Ангельские слёзы

На территории СССР медленно прокрадывается весна. Конец апреля, но в это утро по-зимнему холодно. Никто не ожидал, что под конец недели, которая выдалась, на удивление теплой, стукнет ноль градусов. В доме Союза тихо. Глава семейства не любит, когда его отвлекают от работы, это унаследовали и его дети, обычно тихо сидящие по своим комнатам. Китая всегда дивила гробовая тишина в огромном доме, забитым людьми. На его Родине так не принято и подобная неразговорчивость родственников между собой наоборот вызывала бы волнение. Но китайцу нравилось это отличие порядка от принятого на его территориях. Горячо любимый Китаем загадочный образ коммуниста только подчеркивала строгая дисциплина в доме и разогревала интерес к его обладателю. Бете был интересен Совет, он восхищался его умением красиво говорить, завлекая людей присоединиться к его идеологии, смелостью противостоять самым сильным капиталистическим державам, уверенностью в своих силах. Если Китая спросить о его лучших качествах, смысле жизни и стремлениях то, скорее всего, он бы замолчал, немного подумал и молча ушел, так и не ответив на вопрос. Несмотря на долгие годы жизни тот не считал себя тем, кто нашел себя. Но так было не всегда. Его постоянно тревожили абсолютно любые сферы его жизни. И, долго думая почему же это так, он пришел к мысли, мол, давно потерял себя. Настоящего себя. Теперь ему предстоял путь найти себя вновь. Все с чистого листа. Узрев СССР в первый раз и вдохновившись его уверенной натурой, китаец осознал, что хотел бы быть именно таким: бойким, самоуверенным, страстным. Заинтересовавшись социализмом, который и выдвигал Союз, бета нашёл для себя идеальное место в жизни. Теперь он имеет чудесного наставника, с которым планирует сближаться только сильнее, ведь обычные деловые отношения его не устраивали. Ему хотелось стать Совету близким другом, дабы доказать другим азиатским странам, решившим тоже следовать идее коммуниста, что он не готов сдаваться. Китай был одним из единственных, кто поддержал СССР с самого начала и теперь желал показать другим странам, прибежавшим после войны, что место рядом с их наставником давно занято. Уж больно ревнивый этот китаец. И сейчас бета прибыл на территории к Союзу по первому же зову. Хотя на самом деле у того просто было свободное время и почему бы не потратить его на сближение с этим холодным альфой? Китая попросили помочь с некоторыми бумагами и пригласили на разговор. Ему нравится помогать своему наставнику, потому первая часть задачи приезда была выполнена с лёгкостью. — Я узнал, что Россия всё это время обводил нас вокруг пальца и нагло врал, — спокойно задаёт тему диалога Совет, тут же сцепляя зубы при упоминании «сына». — Что? — немного растерянно произносит китаец, поднимая взгляд на оппонента. Только недавно всё было нормально, а теперь такие заявления. Конечно, отсутствие Росса дома смутило его, но не заставило думать о плохом. — Этот урод не возвращался, и я сразу понял, что тут что-то неладно. Решил уж проверить всё, как неожиданно получил очень интересное сообщение от приближенного, который как раз находился на землях США. Он видел их вместе, — тот хмурится. — Вместе? Но ведь… — бета вскидывает брови. — Я звонил США неделю назад, поставил его перед фактом, настоял на том, чтобы тот позвал Россию к телефону. Он отнекивался, говорил, что я несу бред, но всё-таки сдался и сделал это. И этот урод действительно живёт на его территориях! Тем более частый гость в его доме! — в конце СССР даже яростно крикнул и сжал кулаки, — Ещё раз увижу этого предателя — пристрелю! — Он не вернётся к Вам в дом? — не понимая является ли последняя фраза собеседника шуткой или чистотой правдой, Китай задаёт глупый вопрос, чувствуя себя неловко. Он должен сейчас поддержать наставника, согласиться с его словами, но не все его идеи часто приходятся китайцу по вкусу. От радикальности некоторых у него даже кровь стынет в жилах, хоть и сам не отличается милосердием. — Я приказал больше никогда не появляться на своих территориях, — раздражённо массирует виски коммунист, — Убью эту мразь! Предал семью и предпочёл врага! — И Вы даже не жалеете об этом? Он всё же Ваш сын, помощник по работе, Вы хотели сделать его правопреемником, — бета предпочитал качественно рассуждать о проблемах для поиска решения не только с собой, но и с товарищами. Сейчас он держит свое мнение о ситуации при себе, окончательно формируя то, исходя из дальнейших намерений оппонента. Но все равно, насколько бы сам Китай не был жесток, ему бы не хватило силы воли вот так отказаться от родного человека. Нет, свою семью и друзей китаец считал самым дорогим в жизни и делал бы все, дабы сохранять общение. Он хочет быть похожим на Союза, но его резкость, обидчивость и вспыльчивость точно не приживутся в характере спокойного и мудрого беты. — В гробу я видел такого сынка и помощника. Правопреемника? Хотел, чтобы он им стал, но это было давно. После возвращения из концлагеря с промытыми мозгами я вообще не должен был его принимать домой! А теперь что он сделает?! Расскажет все мои планы США?! Может они уже готовят операцию, как бы избавиться от меня на мировой арене?! Может уже через пару дней начнется новая война, и с новыми знаниями Америка победит?! Ненавижу Росса! — ударил по столу Совет, даже начиная тяжело дышать после речи на одном дыхании. Его захлестнули эмоции вновь, но теперь они видны Китаю. В самую первую вспышку ярости, сразу после последнего разговора по телефону с «сыном», тот чуть не разнёс своей кабинет. — Вы обязательно что-нибудь придумаете, — приняв решение не начинать лекцию для и без того взбешённого наставника, тот лишь выдыхает и переводит внимательный взгляд на руки собеседника. Они подрагивают, а это знак, что одно неверное слово со стороны беты и агрессия перейдет в самые ужасные последствия, — у Вас всегда выходило решать даже самые трудные ситуации. Ваш сын поступил ужасно, нагло сбежав к США. Думаю, он заслужил звание «предатель», — он медленно встает с деревянного стула, что стоял напротив стула коммуниста, откидывает собранные в хвост длинные волосы и грациозно подходит к СССР. Движения китайца всегда были плавными, словно он не идёт, а плывёт. Тот осторожно кладёт руку на плечи оппонента, становится позади него, тихо вздыхая, — Вы справитесь, — надавив этой фразой на уязвимое место, Кит слегка улыбается. «Союзу никто не нужен, он самодостаточен», — говорят многие и коммунист соглашается, после доказывая это своими хладнокровными поступками даже к самым близким и отсутствием шанса на сближение с ним у кого-либо. Если в первые года правления он охотно шёл на контакт, стараясь проложить фундамент для своей экономики и политики, то после войны прежнего Совета уже не было. После предательства Рейха тот не доверял окружающим и шанс стать ближе для многих приравнялся к нулю. Но Китай отличается от других, он любит изучать ситуацию и для достижения цели уничтожать корень препятствия, а не пытаться его обойти. Тот начал налаживать отношения с СССР ещё до войны, потому не оказался в толпе тех новичков, что коммунист никогда бы не приблизил к себе. У всех есть слабости. Абсолютно у всех. Изучая многие годы психологию китаец смог найти слабость и этого неприступного. Тот считал, что Союз в душе несчастен, оттого и хладнокровен, обидчив и зол. Почему же? Бета выяснил и это. Желание достичь своей цели заставляло наставника взваливать на себя все тяги работы. А откуда взять поддержку? Кто поймет его, как никто другой? У него не было подобного человека из-за закрытости. Почему бы Китаю не стать таким себе на пользу? — Он ещё поплатится за это, — повторяет китаец, только тише, слегка наклоняясь к собеседнику. Да, пусть сейчас он в корень не согласен со своим наставником, но это не имеет значения. Ему нетрудно дать понять СССР, что он не один и манипуляциями только заставить его желать дальнейшего общения. Вряд ли Союз откажется от человека, идеально подходящего под его желания. Руки беты медленно и осторожно сжимают кожу коммуниста через ткань пиджака, двигаясь массажными движениями ближе к шее. — Сделай мне кофе, — вместо слов благодарности слышит Кит, но остаётся удовлетворённым проделанной работой. Он видит, глубоко внутри Союз оценил поддержку. Тот не осознаёт это, ведь даже сам не знает, что нуждается в банальных добрых словах, но Китаец всё видит. — Как скажете, dǎoshī, * — тихо хмыкнул тот, пройдя сначала к столу собеседника, забирая себе нужные документы, так как про них диалог точно закончен. Собравшись отправиться на кухню, дабы выполнить поручение, как его хватают за галстук и тянут к себе. Тот растерянно глядел на Совета, упиравшись руками в спинку и подлокотник стула, дабы не упасть. — И только попробуй детям рассказать, что Россия не вернётся домой. Я знаю твой длинный язык, — хмурится он. — Он длинный только, если я пьян. Мне лгать нетрудно. — Хорошо, — буркнул в ответ коммунист, отпустив галстук оппонента. Поправив прямые волосы, Китай слегка вскидывает брови, обдумывая свои дальнейшие действия и состоявшийся разговор. Выдохнув, он спускается по деревянной лестнице на первый этаж, сворачивая на кухню. Тот в гостях у СССР не в первый раз, потому точно знал расположение комнат и даже отдельных вещей в доме. — Все же я надеялся, что Союз не выгонит Росса, — печально прикусив губу, китаец открывает шкафчик, — Зная его, тому плевать на Россию уже давно, потому рассчитывать на прощение из-за жалости и привязанности, как к сыну, не стоит. Хотя Росс тоже молодец. Сбежал к этой заразе. Зачем? Кинул отца в такой сложный период. Видимо, про отдавание долга он точно не слышал, — бета ценил не только семью, но и долг детей перед родителями за подаренное воспитание, заботу. Потому после этих мыслей русский сразу вызвал ненависть у Китая. Предал семью. Что было в голове у этого идиота? — Дядя Кит, — на кухню заглядывает малышка, тут же пробегая внутрь и хватаясь за штанину брюк оппонента, — дядя Кит, — повторяет она нелепое прозвище, дёргая ткань брюк, дабы привлечь к себе внимание. Китаец выходит из транса мыслей, отвлекаясь на одну из дочерей своего наставника. Поставив кружку и банку с кофе на стол, он наклоняется к девочке сначала улыбаясь, а после беря ту на руки. — Ты такая лёгкая, совсем не ешь? — решил по-доброму спросить тот, — И что это за странное прозвище? «Кит». — Потому что Вы такой же большой и спокойный, как кит. А ещё я ем. Просто худая, — малышка усмехнулась. — Молдова, ты чего-то хотела? — поняв, что та пришла не просто так, начинает Китай. — Да, — твёрдо ответила дочь Союза, но тут же ее глаза стали грустными, — Я слышала, что вы с папой говорили о России. А когда он вернётся? — Ну, — тот замер, думая, как бы соврать, дабы девчонка не обиделась. Жестокая правда точно разобьёт ей сердце, да и разглашать ее запрещено. Пока ей только пять лет и она ещё не способна понять весь ужас предательства брата. Скорее всего, услышав, что братик бросил семью, та не поверит, даже если сам Росс это скажет. Она пока ещё малышка и зачастую верит только в добро, — А твой папа ничего тебе не говорил? — Он отказывается разговаривать об этом уже давно. Когда Россия пропал, тот сказал, что он ушёл навсегда. Но папа уже говорил так, когда отправил его на какое-то важное задание. Это было три года назад. А Россия вернулся через несколько месяцев. Когда он вернётся к нам теперь? У меня день рождения в августе, я хочу, чтобы он на нём был, — печально проговорила Молдова и подняла глаза на собеседника, который был тронут словами ещё невинного чада. — Ох, время ещё есть. Думаю, он вернётся, — растерянно произнес бета, отводя взгляд. Он знал, что Россия не вернётся, но обязан молчать. Бедная Молдова. — Правда? — радостно воскликнула она. — Правда, — практически шёпотом проговорил Китай, продолжая прятать глаза.

