заглянув внутрь, я, к своему тихому удовольствию, узрела в комнате всего одного и именно нужного мне человека. Бывают все же в жизни положительные моменты. На мое появление певец оторвался от ковыряния в компьютере и обернулся. Мне пришлось подавить желание кашлянуть, прежде чем начинать вещать. – Доброе утро. Я, кажется, вчера случайно всучила тебе свою тетрадь вместе с остальным, – жизнерадостно улыбаясь, невинно сообщила я, побарабанив пальцам по двери, за которую продолжала держаться. Не задавая лишних вопросов, Миказе кивнул, с обыденным видом выдвинул один из ящиков стола и извлек мою неизменно помятую и потрепанную тетрадь, за вид которой мне стало даже как-то стыдно. Недолго подержав тетрадь, рассматривая, словно мог увидеть что-то сквозь обложку, он протянул ее мне. – Спасибо, – выдавив из себя еще более лучезарную улыбку, что, впрочем, далось мне с определенным трудом, так как взгляд Аи располагал скорее к напеванию похоронного марша, я поспешила забрать свою злополучную собственность. От такого равнодушного бескорыстия где-то в глубине меня шевельнулось что-то, смутно похожее на раскаяние. Вдруг у него какие-то дела планировались на вечер. Да и не я одна, наверно, устаю… Стало как-то почти неловко. – Кстати, хоть вчера это и было маленькой местью за твой отказ петь, – дабы отогнать это неприятное чувство, беззаботно заявила я, – когда я допишу песню, ты все равно никуда не денешься. Подмигнув и напоследок одарив Аи еще более широкой улыбкой, я рыбкой скользнула за дверь. Веселое выражение мигом сползло с лица, и я даже как-то мимоходом отметила, что у меня щеки болят от чрезмерной улыбчивости. Тоскливо вздохнув, я сделала большой глоток кофе и поплелась к инструменту, надеясь, что сегодня все сложится более радужно. В конце концов, не может же полоса неудач быть вечной. Иногда и на моей улице должен переворачиваться фургон с конфетами. Теша себя этими мыслями, я зашла в свою любимую аудиторию и плюхнулась перед инструментом. Хотя голова была тяжелой и ничего не хотелось делать, я мужественно раскрыла тетрадь. Посмотрим, что я там вчера выписала и что на основе этого можно придумать. Пролистав, наконец, до нужной страницы, я мгновенно зацепилась взглядом за одну надпись, выпадающую из ровных рядов нот и названий. Удивленно вскинув брови, я мысленно отметила, что почерк явно не мой, к тому же надпись была сделана с большим отступом от последнего, что писала я, да и немного по диагонали. Меня же с детства вбитый перфекционизм заставлял писать строго ровно, в идеале по строчкам и с максимальной экономией места. Впрочем, я недолго терялась в догадках. Во-первых, моя тетрадь, кроме меня, побывала только у одного человека. Во-вторых, написанное подозрительно напоминает название песни, и, кажется, вчера я такую даже слушала. Правда, кроме нее, я прослушала еще кучу всего, так что вспомнить не вышло. Ладно… Подавив порыв снова наведаться к Миказе за объяснениями, мысленно чертыхаясь, я быстрым шагом, переходящим в бодрую трусцу, двинулась к себе в комнату. Одна только мысль о длиннющих стопках с дисками нагоняла на меня непередаваемую тоску, а потому я решила довериться интернету и им же и обойтись. В конце концов, когда ищешь что-то конкретное, так даже проще. И интуиция меня не обманула: нужная песня нашлась, равно как и минусовка к ней, и даже ноты. Однако только теперь я задумалась о том, что мне с этим делать. И вообще, что за дурацкие ребусы? Неужели нельзя было просто сказать? Нет, честное слово, я когда-нибудь точно прибью Миказе. Я не нанималась дешифровщиком, чтобы гадать, кто, чем и что хотел сказать! Мрачно побарабанив пальцами по ноутбуку, мысленно представляя, что я сделаю с Аи при следующей встрече, я таки принялась пытаться рассуждать логически. Открыв тетрадь, он увидел названия песен и небольшие куски мелодий и понял, что это. После этого в его чудной голове произошли некие неведомые мне мыслительные