Ангельские слёзы

«Россия всё равно вернётся нескоро, потому шанса, что тот пересечётся с новоиспеченным гостем, нет», — подумал я ещё раз, взвесив все «за» и «против», и только после этого решил продолжать диалог с папашей. — Ну, говори, что хотел, — вскинув брови, складываю руки на груди и внимательно гляжу в глаза стоящего передо мной. Мне было интересно, как изменится его реакция, когда он вновь узреет мой живот, который я даже специально сейчас не примусь прятать. Удивительно, однако отец только коротко глянул на него и продолжил так же невозмутимо смотреть мне в глаза. — Что-то на мировой арене произошло, раз ты такой бледный? — Это разговор не на пять минут. Давай присядем, — набрался решимости тот и прошел в мой зал, привычно без приглашения. — Ах, присядем, — пробубнил я. Думал, сейчас за пару минут освобожусь, а тут всё не так просто. Я только фыркаю, жму плечами, нисколько не удивишь, и иду вслед. Быстро ходить мне тяжело, потому спокойным темпом тоже добираюсь до заветного дивана. Когда Британия видит мою беспомощность в беременном состоянии, то быстро отводит взгляд и старается делать вид, словно думает о своём. Жаль, только я прекрасно вижу, как он размышляет о моём положении. — Ну? — вскидываю бровь и немного усмехаюсь, уже вольно сидя рядом. — Помнишь, меня и СССР кое-что связывало? Письма, разговоры, — от волнения сам не понимая, как глупо начал диалог, с некой надеждой говорит Великобритания. В ответ я только громко засмеялся, настолько эти слова идиотски пытаются намекнуть на что именно связывало моего папку и Союза. Пока я бил рукой по колену и не мог прекратить смех, гость хмурится и ударяет кулаком по подлокотнику дивана. Его лицо немного покраснело то ли от стыда и смущения, то ли от гнева. Однако, громкий звук побуждает меня поскорее подавить в себе усмешку. — Знаю, что вас связывало. Знаю, что за письма у вас были. Знаю, как вы не стеснялись отдаваться страсти прямо на столе в твоём кабинете. Даже несмотря на то, что я находился за парой стен в этот момент, — с издёвкой отвечал я, пока никак не мог скрыть улыбку. Пусть мой отец — дрянь последняя, но попадает в такие ситуации, которые можно находить смешными даже спустя несколько лет. — Ты не знаешь, что произошло в тот день, когда ты застал нас за соитием, — поджав губы, он опять хмурится. Ему неприятно вспоминать всё, что ему пришлось пережить тогда, а мои усмешки делали ещё больнее. — У твоего любимого Совка начался гон, и ты не мог упустить момента, лишь бы исполнить свою влажную мечту? — Все было не так. И мы вообще не про это! — опомнился оппонент. — Тебе угрожает опасность, и я хочу защитить тебя! — Угрожает опасность? — усмехнулся я, вскинув брови и приложив ладонь к груди. — Мне? — уточнил я. — Кто же этот счастливчик? Кто решил, что сможет подвергнуть мою жизнь опасности? — в этот момент я думал, что Великобритания преувеличивает, лишь бы припугнуть меня и заставить заткнуться. Да, скоро я узнаю, какой именно план на мой счёт поведал ему коммунист, только вот настоящие намерения знали только сам СССР и его дружки. — СССР хочет начать против тебя войну! — папка стал серьезнее, не понимая причину моей радости. — Пф, скука, — махнул рукой я, откинувшись на спинку дивана. — О чём ты?! — взбесился Британия. — Я уже отменил ему войну, он не пойдет против меня. Кишка тонка. Да и зачем ему? — Я не знаю! Возможно, ему нужны твои территории! — Это нелогично, пап. Он на данный момент несёт такие глобальные поражения после Второй Мировой, что о новой войне даже думать не может. У него разгромлена армия, разрушена экономика, люди голодают, а Союз, думаешь, о нападении на меня размышляет? — Он вооружился поддержкой других стран! — гость пытался хоть как-то подойти к правде, что хотел донести. — Каких стран? — тихо смеюсь я. — Китай, у которого самого всё не слава Богу? Восток? Да бред это, а не поддержка. Те