***

Тянулись дни, и в каждый я думал о беременности, о последствиях. Было тяжело, очень тяжело. Я старался реагировать менее эмоционально, уже не плакать и тем более не впадать в истерики, но иногда у меня не получилось держать над собой контроль. Возможно, это из-за гормонов, ведь теперь я вынашиваю ребенка, а может я просто устал. Проблемы только начались, а я уже не могу их вынести. Отдельное спасибо России, который был рядом, но, к сожалению, его поддержка мало обнадеживала на светлое будущее. Теперь его не может быть. Теперь я заперт в этом лабиринте, где выход — ещё большие проблемы. И что делать? Идти и знать, что все будет только хуже? Я не знаю. Но одно я знал. Нужно продолжать жить. Да, трудно, но неужели я могу позволить себе перестать работать и только лишь лежать целыми днями на кровати, иногда тихо плача в подушку? Я хотел бы для себя лучшего, потому старался возвращаться в прежнее течение жизни. Конечно, теперь это течение изменится радикально, ведь никто не должен узнать о моей беременности до последнего. Даже родные люди и друзья. Я составил чёткий график, где отметил число, после которого буду работать дистанционно, ведь мой живот станет большим настолько, что скрыть его не получится. Я запланировал уйти после шестого месяца. Но это будет потом. Скорее всего к тому времени я смогу уже принять беременность, свыкнуться с трудностями, а сейчас меня все ещё одолевает горе. Мне нужно было отвлечься, может быть, как и предлагал Росс, съездить куда-нибудь, только вот скопившиеся долги на работе точно помешали бы мне отправиться в короткое путешествие. Потому я решил довольствоваться тем, что имел. Стены квартиры и русский напоминали мне о беременности, потому дома я старался появляться реже. Я то задерживался на работе, то должен был куда-то съездить — в общем делал всё, дабы не возвращаться в место, где варюсь в печали и стрессе. Признаюсь, мне кажется после проблем, что начались с начала года, я больше не привлекаю русского. Скорее всего он остыл ко мне и уже не любит так сильно, как раньше. В самом начале его проживания у меня тот не упускал момента хотя бы лишний раз сказать, что любит меня или поцеловать. А теперь? Мы чаще ругаемся и спорим, чем обнимаемся, проявляем знаки внимания. Я уже говорил, что это нормально, мы привыкли друг к другу, но терзают меня самые ужасные мысли. — Мне нужно отвлечься, — опять говорю себе я, сидя в своем кабинете в здание ООН. Проводя рукой по столу я хватаю телефонную трубку, буравя ее взглядом. Пару раз ударив пальцами по стопке документов, я вскидываю брови и тянусь за своим блокнотом, где записаны в том числе и номера некоторых людей. Я решил позвонить Италии, ведь разговоры с людьми, с которыми я общаюсь постоянно, уже не отвлекают от тяжкого бытия. Видел последний раз итальянца я как раз во время открытия ООН. Невежливо забывать о знакомых на такое долгое время. Гудки, ожидание ответа, приветствие друг друга, банальные вопросы «Как дела?», «Что нового?» и итальянец спрашивает про Германию. — Я недавно звонил СССР, дабы спросить, как там ГДР, а он лишь промолчал и сказал, что теперь не отвечает на бестактные вопросы от стран, поддерживающих капитализм. Я хотел бы сам проверить, как там мальчик, но точно не смогу сделать это без позволения Союза, которое он мне не даст, — быстро говорит собеседник, после чего слышится вздох, — Я волнуюсь за него. А твой ФРГ как там? — Последний раз виделись пару месяцев назад. Даю ему свободу, пока не начал нагружать бумагами. Пусть сначала привыкнет к обстановке, заведет знакомых, а после будет уже трудиться. Надо бы с ним встретиться, а то слишком долго не беспокою его. — Рад, что хоть у одного из братьев есть шанс на нормальную жизнь. Вообще рассчитывал, что Вы решите их убить, — опять вздыхает Ита. — Такое предложение поступало от СССР, но это было нам невыгодно. А сейчас, после знакомства с мальчишками, я не позволю это точно. Хоть ФРГ сейчас в безопасности от СССР и живёт спокойно. — Спасибо, что заботитесь о нём. Я знаю братьев всю их жизнь, держал на руках ещё младенцами. Мне было бы очень больно увидеть и конец их жизни. Они ведь ещё так молоды. — Я бы не смог. Я убил многих, но их бы не смог. Мой отец был столь никудышен в воспитании своих детей, что мне совестно поступать подобно. — А что Ваш отец? — Ты разве не знаешь Великобританию? Какой он ненормальный и всё прочее, — фыркнул я. — Знаю, но не думал, что и на Вас это влияло. Вы никогда не говорили об этом, — растерялся оппонент. — Не люблю вспоминать своё детство. Оно было ужасным, — я прикрываю глаза. — Зато сейчас всё хорошо, — решил таким образом поддержать меня Италия, но сделал только хуже. Нет, сейчас всё плохо. Очень плохо, — Знаете, что я сейчас вспомнил после Вашей фразы про Брита, как родителя? Методы воспитания Рейха. Пусть он был и строг, но всегда хорошо относился к сыновьям и много им позволял. Его целью было вырастить сильных наследников империи, которую он создаст. Оба сына были у него умными, способными, но решил заняться он только старшим, что очень странно. Младший был больше заинтересован в изучении материалов и обучение в принципе, чем старший. Да и ГДР сам рвался стать наследником, каждый раз показывая результаты лучше брата, что пусть и был старше. Тот был действительно одаренным, но Рейх все равно выбрал старшего. — Почему? Германия сам говорил, что ему не было интересно подгонять себя под желания отца, — немного хмурюсь. — Рейх объяснял это тем, что ГДР был слишком мягкий для жёсткой диктатуры, которую нацист хотел оставить после себя. Не знаю уж, почему он так решил, ведь мальчишки, как мне казалось, одинаково мягкие и не имеют в крови ту жестокость, которую хотел видеть Рейх. Он редко, как и Вы, рассказал о семье, потому знаю я очень мало. — Хочу спросить, — я откинулся на спинку мягкого офисного кресла, — Вы знаете, как втереться в доверие Германии? Столько времени прошло, а я все равно чувствую, что он меня побаивается. Не думайте, что я хочу его использовать, просто желаю показать ему, мол, не стоит бояться. — Даже не знаю. Меня самого он долго шугался и брата своего всё пытался увести от меня. По-моему, после слов Рейха, что я не представляю опасность, они стали более спокойными по отношению ко мне. Но сейчас Рейха нет в живых, потому даже представить не могу, что же Вам посоветовать. Шути с ним побольше, старайся не выводить на стресс. Думаю, со временем сам привыкнет. — Надеюсь. Спасибо Вам. — Нет, спасибо Вам! — приняв привычный радостный тон, воскликнул Италия, — Я думал, Вы будете плохо к нему относиться. — Я не всегда такая мразь, — я слегка улыбнулся.

***

Захожу на кухню после очередного рабочего дня, по привычке сразу иду к холодильнику, достаю оттуда заранее приготовленной Россией еды и кладу в духовку разогреть. Пока ожидаю прогревание пищи, внимательно смотрю на помещение. Мы так и не доделали ремонт до нового года, а после уже не нашли времени на его завершение. Вздыхаю, достаю тарелку с едой, присаживаюсь за стол. Раз теперь у меня осталось мало времени до момента, когда мой живот будет большим и мне будет трудно делать все одному, то за эти пару месяцев я должен закончить дела. В том числе и ремонт. Когда ребенок родится, я и вовсе не смогу ничего сделать. Потому я быстро решил, что уже с начала новой недели должен доделать кухню и гостиную. Я устал жить в наполовину отремонтированной комнате. Мы многое успели сделать до нового года, но сейчас в моей голове навязчивая мысль переделать все заново, ведь покрашенные стены мне казались холодными, а обои на их месте выглядели бы чудесно. Я бы подобрал другой тон белого, более тёплый, а неаккуратные в некоторых местах стыки обоев и потолка закрыл молдингами. Мебелью я был доволен и старой, кроме коричневого дивана, стоящего прямо посередине пространства, что вообще не вписывался в мягкие тона кухни. Может быть я бы отгородил зону гостиной какой-нибудь шторкой, но это уже мелочи, о которых я подумаю в самом конце. — Что? Опять? — измученно воскликнул Россия, когда тем же вечером узнал о моём намерение продолжить ремонт. — Ха-ха-ха, ну Раш! — засмеялся я с лица собеседника, — Я устал жить на руинах. — Нормальная комната у тебя, а не руины, — фыркнул тот. — Ой, тебе лишь бы ничего не делать, — я складываю руки на груди, — Я уже позвонил Германии и обо всём договорился, — на этих словах Росс стал слушать меня внимательнее, — он приедет к нам в понедельник и будет помогать. Давно его не видели, за одно и в гости зайдет. — Ну нет! — обиженно отвернулся русский. Сколько времени не пройдет, а он все никак не смирится с присутствием немца на моих территориях, — Он нам зачем? Мы сами справимся. — Не справимся, Раш, — твердо сказал я, присекая дальнейшие просьбы отменить встречу, ведь уже устал от этого.

***

Понедельник выпал на первое число апреля. Солнце порадовало Нью-Йорк и подарило двадцать градусов тепла. К сожалению, из-за набранного веса и теперь ещё и появившегося живота я не мог позволить себе надеть открытую одежду, дабы никто это не увидел. Надев футболку, а поверх темный пиджак, я вышел из дома, наказав России ждать меня и быть готовым к принятию гостя. Я сначала заберу Германию на машине, мы поедем в магазин, дабы тот помог мне выбрать обои, так как сам я бы не смог принять решение в пользу только одного рулона. Ещё мы купим инструменты для ремонта и просто прогуляемся. Я надеялся, что это покажет немцу мою открытость, может, я даже узнаю о нём что-то новое. Подъехав к дому сына нациста, я рассчитывал, что войду внутрь, но Гера уже стоял на улице и сразу же сел в машину. Я переключил передачи, нажал на педаль и выехал из района, в котором раньше и сам жил, на шоссе, направляясь к большому магазину, где есть всё для ремонта. Общение с тем, кого я давно не видел и обстоятельства, где думать о проблемах некогда, отвлекают меня от хандры, чему я очень рад. Во время поездки мы обменялись только короткими фразами, после чего Германия отвернулся и только лишь напряжённо смотрел в окно. Вскинув одну бровь, я пытался узнать причину такого состояния, что получилось выяснить только уже в последние минуты езды. — Россия же ждёт нас дома? — с некой надеждой спрашивает он. — Да. — Тогда, думаю, Вы догадаетесь, почему я себя так чувствую, — поджал губы тот, переводя взгляд на видневшийся вдалеке магазин. Я хотел уже поддержать оппонента, сказать, что Россия упрямый придурок, но немец продолжил, — Мне так обидно от его отношения ко мне. Но чем больше я думаю над этим, тем больше понимаю его обиду и презрение ко мне. Просто вспоминаю те ужасные, душераздирающие крики в концлагере, как меня сначала просто заставляли смотреть на избиения и убийства там, а после, когда один раз я не выдержал и сбежал из камеры, связывали мои руки и привязывали к кисти отца, дабы я больше не смог убежать, — он морщится, вспомнив запах крови, смерти о просьбы о помощи несчастных заключённых, — Боже. Мне было плохо только от вида, а он был там и все чувствовал! — воскликнул сын нациста, сжав руки в кулаки. — Гер, — у меня даже пошли мурашки по спине, но я постарался успокоить оппонента, что меня не слушал. — А самое ужасное, что его пытки я тоже видел! Я чуть не затормозил на месте от такой информации, но вместо этого лишь округлил в шоке глаза и повернулся лицом к собеседнику. Я не понимал, что чувствовал. Это были страх, волнение, возможно, даже отвращение. Слушать про пытки своей любви мне было всегда больно, но из уст того, кто сам это перенёс, всё воспринималось легче. Ведь я видел, что Россия справился, не думает постоянно об ужасном прошлом. А теперь всё иначе. Оппонент неожиданно замолчал, глаза его стали серьезными. Дальше он так ничего и не сказал вплоть до входа в сам магазин, когда я уже сам попросил рассказать про это подробнее. — А как ты это видел? — решился спросить я. — Господи, хорошо, что это было не вживую, — выдохнув, говорит он, поднимая взгляд на вывеску магазина, — Мой отец стал таскать меня в концлагеря, надеясь, что я привыкну к насилию и стану таким же, как он, уже ближе к краху его плана. Он не был идиотом, прекрасно видел, что скорее всего он проиграет. Потому тот хотел в скорое время слепить из меня свою копию, что поставит на свое место после проигрыша. Это был сорок пятый год, я который раз был в концлагере, в этот раз отец хотел показать мне, как он сам и сказал, свою гордость. В этом концлагере были многие: офицеры, генералы, солдаты — но именно этим человеком тот гордился, даже записывая на видео его пытки и делая фотографии, которые тогда мне и вручил. Мне так и не объяснили, кто это, да и в лицо я не узнал этого мужчину. Я помню лишь, что было изображено на фотографии: худой неизвестный мне человек, его руки были скованы цепями, прицепленными к потолку, тело было истерзано и всё в крови. Я даже не смог различить отдельные царапины и раны. Лицо отпущено, грязные отросшие волосы свисают и прилипают к телу, ноги уже не держат. Тогда я зря решился посмотреть другие фото. На них была запечателена спина с огромной раной от плеча к поясу. Она была намеренно разорвана и гноилась. — Как ты понял, что это Россия? Может это был не он? — прикрыв рот рукой, я ощущал как меня начинает мутить от таких подробностей о моей искалеченной любви. — В той стопке было много фотографий этого мужчины, а последняя — его лицо вблизи. Такое же худое, выражение было измученным и уставшим, но человек находил в себе силы хмуриться. Этот холодный взгляд я запомнил навсегда, а как только увидел Россию вживую, то тут же заметил в нём что-то знакомое. За время, что мы с Вами не виделись, я резко вспомнил про те фотографии, потом взгляд того мужчины и осознал, что он такой же, каким Росс окидывает меня. Но знаете, — на последних словах тот стал резко веселее, совсем заставив меня растеряться, — как бы Россия не смотрел на меня угрюмо, я наконец не виню его за это. И от этого стало легче. Теперь моя задача — не обижаться на него, а доказать своё отличие от отца. Он видит его во мне, а тот так ужасно издевался над ним. Росс мне даже очень интересен, как собеседник. Я хотел бы узнать о нем больше, — Германия отворачивается и мягко улыбается, — Я вижу, что рядом с ним Вы счастливы. Может он действительно не такой злой в душе. — Поступай, как знаешь лучше, — я слегка улыбнулся в ответ, хотя сделать это было трудно из-за упоминания пыток. Я иногда думаю, а если бы он умер тогда? Как бы я был без своего лучика счастья? Сколько бы он не срывался на меня, сколько бы я не считал, что тот потерял ко мне интерес, не обижался за проступки и плохие качества, в такие моменты понимаю, что люблю его любым. Приду домой и обязательно его обниму, — Давай пройдем в магазин и отвлечемся от этих дурных мыслей? Гера вновь уходит в мысли и становится серьезным. Видимо, придется постоянно поддерживать диалог, чтобы не видеть его угрюмым. Я сразу потащил того в отдел с обоями, которых было предложено огромное количество. Поставив немца перед полками с белыми обоями разных видов, я велел ему выбрать по его мнению лучшие, пока сам делал то же. Придется обойти весь магазин, так что морально я уже готовился к этому, иногда поправляя свой пиджак, дабы никто не увидел мой небольшой живот.