процессы, побудившие его написать название именно этой песни. Вопрос: что в середине? То есть, что он там себе надумал? Ладно, предположим, что он приблизительно догадался, зачем я все это выписывала. В таком случае единственная, имеющая смысл надпись, это совет, в какой песне мне ковыряться. Может, она ему больше всех нравится? Ну, в любом случае, писать название самой нелюбимой песни было бы бессмысленно, так что будем пользоваться. Не пропадать же добру… С такими рассуждениями я внимательно изучила ноты, потом, немного подумав, распечатала их и снова отправилась в аудиторию с намерением наконец засесть за работу. Это в который уже раз за последние дни?.. Устроившись за инструментом, я поставила на подставку для нот лист и тетрадь и с некоторой задумчивостью в них всмотрелась. Потом меня почему-то привлекло мельтешение листвы за окном. Было в нем что-то такое… полезное? Неожиданно из монотонно шелестящей листвы резко вылетели две птицы. И в этот момент меня как будто осенило. И где-то на задворках разума я почти услышала какую-то мелодию, маячащую там, кажется, уже некоторое время. Резко опустив взгляд на инструмент, я принялась осторожно перебирать клавиши, стараясь найти нужные звучания и не спугнуть идею. И из разрозненных звуков понемногу начала собираться целая мелодия, с такой же последовательной размеренностью, с какой шестеренки вращаются в часовом механизме. Словно случайно замеченное зрелище запустило в моем воображении процесс, отвечающий за написание музыки, который до этого все никак не хотел начинаться от моих собственных вялых пинков. А тем временем мысли проворно завертелись в нужном русле, вырисовывая целую канву идей. Можно ведь сделать так, как я только что видела: ненавязчивая и размеренная часть вместо шелеста листвы, а потом резкий акцент… Я возилась долго. Вероятно, даже слишком долго, так как, увлекшись, я упустила из виду все, что можно было упустить, и опомнилась лишь тогда, когда поняла, что света мне не хватает даже чтобы разглядеть тетрадь. С изрядным удовольствием потянувшись и хрустнув сцепленными в замок пальцами, я отправилась включать свет. Впрочем, даже теперь мои мысли продолжали вертеться вокруг песни, выстраивая целые матрицы того, что можно сделать дальше. Вернувшись за инструмент, я продолжила свое занятие с не меньшим энтузиазмом. В своем неожиданном порыве вдохновения я умудрилась полностью придумать мелодию и собрать ее в песню. Мне оставалось совсем немного почти механических корректировок, и, по дороге к себе думая об этом, я не переставала удивляться. Нет, мне, конечно, знакома теория, что светлые полосы сменяют темные, а темные – светлые и вообще все циклично, и, соответственно, казалось бы, нет ничего удивительного в том, что после некоторого творческого кризиса меня как прорвало, но… Практика показывает, что никакие творческие подъемы у меня не случаются по божьему велению: на них всегда находится причина. Пусть иногда совершенно бестолковая, но все же причина. И вот интересно, что же на сей раз могло так подтолкнуть меня, что даже в ежедневно наблюдаемой листве и вылетевших из нее птицах я нашла для себя источник вдохновения? Да еще настолько хороший, что я на весь день благополучно забыла обо всем, даже о безнадежно пустом желудке, не получившем сегодня ничего, кроме стаканчика кофе. Ну, в самом деле. Еще только вчера меня почти воротило от одной мысли о необходимости садиться за инструмент. Да и сегодня утром, если подумать, тоже. А потом ка-а-ак озарило. Хм, а в промежутке между первым и вторым я обнаружила эту дурацкую приписку в моей тетради. И только не говорите мне, что именно это на меня так подействовало! Ни за что не поверю, что столь ничтожное проявление участия способно настолько сильно на меня повлиять. Хотя, если подумать, даже на это едва ли стоило рассчитывать. Черт, а ведь, если прислушаться к себе, я и в самом деле благодарна Миказе. И даже почти без разницы, что