nasty boy

вызовите неотложку, произошёл инцидент: кто-то прыгнул из утробы в пустоту, пытаясь покончить с жизнью.

каждый день — это свежий и горький просчёт, это новый под ноги плевок. он моральный урод? может, был им вчера... а сегодня сплошной отёк и подглазная синева составляют весьма неприглядный портрет. расколённо болит спина, кто-то делает лучший за годы минет, дует холодно из окна. и он будто бы вовсе не здесь, и ему будто нет тридцати: он застыл в задымлённых своих номерах и совсем разучился идти. дело ль в стаканном осадке на дне, в способе ль жить на износ? но, проползая к углу по стене, мастер изломанных поз силится выстоять в первых рядах, выбравшись с задних парт. шею в желтеющих синяках, росчерках ярких помад тщательно прячет в рубашки вельвет, тянет второй куплет. свет обнимает его силуэт вдоль по изящности черт. голос, заставивший слёзы вскипеть, вторит со сцены: «прощай». вместе с прощанием — на спину плеть, внутрь через форточку — грай надоедливый серых ворон, смог, затекающий в грудь: с каждой затяжкой сильней тянет в сон, с каждой — труднее вздохнуть. он остаётся гнить в простынях в памяти чьей-то, как шрам. пряди на плитке, тени в дверях и протекающий кран, ножницы в раковине, в зеркале — мрак, трещина, плесень, кровь. это себя он теперь видит так? — приподнимает бровь. в спальне забыт пузырёк из стекла — капсул непринятых груз. он пудрит щёки свои добела, пробует тьму на вкус... и отражение сыпется вниз, встретив удар руки. сотни забытых лиц и имён так ударяют в виски, что он почти готов их распознать в крошеве на полу. музыка льётся: в пластика гладь он запускает иглу. время стекает с карнизов и штор, время — восход без пяти. он прощальную песню несёт в коридор — возродиться нельзя уйти.