***

Сколько времени мы провели только в одном отделе? Час? А может два? Кто знает? Но одно радовало — наконец купленные обои. Мы взяли два вида, ведь не смогли решиться, какие подойдут лучше. Белые, с лёгким рисунком, мы наклеим на кухне, а те, что имеют четко прорисованные геометрические фигуры — в гостиную. Предстояла покупка инструментов, а я, будучи заскучавшим за долгое молчание, решил опять разбавить обстановку диалогом. — Гер, — произношу я, выбирая клей для обоев, — а у тебя когда-нибудь были отношения? — Ну, были, — с некой неприязнью ответил он, читая текст на бирке от какой-то кисточки. — Сколько раз? — Одного было достаточно, — Германия поджал губы и посмотрел на меня, — Мой отец был против любого сближения с кем-то. У меня толком не было даже друзей, кроме тех, что он выберет мне сам. О каких отношениях может идти речь? — А почему он был против? — немного хмурясь, спрашиваю я. — Он считал многих недостойными не то что меня и брата, но и жизни. Хотя один раз у меня вышло завести не только крепкую дружбу с одной девушкой, которая вообще не нравилась отцу, да ещё и начать встречаться. Сказка быстро закончилась, о нас узнали и запретили видеться. Я старался ещё раз тайно встретиться, хотя бы попрощаться или решить, как быть дальше, но ей не было это интересно. Видимо, я просто надоел этой девушке тогда. — Оу, ты мне напомнил один момент из моей жизни. У меня была мачеха, которую я любил очень сильно, а когда ей пришлось уйти из семьи, я получил письмо, в котором было приглашение на встречу. А знаешь, что произошло? Я совсем забыл про него и не пришёл. До сих пор жалею об этом и сердце сжимается только от мысли, что теперь ее нет в живых уже давно. Так что может твой любимый человек тоже был таким, как я? — Не знаю, не знаю. Но в любом случае сейчас мне всё равно. — И правильно, не нужно убиваться по прошлому, — я провожу рукой по темным волосам немца, — Ты не устал? Уже третий час тут. Давай пройдемся до того кафе, — я указываю на вывеску, находящуюся на улице, через дорогу от магазина, где мы сейчас. Гера кивает. После оплаты покупок, я схватил оппонента под руку и практически потащил на улицу, а после и в кафе, ведь аппетит мой разыгрался не на шутку. Быстро выбрав столик, я плюхаюсь на стул, внимательно выглядывая в толпе официанта. Найдя высокую девушку в рабочей форме, я подзываю её. К нашему столу подошла, не побоюсь этого слова, шпала, которая с усталым лицом ожидала от нас заказа. Возможно, она была только чуть ниже России, а все два метра в ней были точно. Я немного приоткрыл рот, ведь раньше не встречал таких высоких дам. Официантка потрясла головой, убирая с лица короткие светлые волосы, затем назвала свою рабочую фразу, поняв, что и я, и сын нациста молчат: «Что будете заказывать?». Я беру меню, пробегаясь глазами по названиям блюд, размышляя, чего же мне сейчас хочется. Обращаю внимание на немца, растерянно смотрящего на текст. — Ты понимаешь, что тут написано? — интересуюсь я. — Не всё. Я знаю английский достаточно хорошо, но такие слова в книжках редко используются, — смущённо поднимает он глаза на меня. — Ничего страшного, я тебе помогу. Через пару минут наш заказ был готов, девушка ушла, а я продолжал буравить взглядом меню. Я заказал салат с морковью, красной рыбой, миндалем, солянку и кофе. Странное сочетание, но именно такого мне захотелось, как только я пришел в кафе. Гера же ограничился каким-то салатом и кружкой чая. — Много языков знаешь? — подперев щеку рукой, слегка улыбнулся я. Первый раз за последние две недели я чувствую себя свободным от потока мыслей о беременности, чему неимоверно счастлив. — Русский, английский, немецкий и немного французского, — загибал пальцы подросток, — Но знаю их я на уровне книг, а, как видите, в жизни многие слова я даже не встречал. — Это нормально. А за время, что ты тут жил, много новых слов узнал? — Да, я даже не заметил, как мой английский стал лучше. Общение с соседями, прочтение вывесок, походы в магазин — всё поспособствовало этому. Я уверен, — тот вздохнул, — мой брат был бы счастлив оказаться тут. Он всегда мечтал пожить бок о бок с носителями, изучить культуры стран. ГДР был успешнее меня во всем, в том числе и в изучении языков. Его смыслом жизни являлась учеба и шанс занять место отца. Многие завидуют таким успешным братьям, а я был только рад за него. — Италия сказал, что, несмотря на одаренность ГДР, Рейх выбрал тебя, как наследника. Почему? — Да, все было именно так. Мой брат идеален для меня, зачастую пример во многом я беру именно с него, но он слишком слаб. У него всегда были проблемы со здоровьем, часто болел, а психологически ему было ещё труднее. ГДР тяжело переносил любой стресс, а с началом войны и вовсе не спал ночами из-за кошмаров. Отец понимал, что нервная работа сведёт брата в могилу, потому огораживал его от этой должности, взяв меня. Как-то отец сказал, что с радостью исполнил бы мечту ГДР, если не его здоровье. — Рейх такой благородный, — я вскидываю брови, — сына ему жалко, не дай Бог в могилу свести, а весь остальной мир потерпит, — проснулась во мне неприязнь. Германия опустил взгляд, хотя возразить, но понял, что говорю я все верно и его папаше нет оправдания, — Италия добавил, что первое время ты с ГДР его опасались. — Да, было дело. Я не хотел, чтобы у брата был стресс, и он срывался. Старался всеми силами защитить его — Ваш заказ, — высокая официантка отвлекает нас от разговора, беря с подноса по одной тарелке и расставляя перед нами. Мои глаза заблестели, я беру в руки вилку и кладу в рот небольшое количество салата, после чего хмурюсь. Пусть в меню и было указано, что блюдо солёное, но этого я практически не почувствовал. — Мисс! Не принесёте мне соли? — окликаю ещё не ушедшую официантку, на что она вздыхает и возвращается уже с двумя маленькими пакетиками соли. Сразу чувствую, что двух пакетиков ясно не хватит, дабы удовлетворить своё желание, но все равно сначала добавляю их содержимое себе в еду, перемешиваю и опять пробую. Стоящая рядом девушка, что обслуживала нас, закатила глаза, когда увидела моё злое лицо, — Вы вообще не добавляете соль в блюда? Принесите мне больше, раз не умеете готовить! И клубничное мороженное! — фыркаю я, недовольно отвернувшись от еды. Оппонентка опять уходит на кухню и оттуда еле слышны её недовольные обсуждения с подругами моей странной потребности в соли. — США, а Вы, — не договорил какое-то время молчавший Гера, как его опять перебила девушка. Она принесла мой новый заказ и теперь целую солонку соли, дабы больше не бегать туда-сюда. Нахмурившись, она твёрдым шагом ушла от нашего столика, пока я опять что-то не попросил. Усмехнувшись забавному поведению этой дамы, я обильно посыпаю солью блюдо, наконец будучи довольным. Перемешав добавку с салатом, я наконец начинаю есть, радостно посматривая в окно. Немец округляет глаза шире, когда видит, что ни одна мышца не дрогнула на моём лице после употребления такого количества соли, — Как Вы собираетесь это есть? — А что-то не так? — беря ложечку, что принесли вместе с мороженым, я пробую десерт. Найдя вкусы двух блюд очень необычными вместе, решил есть их по очереди. Сын нациста уже не скрывал своего непонимания. — Рыба и мороженое? Вместе?! — я удивлённо поднимаю взгляд. — Почему нет? — Но это же невозможно есть! Так всё и без того соленое! У Вас странные предпочтения, я не замечал этого раньше. Вы похожи на мою беременную мать. Отец говорил, что она тоже имела очень странные предпочтения в еде в этот период, — отпил глоток чая собеседник. Я моментально проглотил комок пищи, который болезненно поцарапал горло изнутри, сжал кулаки под столом и наклонил голову к блюду. «Похож на беременную мать?», — пронеслось в моей голове, после чего на меня накатила очередная волна обиды. Гера уже начал есть, видя, что ответа не будет, совсем не обращая на меня. Это было наоборот мне на руку. Я вцепился пальцами в волосы, закрыв глаза. Опять повторяю про себя, что не хочу вспоминать о беременности и быть похожим на омегу в положении. Я не всегда задумываюсь над тем, что собираюсь заказать, обычно идя «по зову сердца». И теперь я вижу, что половина кафе удивлённо смотрит на меня, не понимая, почему я смешиваю мороженое с салатом, который до этого солил, будто придурок. Почему-то мне показалось, что все смеются надо мной, это возвратило в детство. Та самая школа с жестокими детьми, избиения, насмешки. Боже, я не выдержу этого. Не выдержу! Я не хочу быть беременным и вести себя подобающе! Но что я могу сделать? Видимо моя доля — это жить в вечном страхе, что твою правду раскроют.

***

— Раш, мы дома! — радостно прокричал я, заводя Германию за собой в квартиру. Гера не придал значения моему странному аппетиту, потому тогда, в кафе, мне пришлось быстро прекратить страдания, дабы не появилось вопросов. — Привет, — с лёгкой улыбкой вышел в коридор Россия, видимо, забыв, что со мной должен был придти и гость. Улыбка тут же пропадает с лица, когда Росс встречается взглядом с немцем, после чего принимает более закрытую позу. — Раша! — воскликнул я, кидаясь названному в объятия и заставляя того в непонимание выгнуть бровь. Я прижимаюсь к телу любимого, поглаживая рукой его спину. Я же обещал, что обниму его, когда вернусь домой? Выполняю. Я стараюсь редко вспоминать рассказы русского о концлагере и войне в целом, но теперь у меня только это на уме. По его спине, по которой я сейчас прохожусь рукой и приобнимаю, били плетями, намеренно раздирали. Ох, как теперь больно смотреть в глаза альфы после более детального описания его страданий. — Эй, Аме, что произошло? — растерянно спросил он, не обнимая в ответ. Резко он поднимает глаза на сына нациста и хмурится, — Ты с ним что-то сделал?! Признавайся! — Нет, все хорошо. Просто скучал по тебе, разве не понятно? — я слегка улыбнулся, отстраняясь от оппонента. Даже не обнял меня в ответ, зараза. — Я уж испугался, — он проводит рукой по моим волосам, а я прохожу в комнату, где сейчас начнется ремонт, пронося рулоны обоев. Партнёр грозно посмотрел на подростка, показывая, что тут ему точно не рады, на что Германия только мило улыбается, прикрывая глаза. Не ожидав такой реакции, которая только больше выбесила, Россия сцепляет зубы, отворачиваясь. — Итак, вы двое, — обращаюсь я к вошедшим в кухню Россу и немцу, — Сегодня у нас много работы, потому я не хочу тратить время на ваши ссоры. Раш, это обращение в первую очередь к тебе. — Да что я? — раздражённо возникает русский. — Россия, давайте просто меньше отвлекаться друг на друга во время работы? Тогда мы сможем избежать конфликтов, — снова улыбнулся Гера. Сейчас он спокоен, не собирается качать права с собеседником, как обычно. Странно, отчего же это? Может осознание причины ненависти заставило его придумать план? — Ты сегодня такой улыбчивый, прям тошнит, — альфа обращается к Германии, намеренно криво улыбнулся в ответ, высмеивая хороший настрой оппонента. Я закатываю глаза, массируя виски указательными пальцами. Действительно, нужно быстрее приступать к работе, пока они не нашли причину для конфликта. Выдаю каждому по валику, открываю банку с достаточно вонючей прозрачной жидкостью и выливаю ту в специальную небольшую коробку с дозатором. — Итак, это грунтовка. Сейчас мы должны покрыть ей все стены, поверх старой краски, — ввожу в курс дела оппонентов, — Германия и я будем делать это в меру своего роста, а Россия уже там, где выше. Все были согласны со своими ролями, потому мы приступили к делу. Грунтовка пахла просто отвратительно, отчего уже через полчаса работы у меня начала кружиться голова. Смотря на остальных присутвующих, я понял, что беспокоит проблема запаха только меня, потому продолжил работать, не обращая внимание на боль. Германия аккуратно наносил жидкость на стену, равномерно размазывая и иногда поглядывая на стоящего рядом работающего Россию. В квартире тепло, потому на Россе сейчас обычная футболка и джинсы, которые не жалко будет испачкать. Благодаря достаточно открытой одежде, Гера может рассмотреть накаченные руки, на которых, если присмотреться, есть небольшие следы с войны. Особо цепляли немца длинные красивые пальцы, в сочетании с мозолистой кистью. — Ты не устал на меня пялиться? Работай давай! — возмущённо произнес русский, не отвлекаясь от дела. Сын нациста вздрогнул, даже отойдя на расстояние от оппонента от неожиданности, — Я не хочу находиться с тобой в одном помещении настолько долго, потому поторопись закончить все и уйти отсюда. — Простите! — неуверенно ответил Германия, — Просто Ваши руки очень красивые и я… — тут же тот замолчал, поняв, что от волнения начинает говорить бред, — Долго Вы тренировались, чтобы иметь такие мускулы? — Долго, — отрезает альфа, хмурясь. — А сколько? — немного улыбнувшись, продолжает немец. — Очень долго. У меня нет желания с тобой разговаривать, — партнёр фыркает, прижимая валик к себе и уходя в другой конец комнаты, где и был я. Встав недалеко от меня, тот сначала молчит, хмурится, размышляя о чем-то, а потом обращает внимание на мое лицо, — Все хорошо? — тут же его разгневанное лицо стало взволнованным, — Ты выглядишь бледным. — Я не знаю, — я поднимаю глаза на собеседника, — у меня голова от запаха грунтовки кружится. Кто же знал, что эта жижа такая вонючая! Услышав диалог меня и России, Гера обернулся на нас, внимательно следя. — Она же практически не пахнет, — Росс вскидываю одну бровь, тут же забирая у меня из рук валик и прикладывая свою ладонь к моему лбу, — Кроме кружения головы чувствуешь ещё что-то неладное? — Нет, все хорошо. Говорю же, от запаха это всё. Русский поджал губы, наклонился ко мне и тихо прошептал на ухо: «Это случайно не из-за беременности?». Затем он отстранился, ожидая моего ответа. — Не знаю, — грустно отворачиваюсь я, складывая руки на груди. Опять. Опять беременность ставит меня в неловкое положение и мешает жить. Я надеялся, что хоть бы в первые месяцы мне будет легко, но побочные эффекты одолевают уже сейчас. — Давай возьмём перерыв? — альфа сажает меня на диван, — Эй, Германия! Налей Аме воды! — грозно приказал все это время печально наблюдающему немцу. Гера кладёт валик, проходит в зону кухни, берет стакан и включает воду из крана. — Вон, вокруг США он крутится, а со мной даже говорить не хочет, — в обиде прошептал себе под нос подросток, наливая воду в стакан. Когда вода наполнилась до предела, он подходит к нам, протягивая мне воду. — Все не так плохо, — смущённо говорю я, отпивая глоток жидкости, — Ты зря беспокоишься, Раш, — кидаю в спину уходящего открыть окно России. — США, а как давно вы знакомы? — подсел рядом со мной Германия. — Сколько мы знакомы, Раш? — откинувшись на спинку дивана, я кладу руку на плечо немца. Я специально попросил ответить на этот вопрос именно Росса, ведь хотел завлечь его в диалог с сыном нациста. — Практически четыре года, — пожимает он плечами, смотря в окно. — Три года восемь месяцев и девятнадцать дней, — опять уточняю я. — Вы считаете каждый день? — ошеломленно произносит Гера. — Ты ведь сам сказал, что я счастлив с ним. Как тут не считать каждый день этого счастья? — усмехнулся я, поняв, что от свежего воздуха мне быстро становится лучше. — Россия, я сейчас подумал и понял, что Вы так похожи на СССР! — вдруг начал подросток, — Я видел Вас вместе на встрече в ООН. Вы случайно не родственники? — Нет, мы не родственники! — разозлился русский ещё сильнее, — Нас ничего не роднит с ним и слышать про него не хочу! — У них плохие отношения, — прошептал я на ухо Гере, сам удивившись резкой смене мнения о Союзе. Только недавно он хотел все вернуть, а теперь даже не желает говорить о нём. — Я не знал, простите… — А знаешь из-за чего они у нас плохие? Из-за твоего папаши! Не было бы войны, то сейчас всё было бы отлично! — посмотрев прямо в глаза подростку, альфа сжал кулаки. Германия грустно отводит взгляд. Чёрт, всё же Раша до сих пор хочет вернуть отношения с коммунистом, но теперь нашёл человека, которого можно будет обвинить во всём. — Я понимаю. Я всё понимаю. Мой отец ужасен, он принёс боли всем. И Вам лично в том числе. Простите, — немец нервного сглотнул, — Но почему бы нам не забыть обиды и… — Забыть обиды? Обиды?! — перебивает того партнёр, — Рейх не был маленьким мальчиком, который ударил меня лопаткой по голове в песочнице. Твой отец монстр, каких ещё нужно поискать! И он не просто «обидел меня», он сломал мне и ещё миллионам людей жизнь! — Ох, Боже, это надолго, — пробубнил себе под нос я, наблюдая за разгоревшимся очередным конфликтом. Похоже, мне уже стоит принять факт, что эти двое не смогут найти общий язык никогда. Если Гера ещё старается наладить отношения, то Россия не в какую. Конфликт разгорался сильнее, теперь сын нациста тоже сорвался на крик и пытался доказать Россу что-то своё, пока тот его даже не слушал. Честно, я уже даже не слушал о чём они спорят, а приступил дальше к работе. Надеюсь, они успокоятся и опять разойдутся на разные концы комнаты, заканчивая дело. Просто цирк.