он там сделал или просто хотел сделать, мне вполне достаточно того факта, что ему, по крайней мере, не все равно. Уже просто осознание этого, похоже, является для меня более чем достаточной причиной, чтобы выложиться на полную. Вот уж не ожидала, что буду так зависима от подобных факторов, ведь никогда не обращала на это внимания, а теперь вдруг… Кхм, многого же я о себе не знаю… Последнее я додумала в постели после завершения всех положенных вечерних процедур, а затем благополучно заснула. Несмотря на не пропадающее вдохновение, я еще несколько дней возилась с песней, чтобы наверняка сделать все, как надо, и смотреть на нее относительно свежим взглядом. Когда же весь мой труд, наконец, был завершен, а песня с привычной кропотливостью переписана на отдельный лист с размашистой росписью, я напоследок пристально просмотрела результат своих трудов и с неожиданным внутренним раздражением осознала, что выглядит он как-то… жалко? Да, пожалуй, именно так. Раскиданные по листу редкие ноты, складывающиеся в совершенно простую мелодию без изысков, собирающиеся в более плотные группы и сложные аккорды всего в нескольких местах, смотрелись просто до жути неубедительно. Однако в самой песне я была более чем уверена. К тому же я множество раз сыграла ее, и потому знала, что она звучит точно так, как должна звучать. За работой я много рассуждала о том, о чем думала в первый вечер: о том, как удивительно на меня влияет даже малейшее участие к моему труду. И вскоре я ясно осознала, что ни за что не позволю этому участию пропасть даром. Ведь, если Миказе решил почему-то написать название той несчастной песни, значит, считал, что я могу справиться и написать то, что ему понравится. И именно поэтому я старательно прикладывала усилия, чтобы не просто оправдать это ожидание, но и показать, что я не требую никаких пышных признаний своего мастерства, что за небезразличное отношение я могу и хочу выкладываться, делать даже много больше, чем нужно. И поэтому, играя эту песню, я ясно понимала, что она доносит то, что я хочу ею сказать. Но до сих пор я лишь слушала ее звучание при своем исполнении. А теперь, глядя на исписанный лист, я понимала, что в самом этом листе нет ничего. У меня получилась одна из тех песен, которые очень зависят от индивидуального исполнения. Те акценты, паузы, та манера, в которой ее проигрываю именно я, заставляют звучать ее так, как мне нужно, потому что все это я делаю интуитивно, следуя за своими чувствами и мыслями. У человека с иными эмоциями эта песня будет звучать совсем иначе. Не говоря уже о том, что заведомо скептично настроенный человек увидит детскую песенку, по которой можно учить играть новичков. Тоскливо вздохнув, я откинулась на спинку стула и задрала голову к потолку. Ну и что мне делать? Что-то я себе слабо представляю, как буду уговаривать Миказе пойти со мной. Даже если объясню, что и почему, а уж если не объясню… Эх. Но ведь не пропадать же стольким трудам! Певца я обнаружила сидящим на диване в одном из небольших залов и занимающимся своими делами. Честно стараясь не стучать каблуками, я неспешно, не особо, впрочем, скрываясь, направилась к нему, так удачно сидящему спиной. Несмотря на возникшую небольшую накладку, удовлетворение от проделанной работы явно благостно влияло на мое настроение, а оно, в свою очередь, подбивало меня находить для себя развлечение там, где его и в помине нет. – Ми-ка-зе! – по слогам протянула я, секундой ранее резко положив ему руки на плечи и нагнувшись к уху. Кажется, он все же заметил меня раньше. Эх, а жаль. – Можно тебя на минутку? Под его совсем не радостным взглядом я только расцвела еще более лучезарной улыбкой. Какое, однако же, счастье, что уж если у меня установилось хорошее настроение, то сбить его весьма непросто. – Я не стану для тебя петь, – сухо сообщил Аи, всем своим видом намекая, что я отвлекаю его от очень важных дел. – Ну и не пой, – пожала плечами я. – Никто