страны сами живут еле-еле, а тут ещё против меня воевать. Кто будет сильным противником против меня, Брит? — Я, — тихо выдал отец. Я округлил глаза и в возмущение нахмурился. — Повтори, — прошипел я. — Я подписал с СССР бумагу о союзнических отношениях в войне против тебя, — громче сказал Великобритания и уставился на меня. Он не знал, какие чувства должен показать сейчас. Сожаление? Серьезность? Уверенность? Собранность? Печаль? Что он должен сейчас делать, лишь бы скрасить происходящее?! — На какое число назначено нападение? — нахмурившись, строго спрашиваю я. Оппонент ожидал, что я начну кричать на него, однако эта отстранённость его пугает. — Я не знаю, — растерялся папаша. Я холодно смотрел на него и только думал, правда ли СССР собирается напасть на меня или это всего лишь громкие обещания? Даже вооружившись помощью отца, как он собирается противостоять моей сильной и практически не тронутой армии со своей, слабой и измученной? — Меня заставили подписать этот документ! Я бы никогда так не поступил! Я всегда был за тебя! — пытался оправдаться тот. — Всегда за меня, да? Помню, как ты поддержал мою революцию, как никогда не поступал против меня, — процедил сквозь зубы я. — Ты был юн и глуп, как я мог разрешить тебе управлять целым государством?! Эта революция могла погубить тебя! — не унимался врать он. Как же эти речи выглядят жалко на фоне жестокой правды. — Не погубила ведь. Я прекрасно знаю, что единственная причина, по которой ты меня держал — выгодность. Такая большая по территориям колония, с которой выгодно забирать последнее! Ты думаешь, почему меня поддержали Российская Империя и многие другие? Потому что я спал с ними? — на последних словах я тихо посмеялся, — Конечно, тебе удобно так думать, а после ненавидеть и оскорблять меня. Но одновременно ты знаешь правду. Все просто желали уменьшения твоего влияния и подавления могущества, что и, ожидаемо, произошло после моей победы. — Откуда я могу знать, только из-за этого они столь охотно поддержали тебя? Вон, тебя толком дома не было в год перед революцией! Мало ли, с кем ты ошивался! — М-м-м, ясно. Впрочем, что я мог ожидать от этого мудака, что всю жизнь меня ненавидел? «Нет, я не это хотел сказать!», — тут же одумался Великобритания. Он говорит это из-за привычки, а по факту намеривался, наоборот, извиниться. — Америка, меня правда заставили подписать договор о союзе! — Да? И как же это произошло? — я усмехаюсь. — Слабо верится. Ты спишь и видишь, как я наконец ослабею. — Как бы сказать, — вздохнул тот. — Меня напоили. — Хорошая попытка. Правда, звучит как анекдот. — Тц, — цокнул гость и сжал руку в кулак. — Это всё из-за Союза, — он тут же грустнеет. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я уже долгое время испытываю интерес к нему. Только вот взаимностью он мне не отвечал, как бы я не старался. Как только я мирился с этим, то СССР сразу появлялся в моей жизни вновь, теперь уже имея ответные чувства. И каждый раз я терял голову, и даже не замечал, как мной пользуются. В этот раз я был начеку, однако все равно поплыл от его извинений за драку на собрании. Мы общались, Союз показывал все знаки внимания, даже согласился со мной выпить. Именно во время того, как мы выпивали, он специально подбил меня выпить крепкий коньяк, после чего ловко уломал на подписание бумаги, — все подробности Великобритания решил не рассказывать. — Почему ты пил, если знаешь, что с врагами быть пьяными нельзя? — Это прозвучит глупо, но я боялся, что он уйдет из-за этого. Несмотря на всю ненависть к его политическим взглядам, я безумно хотел провести с ним за разговором хоть один вечер. — И зачем ты мне все это рассказываешь? — хладнокровно отрезаю. Оппонента никогда не интересовали мои проблемы и переживания, так почему меня сейчас должны волновать его? — Я хочу, чтобы ты понял, что я сожалею о случившимся. Не держи