***

К вечеру того дня мы полностью закончили обработку стен и уже планировали клеить обои, как поняли, что сил практически не осталось. Мы распрощались, я отвёз Германию до его дома, опять спросив про его отношение к Россу. Немец сказал, что все ещё не теряет надежду найти общий язык с ним, даже после стольких ссор. Зачем же ему это так срочно понадобилось? Тот признался, что и сам не знал. Прошла неделя, я смог закончить все дела на работе и наконец обсудить нашу новую встречу с сыном нациста. Когда же я объявил новость, что ремонт продолжится в воскресенье следующей недели, русский отреагировал холодно. Похоже, он смирился, что этого не избежать. В этот раз работа шла быстрее, так как больше не было нужды быстро искать подход к новому делу. Сейчас перед нами стояла задача наклеить обои. Все понимали, что это будет долго, потому альфа с Герой даже толком не разговаривали, дабы не отвлекаться. Сначала мы измеряли высоту стен, раскатывали рулон обоев и отрезали нужную длину. На роль того, кто будет аккуратно расчерчивать полосы, по которым позже нужно будет отрезать нужную длину обоев, выбрали почему-то меня. Но я не был против, потому пока Россия отматывал и держал рулон, а Германия натягивал обои, дабы изменение было точным, я ползал по полу на коленях с рулеткой и карандашом. — Германия, — вдруг произнес Росс, видимо уже от скуки после двухчасовой работы, — почему твой папаша застрелился? Разве он был настолько трусливый, дабы принять поражение? — Раш! — грозно посмотрел я на названного, — Гере скорее всего это очень больно вспоминать, — я перевожу взгляд на немца, глаза которого стали влажными и теперь смотрели только в одну точку. В его душе опять всё сжалось, он боялся даже вспоминать тот ужасный день, не то что говорить о нём. — Нет, всё в порядке, — выходит из помутнения сын нациста, вытерев слезы с глаз, — Я отвечу, — прикрыв лицо волосами, продолжил тот. Я же вижу, что ему неприятно говорить об этом, но зачем он продолжает, ещё и врёт? — Честно, я сам точно не знаю, почему он решил именно застрелиться и могу только предполагать, строя теории с подслушанных разговоров. Мне кажется, что это самоубийство было сделано для какого-то заранее продуманного с приближенными плана, что в итоге вышел из-под контроля и провалился. Но я не отрицаю, что сам выдумал это и теперь верю, дабы не сойти с ума. Может никакого плана и не было… — А если не было? Какая твоя теория на этот счёт? — вскинув брови, бесчувственно спрашивает Росс. Он не питает грусти к подростку, даже сам видя, что тому очень плохо от воспоминаний. Ему абсолютно плевать. — Мой отец был человеком, который всегда держал слово. Он обещал народу восстановить величие, потерянное после правления его отца, и теперь нес поражение. Тот знал, что народ одолеет бедность и разруха после проигрыша в войне, что его семье и ему самому никогда не простят этого. Одним утром, отец отправил меня с братом в магазин, дав большой список продуктов, что обеспечило нам долгое отсутствие дома. А когда мы вернулись… Отец… Он уже… — на последних словах Германия начал сбиваться, отрывисто дыша. Он сжал руки в кулаки, а после прикрыл ими лицо. — А дальше мы с братом убежали. Изначально я подумал, что моего отца убили, но после уже догадался о самоубийстве. У нас не так далеко от города есть ещё один дом, куда мы и сбежали. А потом нас нашли солдаты, которые брали Берлин. Скорее всего немец сейчас заплачет, если я срочно не сменю тему, но меня опередил русский. — Представляю, как это было ужасно. Сочувствую, — тихо произнес альфа, будто не желая, чтобы его услышали, — У меня тоже был похожий момент в жизни, — вдруг слёзы перестали течь по лицу подростка, он поднял удивленный, но одновременно счастливый взгляд на только что посочувствовавшего ему, — Что ты так на меня смотришь? — принял прежнее недружелюбное выражение лица Россия. — Да нет, ничего. Забудьте, — ответил он, с улыбкой повернувшись ко мне, — Всё же Вы правы, он не такой злой, как кажется, — шепнул тот мне, заставив улыбнуться от его небольшой радости. — Шепчется он там ещё, — недовольно пробубнил Росс, заставив меня с немцем и вовсе засмеяться. Отрезав первый кусок обоев концелярским ножом, перед нами встала новая задача. Потолки в практически три метров, где до верха не смог бы дотянуться даже русский. Я вовремя вспомнил, что в кладовой была ещё с переезда сюда стремянка. С помощью альфы я притащил ее в комнату. Только вот никто не ожидал, что продавец квартиры оставит нам шатающуюся при каждом движении лестницу, да ещё и всю ржавую. Но делать нечего, сейчас времени идти и покупать новую нет, потому довольствоваться приходится, чем есть. Выбрав самого лёгкого из компании, кем стал Германия, что весил пятьдесят, мы приняли решение поставить того на стремянку. Пока несчастный и напуганный вероятностью упасть немец держал намазанные альфой клеем обои, я, отойдя на несколько шагов, контролировал ровность наклеивания. — Россия, только держите лестницу крепко, ладно? — начиная наклеивать обои на стену, дрожащим голосом проговорил Гера. Партнеру было получено придерживать стремянку и следить, дабы та не шаталась. — А что? Так боишься упасть? — усмехнулся тот. Я подошёл к этим двоим, помогая сыну нациста правильно наклеить обои и выгнать из-под них весь воздух. — Очень, — на этот ответ со стороны подростка Россия слегка дёргает лестницу, но и этого было достаточно, чтобы заставить Германию шататься на ней, пытаясь не упасть, а после и вскрикнуть. — Раш! — воскликнул я, нахмурившись и посмотрев на проказника, — А если он действительно упадёт?! — Все будет хорошо, не волнуйтесь так. Я держу, — засмеялся Росс.