и не просит. На лице собеседника мелькнула смутная тень озадаченности. Лично мне в этом виделось «Что эта сумасшедшая на этот раз от меня хочет?». – Мне нужно тебе кое-что показать, – так и не дождавшись каких-либо признаков заинтересованности, тоскливо вздохнув, произнесла я. – Там, в аудитории… Миказе покосился в ту сторону, в которую я махнула рукой, но прилива энтузиазма явно не испытал. – Тогда почему бы тебе не принести это сюда? – без особого интереса предложил он. У меня даже мелькнула смутная догадка, что это попытка от меня избавиться и удалиться куда-нибудь, где я потом его не найду. – Не донесу, – криво усмехнулась я. Впрочем, видя, что певец непреклонен и настроен весьма категорично, я с прискорбием осознала, что нужен более весомый аргумент. И сформулировать его у меня как-то не вышло. – Ну, пожалуйста. Это в последний раз, обещаю. Больше я к тебе даже не подойду. «Сам придешь», – мелькнула в голове злорадная и весьма самонадеянная мысль. В любом случае, кажется, на сей раз мне удалось, по крайней мере, заинтересовать его. – Этому стоит верить? – с умеренным скептицизмом осведомился Аи. Я неопределенно пожала плечами. – Кажется, я пока не давала поводов сомневаться в своих словах, – хмыкнула я. Некоторое время Миказе мысленно что-то просчитывал, но потом все же кивнул и поднялся. Я мысленно вознесла хвалу всем известным богам и, одарив певца широкой улыбкой, двинулась к аудитории. Там меня ждал предусмотрительно открытый инструмент с одиноким нотным листом на подставке. Аи остановился сразу за дверью, закрыв ее за собой, и облокотился о косяк, выжидательно глядя на меня. – Займет не более пяти минут, – торжественно заверила я и уселась на стул, обращаясь к инструменту. Улыбка мгновенно слетела с лица, а брови невольно сползлись к переносице. Я медленно выдохнула. Нужно собраться и сосредоточиться на том, что я вложила в эту песню. Напоследок бросив беглый взгляд на знакомые мне ноты, я аккуратно нажала первую клавишу. Последняя нота тягучим переливом зависла в воздухе и, казалось, продолжала звучать, даже когда инструмент уже смолк. Я так и сидела, с совершенно прямой спиной, не отводя ни рук, ни взгляда от клавиш. Сзади не доносилось ни единого шороха, из чего следовало, что Миказе также неподвижен. Было как-то неловко. Мне вроде как нужно было обернуться и поинтересоваться, устраивает ли его результат моих трудов, но… Я так и продолжала сидеть, а голова была вроде и пустая, и в то же время где-то на задворках разума толкались мысли: «А вдруг недостаточно убедительно?..». Я попыталась прокрутить в голове свою игру и как-то оценить качество, но эти минуты прошли, словно в бреду, и восстановить их в памяти никак не выходило. Наконец я собралась с мыслями, тряхнула головой и обернулась. Аи стоял на том же месте, скрестив руку на груди, смотря в никуда и, кажется, полностью уйдя в свои мысли. Какие бы то ни было вопросы совершенно не шли с языка и вообще казались ужасно глупыми и неуместными. Поднявшись, я не глядя взяла лист и, подойдя, вложила его в руку певцу. – Это теперь твое, – бросив на него короткий взгляд, я толкнула дверь и вышла из помещения. Однако не ушла, а прислонилась к стене рядом с косяком и чудом удержалась от того, чтобы не сползти по ней вниз. Последние действия я совершила интуитивно, не успев даже задуматься, что делаю. А теперь я медленно переваривала произошедшее и пыталась отойти от напряжения. Все получилось не так, как планировалось. Слишком уж… серьезно. И я даже не нашла сил дождаться реакции. Это было неправильно, но переделывать было поздно. Так я и стояла, раз за разом прокручивая все в голове, но будучи не в состоянии сделать хоть какой-нибудь вывод. Из задумчивости меня выдернули доносящиеся из покинутой аудитории звуки – медленно извлекаемые из инструмента ноты мелодии. На губах невольно промелькнула короткая улыбка, затем я отлипла от стены и медленно поплелась по коридору.