на меня зла. Я обязательно уничтожу документ. — Можешь не беспокоиться об этом так. Пару лет на восстановление коммунист затратит точно. А там уже всё и забудется. — Америка, это ещё не всё, — заволновался тот. — Союз сказал, что наладил со мной отношения, лишь бы узнать тайную информацию о тебе и использовать. Я, будучи трезвым, держал рот на замке, а вот что мог наговорить под градусом, слабо помню. — Какая же ты дрянь, — фыркнул я, теперь поняв, в какую жопу влип. Однако, что может сделать со мной Совет? — Я не хотел этого, повторяю. — Какова гарантия, что сейчас ты не врёшь мне, как обычно? Да ты меня ненавидишь! Почему я должен верить, что всё произошло случайно?! Откуда в голове такие благородные мысли?! Почему сейчас тебе бы не радоваться войне против меня и не молиться, что я проиграю?! Почему, когда я потерпел крушение самолёта в пустыне, ты до последнего защищал мои земли, лишь бы их не урвали, пока меня нет?! — Ты же — мой сын! Как я могу предать тебя? — Только вот портить мне жизнь, бить, оскорблять тебе это не мешало. Ты так бьёшься за мою жизнь, потому что после моей кончины не на ком будет оторваться?! — Я сожалею, что поступал так, — таким виноватым гость не чувствовал себя ни разу. Его детство и юность были прекрасным, все холили и лелеяли юного монарха, отчего чувства быть униженным и разбитым он никогда не знал. Как говорится: «Все бывает в первый раз», — именно поэтому «сладость» этих чувств тот испытал не так давно впервые. Кто бы мог подумать, что именно любимый человек познакомит с ними? — Поздно жалеть, отец. Ты испортил всю мою жизнь. Я даже с партнёром не могу вести себя, словно нормальный человек, из-за тебя! Посмотри на меня. Я беремен. Радуйся, я выполнил, по твоему мнению, свое единственное предназначение! А если твой внук родится омегой, то ты будешь и его ненавидеть? Папаша молчит. Его убивает совесть. — К концу подходит седьмой месяц. Знаешь, чего боюсь больше всего после рождения сына? Быть, как ты, ведь другого отношения я к себе не знал. — Прости меня, — промямлил тот. — Надо же. Это первые извинения, которые я слышу от тебя за всю жизнь. Из-за своего высокого положения Великобритания достигал всего с лёгкостью. Он не знал трудностей. Даже в политике за счёт удачных колонизаций ему удалось взбираться на пьедестал с меньшим количеством трудностей. Только вот, глядя на других, отец постоянно упрекал тех в лени, если они не добивались его уровня. Он ставил себя в пример, как сильную личность, хотя на самом деле страны, о которых тот выражался столь неприятным образом, делали намного больше него, но оставались в тени. В нашей жизни очень большую роль играет фортуна. — Впрочем, мне неважно, что ты будешь думать о ребенке, или что ты думаешь обо мне сейчас, — добавляю. — Считай, мол, я залетел от секса с рандомной страной после ночи за величие. Всё равно с сыном я видеться тебе не дам. Не хочу чтобы и он всю жизнь мучился от твоих грязных слов. — Ты даже не дашь мне взглянуть на собственного внука?! — возмутился папка. — Ты сам сказал, что не хочешь меня даже знать, — вскидываю бровь, не понимая, почему оппоненту резко понадобилось увидеть сына «позора семьи». — А я не хочу, чтобы мой ребенок знал тебя. — Ты обижен на мои слова во время того спора? — Я обижен на тебя за все слова, которые ты говорил мне на протяжении жизни. — Да не хотел я это говорить тебе! Не хотел ненавидеть! Просто… — под конец оппонент замялся. — Что «просто»? Просто родился омегой?! — Нет, тебе просто всё легко доставалось. Меня это всегда раздражало. — Это мне досталось всё легко?! — воскликнул я. — Да, ты ведь омега! Тебе стоило глазками похлопать и уже обеспечена помощь! Я из кожи вон лез, а ты до сих пор всё так просто получаешь! — Ты лез из кожи вон?! Да тебе твои родители всё обеспечили на несколько первых лет правления! — Да, сначала мне помогали, но, думаешь, было