***

Опять целый день был потрачен на ремонт. Четыре отрезка обоев были уже наклеены и радовало, что дальше рядом со стеной стояла мебель. Значит, меньше мучений уйдёт на заклеивание расстояния между той. Немец всё это время старался начать диалог с русским, но безуспешно. Даже жалко его становится. Он так старается наладить общение, а альфа не в какую. Ближе к вечеру мы выдохлись из сил, но наклеили обои на практически половину кухни. Приглашаю Германию на чай, дабы не везти его домой уж совсем усталым. — Германия, отгадаешь загадку? — вдруг ни с того ни с сего начинает Россия и до этого усталые глаза сына нациста тут же наполняются интересом и внимательностью, — Не оближешь — не встанет, не встанет — не влезет. — Раш! — повысил голос я, пытаясь пристыдить его за пошлые разговоры. — Ха-ха-ха, нитка, — мило улыбнулся Гера, отпивая из чашки чай. — Верно. Видишь, Аме? Это ты слишком пошлый, а не загадка, — приобнял меня Росс. — Германии всего шестнадцать. Выбирай шутки, которые рассказываешь, — изобразил обиду я. — Ты в шестнадцать революцию устроил, а тут с бедным Германией даже не пошутишь. — Вы правда устроили революцию в моем возрасте? — пораженно молвил сын нациста. — Ну, на самом деле бунты происходили ещё до моего рождения и попытки отвоевать независимость зарождались ещё с самого начала колонизации территории. Но мой выход в тысяча семьсот семьдесят шестом был решающим и тогда Британия понял, что проще дать независимость. Да и многие страны поддержали меня. Конечно же, им было плевать на мою судьбу, они хотели ослабить моего отца, лишив колонии, но мне это сыграло только на руку. — Это было трудно? Ну, отвоевать независимость, — спрашивает подросток. — Очень. Столько нервов ушло, ты бы знал. — Россия, вчера Вы сказали, что не было бы войны, то у Вас не было бы разногласий с СССР. Почему? — С чего ты вообще взял, что у меня с ним разногласия?! — только что хорошее настроение сразу меняется на агрессию, — Я тебе уже сказал, что мне он никто! Никто! Что ты суешь свой поганый нос не в своё дело?! Германия поджимает губы, пряча взгляд. — Простите… — Лучше бы ты вообще всегда молчал, а то только раздражаешь своим противным голосом! — Да хватит тебе его оскорблять! — уже вмешался я, — Ты ведёшь себя, словно ребенок! Если тебе так неприятна эта тема, то ты мог вежливо выразиться! Россия хмурится и отворачивается, но замолкает. Немец складывает руки на груди, грустно смотря в окно и иногда поглядывая на Росса. Мне стало совестно, что для полного окончания покрывания стены обоями остался только один кусок. Я настоял, чтобы мы не оставляли эту десятиминутную работу на следующий раз, а доделали её сейчас. Эти двое, конечно через силу, но всё же поддержали меня. Было уже поздно, около девяти вечера, а мы работали по старой схеме: натягивали обои, измеряли, отрезали, прислоняли к стене и начинали приклеивать. Все было бы прекрасно, если бы между Россией и Германией опять не завязался конфликт, что был уже на повышенных тонах со стороны обоих. Немец снова аккуратно лезет на самый верх стремянки. Его ноги подрагивают от страха, что заставило бы лестницу ходить из стороны в сторону, если бы ту не держал Росс. Я как обычно пролезаю под ступени стремянки и выравниваю обои, контролируя, чтобы они ложились с небольшим нахлестом на соседние. Гера прижимает промазанный кусок под самый потолок, спрашивая у меня разрешения начать приклеивать их. — Черт, мы отрезали слишком много, — недовольно проговорил я, вспомнив, что от усталости отрезал на пару сантиметров больше, — Раш, принеси концелярский нож, я быстро подровняю. — Но кто будет держать лестницу? — стразу заволновался сын нациста, но я не стал его слушать, будучи уставшим и желающим закончить работу скорее. — Раш, быстрее! Сейчас клей засохнет и зря убьем кусок обоев! — крикнул я, только после чего русский осторожно отошёл от стремянки и быстро пошел искать нужный предмет. — Аме, где он? — не найдя, спрашивает тот. — Ищи! Где-то там! Подросток же прислонялся руками к стене, пытаясь таким образом хоть как-то контролировать равновесие. Он смотрел чётко перед собой, боясь отвлечься и сорваться, но его ноги все равно подрагивали. Стремянка немного качалась. Я все это время был вынужден стоять в очень неудобной для спины позе, из-за чего ту после минуты ожидания даже свело. Я медленно выпрямился, стараясь держать обои в прежнем ровном состояние. Только я не учел высоты стремянки. Пока выпрямлялся, я совсем не посмотрел, что находится за моей головой и практически со всей силы влетел в последнюю ступеньку, на которой и стоял Германия. Я уже хотел тихо завыть от боли, но вдруг произошло то, чего я бы никак не хотел ожидать. Характерный громкий звук удара пронесся по комнате и все сразу обратили внимание на меня. Для немца это стало ошибкой. Он резко дернулся, почувствовав удар прямо под ногами. И без того шатающаяся стремянка сразу нагнулась, начала ходить ходуном. Я с ужасом смотрел на испуганное лицо Геры и его попытки заставить лестницу стоять ровно. Боже, он сейчас упадёт! Упадёт на пол с такой высоты и сломает себе спину! И всё из-за меня! Сын нациста сделал последнее неверное действие и окончательно сорвался со ступени. Он полетел спиной на пол, даже не успев вскрикнуть. По его телу прошлась дрожь и тот успел подумать только о том, как сейчас будет больно. Я оцепенел от страха. Я хотел что-то успеть сделать, но что я мог?! Его тело летит к полу и ничего его не остановит! Подросток зажмурился и всё, что он увидел дальше — темнота. Ничего. Он только слышал, насколько сильно колотится его сердце, ощущал подрагивания в конечностях. «Неужели всё? Почему я не чувствую ничего? Это странно», — подумал тот, как его в чувство привёл громкий мат прямо над ухом. Пока я наблюдал за падующим телом и беспомощно стоял на месте, считанные секунды растянулись на вечность. В последний момент крайнем глаза я увидел, как Россия в миг заметил происшествие, смог сообразить, сорвался с места и уже совсем у пола поймал на руки Германию. Ещё бы мгновение и он бы точно не успел. Немец медленно открывает глаза, видя перед собой хмурившееся от боли лицо Росса. Гера округляет глаза, когда понимает, что лежит в руках русского, жив и здоров. Упавший прижимает руки к груди, внутри всё сжимается и не даёт двигаться. Он с потерянным лицом смотрит в глаза спасителя и только иногда вздрагивает от не уходящих эмоций. Альфа повторно болезненно шипит, сажает сына нациста на ступеньку стремянки и хватается за ногу. Он приподнимает штанину джинс, проводит рукой по голени и когда касается ближе к низу, сцепив зубы, опять выдаёт мат. — Раша, Гера! — ещё не понимая, что произошло, я выбегаю к пострадавшим, уже бросив эти чёртовы обои на пол. Быстро замечаю, что подросток в порядке и отделался лёгким успугом, а с партнёром что-то произошло. Тут же кидаюсь к России, пытаясь сам сообразить, что происходит, но из-за растерянности только тараторю первое, что приходит на ум, — Что с тобой? — Моя… — Росс двигает ногой и опять шипит, — нога… — я метаюсь вокруг того, стараясь как-то помочь, хотя не понимал, что произошло, — Аме, подай мне что-то, на что я могу опереться, — еле проговорил он от боли. Забеспокоившись ещё больше, я только через несколько секунд смог взять себя в руки и сообразить, что может заменить костыль. Первое, пришедшее мне в голову — вытащить из рулона с обоями деревянную палку внутри, которая не давала тем мяться. Идея эта была не самая лучшая, но ничего другого я предложить не мог. Через силу и жгучую боль русский поднялся и, оперевшись на палку, доковылял до дивана, присев на него. Я настаивал на помощи, чтобы дойти альфе было проще, но тот отказывался, мол, слишком тяжёлый для меня. Германия продолжал неподвижо сидеть на ступеньке, пустым взглядом смотря в одну точку где-то перед собой. Я же даже забыл о его нахождение в комнате, пытаясь окружить заботой Россию. Провожу рукой по больной ноге, прося сказать мне, где та болит и практически сразу задеваю это место. — Блять! — тихо вскидывает Росс, а я даже вздрагиваю, тут же отдергивая руку. Поднимаю штанину джинс и вижу на больном месте кривой длинный шрам. Сразу передо мной плывут события первых дней в пустыне: как я, словно идиот, упал на ногу русскому, как тот лил водку на свою рану, как позже я прочитал в письме о болях в ноге. — Чёрт, это же шрам от той самой раны? — печально поднимаю взгляд я, — Снова болит? — У меня такое уже было, — морщась от болезненных ощущений, начинает тот, — Врач, которая была последней, кто лечил мою ногу, как раз застала момент, когда первый раз произошел похожий случай. Она сказала, что из-за настолько позднего, плохого лечения и больших нагрузок на ногу во время войны и дней в пустыне мышца, что была сильно повреждена, срослась криво. Теперь, если я по неосторожности заставляю эту мышцу резко сокращаться, то боли опять возвращаются. Сейчас я, кажется, подвернул ногу, когда резко подхватил Германию и неудачно приземлился на ступню, из-за чего ее повело в сторону. — Раз такое уже было, то чем вы лечили ногу? — взволнованно спрашиваю я. — Я не помню. Это были русские мази, которые тут точно не продаются, — измученно потирает глаза собеседник, стараясь вспомнить. — Я найду их. Только скажи названия. — Я не помню, — выдохнул тот. — Твою мать… — разозлившись, пробормотал я, — Ладно, — вдруг решительно заявил я, — сейчас я отвезу Германию домой, а ты ждёшь меня здесь. Никуда не ходи, понял меня? Дай ноге отдохнуть, — заявляю командирским тоном, вспоминая, что в пустыне Россия умудрялся даже бегать с больной ногой. Получив в ответ кивок, я подбираю с пола рубашку немца, которую он снял с черной майки, дабы было не так жарко, подхожу к тому. Беру его за щеки, внимательно смотря в глаза, — Гера, милый, ты в порядке? Ничего не повредил себе? — Нет, ничего, — убирая мои руки от своего лица, говорит сын нациста. — Отлично, хоть ещё одного пострадавшего нет, — быстро проговариваю я, всучив тому его рубашку и быстро выводя из дома. На последок Германия смотрит на сидячего на диване и осматривавшешего ногу спасителя, после быстро отводит взгляд с улыбкой. Вдруг он опять смотрит на того, его взор становится смущённым, немец приоткрывает рот, хотя сказать что-то напоследок, но не решается. Тот прижимает руки к груди и быстро уходит из дома, пока не натворил глупостей, — Гера, давай! Давай! Быстрее! — подгонял сына нациста я, открыв дверь своей мышины, дабы тот поскорее в нее сел, — Мне ещё в аптеки заехать надо!

***

Время около половины двенадцати, я усталый вышел из лифта, неся в руках два больших пакета. Кое-как дойдя до входной двери, я медленно достаю ключ из кармана и открываю им ту. Ввалившись в прихожую, я глубоко вздыхаю, поставив пакеты на пол. Моя спина готова была отвалиться, хотя раньше даже после большой нагрузки она редко болела. Я потираю ту, давая себе минуту перевести дух, а после сразу же прохожу в кухню-гостиную, занося лекарства. Не обнаружив на диване Россию, я устало хмурюсь и окликаю того. Слышу ответ из спальни и тащу пакеты туда. — Я же сказал тебе не напрягать ногу! — будучи злым от усталости после больше часа поисков хоть каких-то лекарств, я сразу начинаю с претензией. — Я не напрягал, правда. Время позднее, я уж думал, ты где-то задержался и хотел в двенадцать спать ложиться, не дожидаясь тебя, — оправдывается Росс, немного испугавшись моего совсем не радостного настроения. Я молчу, оглядывая русского, а после вспоминаю, для чего притащил пакеты сюда. Высыпаю на кровать перед оппонентом сначала один пакет лекарств и всяких мазей, а после второй. Тот даже округлил глаза, не ожидав такого количества различных веществ для попытки излечиться. — Но, малыш! Тебе было тяжело всё это нести! Зачем? — забеспокоился альфа, будучи всё ещё ошеломленным, но я быстро затыкаю его. — Тихо! Не отвлекай меня! — грозно крикнул я, ища в куче нужное средство, читая названия на упаковках. Собеседник послушно замолкает, — Так, мажем этим, а утром, если не станет легче, пьем эти таблетки, — серьезно говорю я, откладывая две нужные упаковки в сторону. Открываю одну, доставая оттуда мазь с длинным названием. Читаю, как ту правильно наносить, — Снимай джинсы, — чуть ли не приказываю я. — Малыш, давай я сам намажу? — Нет, я сказал снимать джинсы. Россия снова слушается и через боль выполняет приказ, приподнимаясь на локтях. Я ищу шрам и на его место мажу прозрачную вязкую жидкость, которая быстро впитывается в кожу. Голень, чуть ниже шрама, опухла и стала слегка фиолетовой, а весь мой бойкий настрой пропадает, когда я вижу и практически могу почувствовать, насколько партнеру больно. — Мой бедный, — грустно прошептал я, закрыв тюбик с мазью. Мне самому становится больно на душе, если я опять вижу мучения Росса из-за ноги, — мне всё время пребывания в пустыне было трудно наблюдать за тобой, страдающего из-за раны, и вот опять. Если отек от мази не пройдет, то утром будем действовать иным путём. — Ничего, несколько дней мучений и все пройдёт, — видимо, постарался поддержать меня русский. — Прости меня, это все из-за меня. Если бы я не настоял на продолжение работы, то всё было бы хорошо, — я прикрываю руками лицо, на что альфа тут же вскакивает, приобнимая меня. — Ты же не знал. Всё хорошо, никто тебя не винит. Все понимают, что такую ситуацию ты не мог предугадать. Главное, что ты в порядке. — Я знаю, но мне тебя жалко. — Тише, — собеседник гладит меня по волосам, — Эх, вы, беременные, такие эмоциональные. — Вообще-то, я всегда беспокоился из-за твоего здоровья! — разозлившись из-за напоминания про положение, выдаю я, тут же выбираясь из объятий, — И я такой не потому что беременный, а потому что люблю тебя! Я могу оставить тебя и лечись сам! — Ну, не обижайся. Ты знаешь, что я не вкладывал в понятие «беременный» что-то оскорбительное. — Я не хочу в принципе говорить на тему моего положения! — Хорошо, прости, — поджал губы альфа. Он сказал это, подумав, что раны на душе из-за травмы от неожиданной беременности прошли, но, видимо, мне нужно больше времени. — Ты ел? — несмотря на обиду, продолжаю заботиться об оппоненте. — Нет, ты же запретил мне вставать. Киваю, направляюсь на кухню, где в холодильнике ищу приготовленные вчера котлеты и пюре. Выкладываю всё на две тарелки, отправляю в духовку до нужного нагревания. Ожидаю пару минут, даже чуть ли не засыпая, и достаю блюда, отношу в спальню. Ставлю одну тарелку на тумбочку рядом с лежащим Россией, а другую беру в руки, набираю вилкой из той немного еды и протягиваю Россу, ожидая, что он откроет рот. — Ты меня кормить удумал? — возмущённо отворачивается тот. — Да, хочу позаботиться о тебе. — Не выдумывай глупостей, я сам могу. — Но тебе же больно. — И что? — Я хочу облегчить твои страдания, хочу отблагодарить тебя за твою заботу, когда мне было плохо. Почему ты опять против этого? Ты не любишь, когда я тебя жалею, не любишь, когда забочусь о тебе. Я делаю это как-то не так? — Ты делаешь всё, как подобает любящему человеку. Но я чувствую себя некомфортно, когда получаю эту заботу. — Раш, просто открой рот. — Нет. — Рот открой! — настоял я, нахмурившись. Время позднее и уже пора идти спать, а он начинает. Русский недоверчиво смотрит на меня, но открывает рот, куда я кладу вилку с едой, после чего улыбаюсь. — Я словно беспомощный. — Ты небеспомощный, я просто тебя люблю, — набираю на вилку ещё немного пюре, снова протягивая ко рту оппонента. Он повторно отворачивается, повторяя, что может сам, а когда я игнорирую его слова, начинает отползать на другой конец кровати. Я обидчиво надуваю губы и резким движением сажусь на бедра тому, тем самым немного придавив своим весом, чем мешал дальше сбегать от меня. Альфа выдыхает, понимая, что его поймали, — Когда-то в пустыне ты соглашался, дабы я тебя кормил, сразу же после слов, что эту еду я возмещу солдатам СССР. А теперь отказываешься наотрез, — после моих слов, видимо наконец почувствовав, что заставляет меня грустить из-за своей упёртости, тот приоткрывает рот, — Вот, молодец. Люблю тебя, милый, — расплываюсь в улыбке и целую в щеку немного смутившегося партнёра. — Тебе так нравится меня кормить? — Очень, — протягиваю очередную порцию еды, которую Россия уже ест сам, — Ох, Боже. Твои зубки всё такие же прекрасные. Я помню, что в пустыне только отметил их похожесть с зубами Союза, но даже тогда восхитился ими. И да, я до сих пор думаю, что ими можно рвать сырое мясо. — А перед этим ты обжёг руку. — Так это потому что ты, дурачок мой, решил греть банку над огнём голыми руками. — Значит, ты обо мне волновался? — Тогда? Ну, я не знаю. Возможно, — пожал плечами я, задумавшись. — Ага, а потом нагло врал мне, что тебе на меня всё равно? — усмехнулся тот, — Хотя твоё предложение спать с тобой в одной кровати уже о многом сказало. — Ой, Раш, я бы рассказал, что думал о тебе в тот период. Да ты же обидешься. — Да уж, обо мне ты был не лучшего мнения. Представляю, о чём ты думал, пока я лежал с тобой рядом. «Фу, этот грязный русский сейчас испачкает мою дорогую одежду! А я потратил на неё сотни долларов!» — последнюю фразу Росс произнёс, пародировав мой голос, а после по-доброму засмеялся. — Ха-ха, в тот момент об одежде я даже не думал, — меня бы задели эти слова, но я прекрасно понимал, что вёл себя отвратительно и заслуживаю не добрых шуток, а даже ненависти. Но меня смогли полюбить, даже несмотря на стервозный характер, чему я очень рад, — По-моему, на следующий день мы обсуждали твой шрам на спине. Когда с Германией были в магазине тоже подняли эту тему. Он же знает, что ты был в концлагере. Кое-что тот мне даже поведал о тебе. — И много он обо мне говорит? — нахмурился русский. — Ну, если тема заходит, то говорит. — Понятно, не продолжай, — прервал меня русский, — И слышать про него не хочу. — Ты его спас тут двумя часами ранее и теперь терпишь из-за этого боли. Вроде поступил, как взрослый и смелый альфа, не побоялся получит сам травму, а продолжаешь говорить о Германии, словно он специально тебе ногу повредил. — Да знал бы я, что так получится — не полез бы, — перед тем, как ответить, альфа задумался. — А если бы я упал? — Тебя бы побежал спасать я в любом случае. — Только вот я тебя с дерьмом мешал в первые дни знакомства, а Гера наоборот тянется к тебе. Недавно он сказал, что ты достаточно интересный, и тот хотел бы с тобой нормальных отношений. — Пусть дальше хочет. Только вот, малыш, если бы я тебя тогда не полюбил, то не стал бы прощать твои оскорбления. Мы бы с тобой также ругались и ругались бы ещё хуже, я тебе уверяю. А его папаша уже обеспечил и своим детям и внукам, и правнукам плохую славу на века вперёд. — Тогда зачем ты спас Германию, если так терпеть его не можешь? Убился бы он, и ты был бы счастлив. — Однако, был бы я счастлив? — нахмурился Россия и над чем-то задумался. Через секунду он снимает меня со своих бёдер и отворачивается, — Я не буду больше есть, спасибо. — Ра-аш, — жалобно протянул я, — Я не думал, что это тебя заденет, — тут же приобнимаю Росса, виновата смотря на него, — Ну, милый, мой хороший. — Тц, вот как с тобой жить? — возмущённо оборачивается на меня тот, а после поворачивается и крепко обнимает, — Стоит тебе только сделать печальные глазки, как я не могу тебе возразить. — Видишь, как хорошо. Хоть прощаешь меня быстро. Однако, ты всегда это делал, даже когда я действительно вёл себя мерзко. — Я тебя любил, а ты меня ненавидел. Вот такой ты жестокий. — Зато сейчас люблю. Как мы докатились до всего этого, Раш? — вздыхаю я, — У нас через несколько месяцев будет ребенок. — Сам не знаю, — вскинул брови русский.

***

Как только моя голова касается подушки, я накрываюсь одеялом и прижимаюсь к любимому тело, прося согреть меня, так тут же я отправляюсь в царство Морфея. Альфа засыпает следом за мной, надеясь, что боль в ноге даст ему подремать хоть пару часов. Но кое-кому не спится, он ворочается, ища удобную позу, проветривает комнату в надежде, что это поможет, опять ложится на кровать, кутается в одеяло. Сейчас тот очень похож на меня, что волновался из-за первой за три года встречи со своим возлюбленным. Германия бурчит себе под нос, поняв, что сейчас точно не уснет. И что же стало причиной такой бессонницы? Его сегодняшнее спасение. Он никак не ожидал, что побежит ловить его именно Россия, который ранее только оскорблял и не желал даже общаться. Почему именно он? Почему Росс тут же сорвался с места? Зачем? Он же ненавидит Геру и наоборот был бы рад, что тот пострадает. Это вроде мести за сломанную жизнь. — Россия, может Вы не такой и злой? Может не зря Аме так нравится общаться с Вами? Немец вспоминает лицо русского, улыбается и прикрывает глаза, удобнее укладываясь на перине. Теперь всю ночь он точно не уснёт, только думая о неожиданном благородном поступке, который засел у сына нациста в сердце.

***

Рано утром я как обычно встал на работу. Я тихо собирал нужные документы в сумку, планируя в голове свой распорядок дня. Только я хотел покинуть кабинет, дабы накинуть на плечи плащ и выйти из дома, как неожиданный звонок заставляет меня остановиться. Я вскидываю одну бровь, недоумевая, кто мог звонить в такой ранний час. Вздохнув и натянув очки, я поднимаю трубку и надеюсь, что разговором не разбужу Россию. Оказалось, мне звонил Канада. Я был озадачен, зачем он это делает, ведь уже через полчаса мы бы встретились в здании ООН, но взволнованный и местами подрагивающий голос брата заставил отложить предположения и внимательно слушать оппонента. — Аме, мне нужна твоя помощь! И это срочно, — видимо, находясь в панике, сказал Кан, схватившись за волосы, — За время твоего отсутствия в ООН две недели назад, многие мои документы, заключённые с тобой, прогорели. Я понял это только вчера вечером и всё очень критично. У меня в портах стоят тонны товаров, которые я не могу отправить на твои территории из-за просроченных ещё несколько дней назад бумаг! — Канада, тише. Я обязательно тебе помогу. Приходи в мой кабинет в ООН и всё обсудим, — испугавшись состояния канадца, я спешил его успокоить. — Не получится, я сейчас на твоих землях и не могу их покинуть из-за всей этой путаницы. В общем, у меня не получается больше искать слов, как бы это сказать более вежливо, но ты обязан приехать ко мне! Прошу, братец, это срочно. — Я тебя понял, — приняв серьезное лицо, тут же соглашаюсь я. Мы коротко прощаемся, пообещав созвониться этим вечером и обсудить тонкости встречи, как вдруг я чувствую прохладные руки на своей талии и мягкий поцелуй в макушку. Быстро всё волнение улетучивается, и я оборачиваюсь на обнявшего меня. — Доброе утро, уже уходишь? Рановато ты сегодня, — сонно проговорил Росс, заключив меня в крепкие объятия. — Доброе утро. Да, собирался уходить, а ты чего встал? Нога не болит? — Болит, но поднялся, дабы с тобой попрощаться, — русский утыкается носом в мои волосы, — Малыш, знаешь, сегодня ты во сне говорил. Это было так мило. — Я говорил во сне?! — покрылся румянцем я. Мне уже не первый раз говорят, что слышали мои разговоры во сне. Происходит это редко, но, как на зло, когда я остаюсь у кого-то в гостях с ночёвкой, то обязательно начну говорить, пока сплю. Становится очень неловко наутро, когда выслушиваю об этом от хозяев дома. — Да, — тот улыбнулся, — Я проснулся ночью от боли в ноге и пока старался заснуть снова, услышал твой короткий монолог. — Боже, позор, — я прикрыл рот рукой, — И что же я говорил? — Что очень любишь меня и боишься потерять, — альфа опять целует меня в макушку, — Я тронут. Ты у меня самая лучшая в мире булочка, и я тебя тоже люблю. — Неужели, дабы услышать эти милые речи вновь, мне нужно говорить во сне? — упоминаю я свои поводы подозревать собеседника в затухании чувств, — Раньше ты одаривал меня десятками комплиментов за день. — Я же не могу делать это ежедневно. — М-м-м, ясно, — в обиде хмурюсь я, — Ладно, раз ты встал, то пойдём я тебе ногу помажу и выпьешь обезболивающее, чтобы не мучаться.

***

Сегодня, на удивление, моя помощь странам, работающим в ООН совсем не пригодилась, да и вроде никаких государственных дел у меня тоже не накопилось. Похоже, кроме Канады ни у кого проблем не возникло за моё отсутствие. Потому с лёгкостью на душе я удалился домой на несколько часов раньше, только побывав на одном собрании. Также я не забыл заехать в магазин, где выбрал трость для России. Думаю, нужда куда-то ходить может появиться в ближайшее время, а делать это будет проще с тростью или костылём. К сожалению, подходящего под двухметровый рост костыля я не нашел, зато второй вариант не подвёл. Теперь я могу отправиться домой и больше времени уделить лечению Росса. — Ох, чёрт. Отёк снова появился на месте раны, — покачал головой я, — А нога всё ещё болит? — Да, — измученно прошептал русский, — мне кажется, она стала болеть только сильнее после утренней мази. — Хорошо, мы попробуем другие лекарства, благо, накупил я их много. Теперь подожди немного, — проведя напоследок по щеке, я удалился из комнаты на кухню, где из морозильной камеры достал немного льда. Я люблю добавлять кубики льда в напитки, если решаю устроить себе вечер с отдыхом, а теперь они пригодятся в других целях. Возвратившись в спальню, я прикладываю холодный компресс к отёку. Теперь оставалось только подождать десять минут и после, как только опухлость спадёт, я перебинтую ногу. Ожидание я решил скрасить диалогом. — Сегодня утром мне позвонил Канада. У него много проблем и завтра я буду должен уехать к нему на какое-то время. — Уехать? — даже подскочил от услышанного оппонент. — Да, забыл тебе утром сказать об этом. Однако, я не думаю, что это надолго, — придерживаю пакет со льдом теперь с другой стороны отёка. — Я буду один? — Об этом я тоже успел подумать за сегодня. Так как сейчас тебе запрещено лишний раз вставать, и с этого дня мы начинаем активно лечить твою ногу, значит за тобой должен кто-то приглядывать. Я выбрал на эту роль Германию. Он знает о твоём нахождении здесь и, думаю, не откажется повозиться с тобой. — Скажи, что ты пошутил, — нервно улыбнулся альфа. — Я серьёзен. — Малыш, почему я не могу сам сделать всё? Зачем мне Германия, словно нянечка? — Потому что я хорошо знаю тебя, Раш. Ты не будешь соблюдать постельный режим, скорее всего будешь забывать принимать лекарства вовремя, снимать отёки. Возьмёшь свою любимую водку и будешь лечиться ей, как в пустыне. А потом я вернусь и увижу, что ты запустил лечение. Ты сам писал мне в письме, что практически все три года, которые мы не виделись, ушли на лечение. Неужели ты опять хочешь так? — Я же говорил, что уже имел такого рода проблему. Пройдет неделя и нога сама восстановится. Да и за кого ты меня принимаешь? Я сам о себе все эти сорок один год заботился, значит и сейчас смогу. — Нет, Раш. Это тебе наказание за плохое отношение к Гере. Может жизнь под одной крышей подружит вас, как это было у тебя со мной. — Аме, прошу! Я не хочу быть с этим монстром наедине столько времени, — умолял меня Россия. — Я всё сказал. Можешь просить, сколько хочешь, но я не хочу, чтобы ты как обычно безответственно отнёсся к своему здоровью. А Германия хоть сможет это контролировать. Да и устал я от ваших разногласий. Наконец нормально поговорите и решите всё. Надеюсь, ты не натворишь глупостей. — Говоришь, как Союз, — сложив руки на груди, тот цокает языком, закатывает глаза, поняв, мол, своё мнение я не поменяю, и отворачивается. Тяжело вздыхаю. Не могу я променять его здоровье на капризы. Был бы он ответственнее, то не оставлял бы лишний раз с Россией немца. Закончив прикладывать лёд, я быстро бегаю за бинтами, которые беру в аптечке и возвращаюсь. Отёк спал и теперь, чтобы он не вернулся, я перематываю ногу повязкой. Сначала я плотно обматываю стопу, потом лодыжку, вновь стопу и закрепляю бинт, завязывая бантик. Проверяю, чтобы повязка была плотной, но не слишком сдавливать стопу, дабы не допустить затруднений кровотока. — Ты у меня прям личный врач, — выдал Росс, несмотря на плохое от новости настроение. — Ну, не врач, конечно. Жизненный опыт и любовь к тебе и не такое сделают, — я слегка улыбнулся.

***

Вечером я созваниваюсь с братом, и тот подтверждает, что будет рад видеть меня завтра. Я собирал небольшой чемодан, пока Россия всё ещё пытался убедить меня не оставлять его с Германией. Я его прекрасно понимаю, сам бы так вёл себя, если бы меня заставили жить с тем, кто мне противен. Хотя такое уже было в моей жизни. Как раз ситуация в пустыне. Сколько раз я бы попытался сбежать, если бы имел возможность? Да сотню! Но только под конец я наоборот не хотел возвращаться в жестокий мир. Надеюсь, эти двое тоже помирятся от чувства безысходности. Вот настало и заветное шестнадцатое апреля, билет куплен, чемодан собран, я одет и сейчас завожу в квартиру Геру, быстро объясняя ему всё. — Следи, чтобы Россия не вставал. Если появляется отёк, то приноси Россу лёд, он знает, что с ним делать. Уж просить перематывать ногу я не буду, просто наблюдай, дабы та не опухала часто, — после недолгой речи в коридоре, я провожу гостя на кухню, — Вот всякие мази, сейчас я мажу ему эту один раз в пять часов. Если боль не будет легче, то дашь ему обезболивающее, вот оно лежит, — указываю на полку за дверцей шкафа. Рассказав другие подробности про еду, проживание и лечение, я отвожу немца в пустую спальню, специально приготовленную для гостя. Теперь временно он поживет здесь, дабы не тратить время на поездки домой и обратно. — Ну что? Я поехал, удачи вам тут, — протащив свой пусть и небольшой, но тяжёлый чемодан к двери, я стал прощаться, — Гер, вроде всё рассказал тебе, если будут какие-то вопросы, то Раша тебе всё расскажет. Что-то произойдет — звоните мне. Я постараюсь вернуться как можно быстрее, но точной даты не знаю, — помахав всем рукой, я удаляюсь из квартиры, как резко закрывавшуюся дверь перехватывает Россия, тоже выйдя в коридор. Вызвав лифт, я внимательно смотрю на того, что опирается на трость и подходит ко мне. Росс напомнил моего отца, который тоже таскает свою трость везде за собой. Только Брит её использует, как аксессуар, а русский по назначению. — Аме, может не стоит? Я не хочу жить с ним, — в надежде, что сможет упросить меня в сотый раз, альфа начинает снова меня уговаривать, — Я справлюсь сам. Хочешь, буду звонить каждый час и докладывать, что сделал из лечения? Аме-е-е, — несчастно растянул моё имя тот. — Ничего страшного, если побудешь с ним пару дней в одном доме. Раш, я уже тебе всё объяснил много раз. Осознав, что я твёрдо стою на своей позиции, Россия мрачнеет. Меня это даже веселит и, выдав тихий смешок, отправляю на прощание воздушный поцелуй. Я был бы не против поцеловать своего Рашу обычным способом, но для этого ему нужно наклониться, что будет болезненно. Я улыбаюсь и прохожу в приехавший лифт. Шепнув «Я люблю тебя», машу рукой, на что получаю ответ: «Я тебя тоже», — и обиженный взгляд. Вернувшись домой, Росс закрывает дверь на замок, вздыхая. Теперь его ждёт испытание в несколько дней. Он подумал, что просто сейчас сядет на диван и посмотрит телевизор, дальше пообедает, почитает какую-нибудь книгу и уйдет спать под конец дня, стараясь избегать Германию. Но его планы рушатся, когда перед его глазами тут же появляется восторженный немец. Он прижимал руки к груди и с блеском в глазах пристально смотрел на русского, будто любуясь. Альфа был возмущён таким поведением и поспешил пройти мимо прилипшего к нему Геры, как тот следует за ним. Видимо, у России не получится так просто избежать компании сына нациста. — Россия, Вы спасли меня! — начинает тот. — Да, — без особого интереса отвечает Росс, идя к дивану и иногда прихрамывая. Он с тихим шипением садится и кладёт костыль на пол, желая посмотреть новости, но подросток тут же приземляется рядом, опять молча рассматривая, — Что тебе надо? — Вы спасли меня, и в тот вечер я не решился сказать Вам спасибо. Это было так благородно с Вашей стороны и я… — Да-да, не надо благодарности, — перебивает собеседника русский, зло буравя того взглядом, — Мне неинтересно это всё слушать. Спас тебя и спас, ладно? А теперь дай отдохнуть. — Но ведь Вы правда сделали очень отважный поступок, а сами пострадали. Где бы я был сейчас, если бы Вы не успели меня подхватить? Наверное в больнице. — О, Господи, — прошептал альфа, массируя переносицу, пока Германия продолжал свой монолог. — США сказал мне ещё в первый день, что на самом деле Вы очень добрый и теперь я вижу, что это так! — С чего ты вообще взял, что Аме не соврал? — закатил глаза тот. — Ну, как это? Вы мне посочувствовали, спасли! Вы только с виду грубый и злой, а не сделали бы все эти вещи, если бы не были добрым, — немец улыбнулся, — Вы очень многогранная личность, мне такие нравятся! Вы не как серая масса, у которых мир делится на чёрное и белое. С Вами хочется общаться, хочется изучить Ваши взгляды! — Знаешь, какие у меня взгляды? Не общаться с тобой. Я посочувствовал тогда тебе, только потому что вспомнил похожий сюжет в своей жизни и уже жалею об этом. — Даже если так, — кажется, Геру совсем не обидели и не оттолкнули эти слова, — Но Вы все равно подхватили меня в ущерб Вашему здоровью. Это добрый поступок. — Лучше бы ты тогда упал. Не слушал бы твой бред сейчас, — недовольно фыркнул Россия. — Да ладно Вам. Это хорошая возможность узнать друг друга лучше, — подсаживается ближе сын нациста, — А что с Вашей ногой, кстати? — его глаза наполнились сожалением. — Подвернул, — подтянув штанину брюк, Росс осмотрел свою рану и лодыжку, недаясь, что они опять не опухли. — Что это? — неосторожно проведя пальцем вдоль светлого шрама, чем вызвал болезненный стон, спросил подросток. — Это заслуга твоего папаши, — раздражительно ответил оппонент, — Впрочем, из-за него я сейчас и страдаю. Нет, я не имел в виду твоё рождение, но это тоже не могу сказать, что хорошо. Немец слегка хмурится после последних слов, но тут же мотает головой и принимает прежний заинтересованный вид. — Концлагерь? — Нет, фронт. — Вы были на фронте?! — Конечно, так просто в концлагерь никто не берёт. — А как Вы получили это ранение? — поникшим голосом проговорил Германия. — В партизанах тогда служил и пока выведывали информацию с командой, нас нашли. Мне в ногу выстрелили, но я успел сбежать. Хоть живой остался. А вот в тылу неумелый врач попался, пока разрезал место, куда попала пуля, всю ногу мне разодрал. Наверное, будь я в сознании после операции, убил бы его. — Возможно, глупый вопрос, но почему Вы были без сознания? — А ты попробуй лежать на столе с безэмоциональным лицом целый час, пока тебе наживую разрезают и без того болючий прострел, извлекают оттуда пулю, а потом все это дело зашивают ещё полчаса! — Я… Я думал, это не настолько больно. — Не настолько больно?! — крикнул Росс, медленно переводя убийственный взгляд на собеседника, — Ты знаешь, как происходят все операции на фронте? — тихо проговорил тот, пока обезумевшие глаза смотрели прямо в душу немцу, — Не знаешь, а я тебе расскажу, — прошептал разъярённый хриплый голос, — Тебя кладут на грязный стол, так как мыло и воды в дефиците для банальной операции. Твои руки или привязывают к столу или их держат твои товарищи, лишь бы ты не убил либо себя, либо врача, — русский приближается к лицу оппонента, пока по спине Геры проходятся мурашки от того, несколько зол был собеседник, — Потом тебе дают деревяшку в зубы, дабы ты не сломал те. Сердце сына нациста забилось чаще, он чувствовал, что в альфе проснулся бешенный зверь. Подросток стал медленно отодвигаться от до ужаса злого России, который, кажется, уже не контролирует свои действия и готов сделать любой неадекватный поступок. Но кисти постепенно сбегающего и испуганного Германии тут же хватают сильные руки сидящего напротив, не давая удалиться или даже увернуться, если вдруг последует агрессия. — А дальше знаешь, что происходит? — уже с нервным смехом продолжает Росс, начиная до боли сжимать руки немца, который боится даже вскрикнуть, только лишь смотря оробевшим взглядом, — Та милая девушка из нескольких врачей, что находятся у вас в тылу, надевает маску безразличия, берёт нож и начинает резать тебе ногу. Ты хочешь закричать, но больно настолько сильно, что ты даже не соображаешь. И ты лежишь, лежишь и осознаешь, что это не закончится ещё ближайший час. Ты хочешь вырваться, но тебя держат. Тебе кажется, что эта гребенная дощечка в твоём рту проломится напополам, настолько сильно ты ее сжимаешь. А потом, — русский резко отпускает руки оппонента, — ты понимаешь, что больше не можешь. Твоя голова и нога болят, — вдруг ладони альфы вцепляются в горло Гере, начиная сжимать то. Сын нациста успевает только пискнуть, как начинает задыхаться. Его пальцы вцепляются в душащие руки, но что он может сделать против двухметрового шкафа, который только усиливает хватку? — ты ничего не соображаешь. И вот твои силы на исходе, ты проваливаешься в темноту! Ты не знаешь умер ли ты от болевого шока или просто отключился! Последние предложения вырвались из груди России с криком. Он был в таком бешенстве, полностью одаленный ненавистью, а попытки сына нациста спасти свою никчёмную жизнь злили только больше. — Я и миллионы людей на фронте страдали из-за твоего отца! Из-за этого монстра! — Росс немного ослабил хватку, ведь хотел, чтобы подросток услышал весь его рассказ, а не помер под самый конец. Германия тут же пытался воспользоваться моментом и сбежать, но русский валит того на диван, нависает сверху, придавливая к мягкой поверхности и продолжая сжимать горло, — Ты никогда не сможешь понять эту боль, ведь твой любимый папочка только и делал, что целовал тебя в зад! Но я тебе помогу, мразь! Я тебе покажу все прелести, которые пережил на войне, даже позабыв о своих страхах! — на глазах немца выступили слезы, воздуха оставалось критически мало, голова начинала кружится, — А ведь знаешь, я боюсь делать больно людям! Меня сейчас изнутри всего трясёт, но теперь только попробуй представить, насколько я тебя терпеть не могу, раз пошел против своей фобии! На этих словах альфа расцепляет мертвую хватку, и Гера тут же вскакивает с дивана, быстро отходя к стенке. Он ожидал, что оппонент пойдет за ним, дабы окончательно добить, потому закрылся руками. Но Россия сидел на месте и смотрел на свои подрагивающие руки, которые тут же потянулись в карман за сигаретой. Его лицо было безэмоциональным, словно произошедшее являлось обыденностью. Сын нациста нервно сглатывает и сползает по стене на пол, забившись в угол. Он закрывает лицо руками и начинает громко рыдать, из-за испуга уже не думая скрывать эмоции. Подросток всхлипывает, кашляет от ощущения до сих пор сжимающих рук на горле, а потом вновь плачет. Ему было так страшно, он думал, что сейчас умрёт. Зачем он только спросил про фронт? — Поплачь-поплачь, — выдохнув дым, проговорил Росс, постукивая пальцами по подлокотнику дивана, — может хоть сейчас ты ощутишь хотя бы каплю той боли и обиды, что принес твой папаша миру. Слезы стали течь по щекам Германии от этих слов быстрее, а русский только смотрел на несчастного, продолжая курить и думать о своём.

***

Время близится к полудню, а немец как ушёл в комнату, в которой теперь временно живёт, так и не выходит. Русский не придавал этому значения первые пару часов, но чем больше времени проходило, тем больше он думал над своим поступком. Он опять не смог сдержать свою ярость. Совсем недавно тот накричал на своего беременного омегу, доведя его до истерики, а теперь и вовсе чуть не придушил Геру. — Давно не слышно эту заразу, — нахмурившись, бурчит под нос себе альфа, переводя холодный взгляд с телевизора на свою ногу, — Что он там? Убился от горя? В конце коридора послышался звук открывающейся двери, а затем тихие медленные шаги. Вдруг в проходе в кухню-гостиную появился сын нациста. Его выражение лица было спокойным, от истерики не осталось и следа, а произошедшее напоминали только следы на шее. Тот проходит на кухню, берет из кучи лекарств, что я оставил, нужную мазь, подходит к Россу и садится перед ним на колени. — Вспомнил говно и вот оно, — тихо прошипел русский, внимательно наблюдая за действиями оппонента. Подросток открывает тюбик, набирает на палец нужное количество белой вязкой жидкости и втирает в область вокруг шрама и лодыжку. После процедуры он быстро встаёт, пряча глаза, и кладёт на место мазь. На какое-то время застывает на месте, смотря в панорамное окно. Германия о чём-то думал, отчего эмоции на его лице менялись то с печали на улыбку, то со злости на безэмоциональность. Альфа обернулся на того, недовольно буравя взглядом. Неожиданно немец начинает тихо петь, не желая, дабы кто-то ещё это услышал, но до уха России доносятся знакомые слова, которые напоминают ему одну фронтовую песню. — Это «Катюша»? — вскинув одну бровь, выдает Росс. Гера вздрагивает, ведь не ожидал, что в его бурчании собеседник сможет что-то разобрать. Он тут же заправляет волосы за ухо, отворачиваясь и отвечая на вопрос коротким «Да», — Откуда ты её знаешь? — Я много русских песен знаю, — осторожно поддерживал разговор сын нациста, боясь, что его опять захотят задушить, — У меня была подруга, у которой родители были русские. В её доме находилось много вещей, связанных с культурой СССР, в том числе и кассеты с песнями. Я любил к ней тайно приходить с братом и слушать их. Но мой отец всегда был против русских и плохо относился к семье подруги. — Неужели Рейх молча ненавидел эту семью? Так не бывает, — фыркнул тот. — Я до сих пор задаюсь этим вопросом, ведь в один день они просто исчезли. Возможно они переехали, а возможно с ними что-то и сделали. Я не знаю, — грустно вздохнул подросток, — Простите, что потревожил пением. Просто в моменты, когда мне тревожно, я вспоминаю брата. Он очень эмоциональный, потому зачастую я забывал про свои страхи и спешил его успокоить и отвлечь песней, — договорив, он поспешил удалиться, но вдруг его останавливает басистый голос. — Погоди, не убегай, — приняв более дружелюбное выражение лица, неожиданно даже для себя сказал русский. Собеседник останавливается, ошарашенно смотря на альфу, после чего засветился от счастья и тут же присел рядом. Его глаза снова наполнились интересом и восторгом, а Россию стала загрызать совесть только больше. Ему стыдно, что даже несмотря на произошедшее, Германия продолжает желать общения, — Какие русские песни ты знаешь ещё? — «Синий платочек», «Огонёк», «В землянке», «Темная ночь». Это те, что я вспомнил сразу. — Все фронтовые. — Да, родители подруги были пару раз на Родине во время войны, оттуда их и привозили. Уж не знаю, как они туда смогли пробираться. Эта семейка в принципе была таинственная. А Вы знаете какие-нибудь немецкие песни? — Знаю, — не хотя говорит Росс, — Я и немецкий язык знаю. — Können Sie deutsch? Ich habe gar nicht daran gedacht! Wo hast du Deutsch gelernt? (Вы говорите на немецком? Я даже не думал об этом! Где вы выучили его?) — сразу стал тараторить на родном языке немец. — Im Konzentrationslager (В концлагере) — Entschuldigung. Daran wollte ich dich nicht erinnern (Простите. Я не хотел напоминать Вам об этом) — выдержав паузу, тот продолжил, — Kennst du viele Lieder? (А Вы знаете много песен?) Альфа пожимает плечами и медленно встает с дивана. Взяв трость и опираясь на нее, тот дошёл до спальни, открыл шкаф и достал оттуда гитару. Ту самую, которую я дарил ему на новый год. Россия возвращается к оппоненту, стараясь удобнее усесться так, чтобы нога не болела. — Вы умеете играть на гитаре? — с интересом разглядывал музыкальный инструмент немец. — Как видишь, — Росс настраивает правильное звучание струн. На это ушло больше времени, чем обычно, ведь на гитаре давно никто не играл. Однако, скучно в ожидании готовности инструмента не было, ведь Гера успел завалить русского кучей вопросов. Кажется, это первый раз, когда эти двое спокойно поговорили. Они даже ни разу не оскорбили друг друга, разве такое бывает не только во сне? Германия и Россия ещё долго говорили на общие темы, которых оказалось достаточно много, чего никто не ожидал уж точно. Росс даже извинился перед немцем первый раз за всё время. Никто не знает точно, сделал ли он это искренне или от осознания, что после такого поступка походит на Союза. Но какая разница, если Геру осчастливили эти слова и тот сразу же простил собеседника? Ох, остаётся только надеяться, что эти хорошие отношения продлятся не пару минут.

***

Десять вечера, в квартире раздается звон телефона, а Германия бежит скорее снять трубку, дабы тот не разбудил своего сожителя. — Привет, как вы там? — радостно спрашиваю я. — У нас всё отлично. Мне кажется, даже лучше, чем отлично. Как Вы там, США? — улыбается немец. — Ох, чёрт, тут много работы. Я думал, что нам стоило обсудить всего пару бумаг, а оказалось их море. В общем, я задерживаюсь на неопределенный срок. — Как жаль. — Можешь позвать Рашу? Я хочу с ним поговорить. — А я не могу. Он уже уснул. — Уснул? Так рано? Ладно, тогда завтра позвоню раньше. Как его нога? — Россия сказал, что ему намного легче, чем вчера. Лечимся мы строго по расписанию. — Тогда я больше не волнуюсь. Я рад, что у вас всё хорошо, что Раша идёт на поправку, — я зеваю, — Я тогда тоже пойду спать, а то сначала перелёт, потом работа. Устал жутко. — Конечно, отдыхайте и не забывайте звонить. — Погоди, Гер. Можно тебя попросить? Конечно, если тебе не трудно. Ты же хорошо знаешь английский, можешь немного поднатаскать Росса в нём? А то я ему обещал устроить уроки, а сейчас здесь, — вдруг вспомнил я. — Мне не сложно, Вы что? Я с радостью сделаю это. — Тогда спасибо тебе и спокойной ночи. Звонок прерывается, сын нациста кладет трубку обратно на телефон и проходит в коридор, после чего заворачивает на кухню, дабы попить воды. Пройдя в комнату, его взгляд сразу привлекает уснувший на диване за просмотром какого-то фильма Россия. Подросток не стал будить того, ведь говорят, что во сне раны заживляются быстрее. Он тихо подходит к телевизору и выключает его, после огладывая спящую фигуру. — Он хмурый, даже когда спит, — тихо усмехнулся Германия. Он проходит в нашу спальню, берет оттуда одеяло и возвращается обратно к Россу, накрывая того, — Хоть не замёрзнет ночью. С чувством выполненного долга немец последний раз смотрит на лицо русского и, мягко улыбнувшись, а потом быстро отведя взгляд, он наливает воду в стакан. Ту Гера быстро выпивает и на цыпочках удаляется из комнаты, выключив свет. Он проходит в свою спальню, закрывает дверь и садится на кровать, с мягкой улыбкой наблюдая на вид за окном. В груди разливается тепло, а сердце просит ещё общения. Сегодня тот чувствовал себя особенным, ведь наконец провёл время наедине с русским без споров. Конечно, попытка его задушить рушила всю красоту картины, но сын нациста даже не вспоминал этот момент после извинения. — Вы сегодня так прекрасно играли на гитаре, — прикрыв глаза, подросток медленно говорил сам себе, представляя перед собой альфу. Германия откидывается и падает спиной на кровать, счастливо глядя в потолок, — Я хочу услышать это снова. Или нет, я хочу говорить с Вами днями напролет, хочу узнать получше. Я обязательно потрачу эти дни благоразумно и докажу, что достоин общения с Вами.

***

Утро. Ванная комната. Россия включает воду в кране, смотря на себя в зеркало. Его волосы растрёпанные, глаза заспанные, спина слегка сутулая. Сегодня он проспал намного дольше, чем обычно, ведь из-за травмы теперь не может ходить на тренировки. Набрав в руки немного прохладной воды, тот умывает ей лицо, после чего становится более бодрым. Росс тянется на небольшую полочку под зеркалом за зубной щеткой и слегка хмурится, когда видит на месте щетки его любимого человека щётку Германии. — Почему я живу с ним, а не с тобой, малыш? — прошептал тот, выдавливая на свою щётку пасту и начиная чистить ей зубы. — Вы что-то сказали? — неожиданно в комнате появился немец, испугав своим звонким голоском. Русский мотает головой в ответ, выплевывая пасту и ставя щётку на место после конца процедуры. Дальше он берет бритву, лежащую на той же полочке, размазывает пену по нижней части лица и сбриваяет выросшую за ночь щетину, — А вам бы пошла борода, — сказал все это время наблюдавший за действиями оппонента Гера. — Нет, точно нет. Буду походить на деда. — А что это такое? — сын нациста указывает на след от засоса на шее альфы, — Давно заметил, но никак не получалось спросить. — Синяк, — старался не выдавать своей растерянности Россия, продолжая аккуратно бриться. — А откуда он? — Налетел на столб на улице, — с небольшим запозданием придумывает оправдание Росс. «Да уж, Аме теперь у нас столб» — подумал тот про себя, усмехнувшись. Русский оканчивает водные процедуры, идя на кухню, дабы позавтракать, а подросток хвостиком следует за ним. — Как Ваша нога? Я вижу, что вы ходите уже без костыля и даже практически не хромаете, — внимательно наблюдая за тем, как оппонент разбивает куриные яйца на разогретую сковороду, спрашивает Германия. — Сегодня полегчало резко. Завтра буду вообще, словно никогда и не болел. — Это хорошо, а то вчера звонил США и спрашивал про Вас, — подперев щёку рукой, улыбнулся немец, — Кстати, он ещё сказал, чтобы я Вас подтянул по английскому. А мне казалось, что Вы его знаете. — Не надо меня подтягивать ни в чём, — жаря яичницу, отвечает альфа. — Я обещал это США, так что Вам не уйти. На самом деле английский простой. По крайней мере, если Вы знаете немецкий, то с лёгкостью выучите и английский. Не обязательно учить всё по учебникам или книжкам, можно узнавать новые слова в бытовых условиях. Допустим, сейчас Вы готовите. Готовить по-английски будет cook, а предложение «Я готовлю» будет звучать, как «I'm cooking». Только знаете, в английском достаточно сложные времена и в них, признаюсь, я путаюсь до сих пор. — Откуда же ты всё это знаешь? И английский, и русский, — вздохнул Россия, выключая плиту и, разрезав готовую яичницу напополам, расклыдыает по двум тарелкам. Одну он ставит перед собой, а другую — перед Герой, на что тот благодарит. — Мой отец видел во мне себя, только лучше. Он надеялся, что я продолжу его дело и отомщу миру за проигрыш в первой и второй мировых войнах. — А потом ты спрашиваешь, почему я тебе не доверяю, — хмурится Росс. — Я ни в коем случае не сделаю это, тем более после вашего рассказа про операции в тылу. Отец хотел сделать из меня такого же монстра, но я не собирался и не собираюсь быть таким, — увидев в глазах недоверие, сын нациста вскрикнул, — Правда! — Рейх тоже сказал, что не нападёт на территории СССР. Сдержал он своё слово? — Хотите, придушите меня вновь, дабы Вам больше не казалось, что я стану таким же? — протараторил подросток. Глаза русского округляются, ведь просьбы повторить сделанное, он точно не ожидал. Повисла неловкая пауза, — Забудьте! — тут же отводит растерянный взгляд Германия, набивая рот едой. — Прости за мою агрессию вчера. Мне очень жаль, — печально выгнул брови альфа. — Да всё нормально, я же простил Вас. — Мне всё ещё неловко. — Ничего страшного, я же не умер, — махнул рукой немец. — Ладно, — вздохнул собеседник, меняя тему, — Я хотел сегодня убраться на кухне, раз мне стало легче. Валяются инструменты, грязь от клея, ходить невозможно. Аме мог бы вызвать работников для этого дела, но он слишком занят сейчас. — Я Вам помогу! — Отдыхай, ты и так хорошо постарался за вчера. — Нет, я Вам помогу, — твёрдо повторяет Гера. Россия согласился на помощь, ведь лишней она не будет точно. Сначала они убрали зону кухни, как изначально и планировалось, но дальше Россу захотелось сделать мне приятно и убрать всю квартиру. Сын нациста отговаривал того, напоминая о больной ноге, но русского это не остановило. Сначала пропылесосив все комнаты, альфа сказал своему помощнику протирать мебель от пыли, пока он сам мыл полы теперь специальным раствором, смешанным с водой. Спустя полчаса Россия миновал кухню-гостиную, коридор, спальню и теперь направлялся в мой кабинет. Поставив ведро возле выхода, тот смочил в растворе тряпку и принялся на коленях вымывать труднодоступные места: под шкафом, в углах. Вот он уже вымывает пол возле двери, как неожиданно начинает звонить телефон. Росс подумал, что это кто-то позвонил мне по работе, потому не обратил внимания. Но когда он мыл паркет уже под столом, повторный громкий звонок заставил того дёрнуться и удариться спиной о столешницу. Недовольно потирая место ушиба, русский вылез и зло посмотрел на телефон, трубка которого от удара слетела и теперь лежит на столе. — Алло, США. Я хотел бы поговорить с Вами по поводу России, — вдруг послышался голос из трубки и альфа быстро узнал в нём голос СССР. Не сдержавшись, он схватил трубку телефона. — Это не США. Зачем ты сюда звонишь? — прорычал Росс. — А, это ты, предатель? — усмехнулся Союз, — Все ещё живёшь со своим дружком? — О чём ты хотел поговорить с Америкой?! — зло продолжал русский. — А это не твоего ума дела, щенок. — Так не звони сюда больше! — Ох, какой ты злой. Обзовелся характером, вижу. Америка научил? — мерзко засмеялся коммунист, — Ой, Россия. Какой же ты всё-таки глупый. Ты разве не видишь, что он просто тебя использует? Подумай, зачем лицемерному США дружить с тобой? Ты спас ему жизнь? Да ему твой отец тоже жизнь спас, поддержав его жалкую независимость. И что? Помог Америка ему в трудной ситуации даже после тысячи просьб? Нет, плевать ему было! Из-за него и умер твой РИ, а ты меняешь семью на этого мерзавца, — давил на больное Совет. — Прекрати, — оскалился альфа. — А что прекратить? Говорить правду? Конечно, если жить в мире бабочек, розовых пони и искреннего пиндоса, то слушать действительность будет противно. Ты сам огромное количество раз видел, как США манипулирует, использует стран, притворяется хорошим, чтобы потом заполучить нужное и бросить в самый неподходящий момент! Он врёт тебе, говорит, что ты ему дорог только лишь бы сломить меня, а потом и тебя! А ты доверяешь ему, небось все мои секреты уже рассказал? Когда мне ждать нападения на территории и очередной войны, сынок? — Ты сам сказал, что я тебе больше не сын! — сжимает кулаки Россия. — Хорошо, Россия. Ты сам прекрасно знаешь, что Америка лицемерен, что его успех строится только на лжи. И ты считаешь себя особенным, тем, кому он не врёт и искренне доверяет? Это даже смешно звучит! Да он ненавидит тебя, он спас тебя просто потому что иначе на него надавили бы другие страны! А ты повелся. — Хватит нести бред! — Это не бред, Россия, это правда, которую ты не хочешь принимать. Ты ещё вспомнишь мои слова, когда он выгонит тебя, как только ты ему наскучишь, — оканчивает СССР, но добавляет, — предатель, — после чего бросает трубку. Руки Росса подрагивали от ярости. Он думал над словами своего «отца». — Ведь США действительно использует многих только для своих благ. Может в речи Союза есть доля правды?.. Нет! Аме любит меня, и я не должен перестать верить ему только из-за СССР, что захотел поиграть на моих нервах! Я не буду иметь права даже заикаться о любви, если сейчас поверю Союзу! — прошипел русский.