легко оставаться на вершине? — Я никогда и не говорил, что легко. Но досталось тебе всё достаточно просто, — фыркаю. Отец пришел сюда, чтобы извиниться, но только больше ссорится. Он хочет сказать «прости», однако гордость его держит. Не может же тот вот так признаться, что даже незаметно для себя стал мудаком. — Ты ведь тоже великим был, — подпираю рукой щеку. — Как же всё без постели удалось достичь? — Я много работал. — Я тоже, представляешь! Как меня раздражает, что ты выдумываешь бред только из-за моего гендера! — крикнул я. — Да, да, я был неправ! — психанул Великобритания, опять вспомнив, как ужасно он себя чувствовал после очередного признания Союза в предательстве. — Вот такой твой отец дурак! Он завидовал тебе, потому что был ошибочного мнения! — Я сейчас не ослышался? — ухмыляюсь. — Что ты сказал? — Я был неправ, — он хмурится и отводит взгляд. — Извини, — тихо добавляет тот. Я ошарашенно смотрю на оппонента, не зная, что и думать. Я решил, что все извинения с его стороны были издёвкой, но сейчас он согласился со своей виной. Это так странно. — Ну, — растерялся я, сложив руки на груди и отвернувшись. — Для чего ты это говоришь? — Не так давно я в который раз был использован СССР. Неожиданно я ощутил всю боль, что приносил тебе. Мне стало так совестно. — Тебе стоило побыть на моём месте, чтобы понять меня и извиниться? Британия кивает. — Видимо, слова Совка сильно ранили тебя, раз ты пошел извиняться к тому, кого ненавидел. — Если бы я тебя действительно ненавидел, то давно бы объединился с СССР по своей воле и постарался свергнуть. Я бы не отгонял всех желающих полакомиться твоими территориями, когда ты неожиданно пропал. Да я бы даже столько нервов не убил на твои поиски, если бы не любил. — Ты меня искал, оказывается, — слегка улыбаюсь, понимая, что мне приятно это слышать. Как бы я не был разочарован в госте, все равно мечтал хоть когда-то услышать от него извинения. — Искал. — А чего же не нашел? — Из-за военного положения до пилотов было трудно достучаться. А когда смог это сделать, то, как мне казалось, было уже поздно. Но ты вернулся. Я был так рад этому. Думал, что сон наяву. — Почему тогда ты не хотел спасать РСФСР? Я был очень зол на тебя, — отвожу взгляд. Как вспоминаю тот документ, так по телу дрожь. Тогда я был так зол, но одновременно и расстроен. — Я думал, ты бредил. А когда сам увидел живого РСФСР, то обомлел. Кто знал, что всё так запутано? — А я говорил тебе, что видел его. Почему ты мне не поверил? — Потому что все знали, что РСФСР умер в концлагере. Давай о другом? Ты сказал что у тебя проблемы с партнёром. Так у тебя есть отношения? — Нет, действительно от левой страны забеременел, — усмехаюсь и прикрываю глаза. — Конечно же, есть. — Почему ты не говорил про отношения раньше? — Себе дороже было бы. Что бы я услышал от тебя? Что я — шлюха? Великобритания смутился и погрустнел. — А с кем ты вместе? Кто отец твоего ребенка? — продолжил интересоваться он. — Нет, это уже тайна. Мне не надо, чтобы ты приставал к моему любимому. Думал, тебе стоит извиниться и я все расскажу? Не хочу проблем. Ты лучше мне вот что скажи. Ты говорил, мол, Союз тебя не впервые использовал. Как так выходило? Если ты не хочешь об этом говорить и предпочтёшь сохранить всё в тайне, я пойму. «Наверное, я должен открыться, чтобы Америка открылся и мне», — подумал перед ответом оппонент, решив доказать, что пытается меняться. — Он насиловал меня, — без особых эмоций молвил тот. — Ни один секс не был по моему согласию. СССР манипулировал мной, а потом сам и винил в происходящем. А я каждый раз надеялся, что он поменялся. — Надеялся, что поменялся? Боже, ты глуп. Каждый раз ты переживал эту боль, но оставался? — Только сейчас понимаю, что поступал необдуманно. Но я так надеялся на его взаимность после этого. Впрочем, сейчас я бы сразу прекратил любое общение. Тем более, вновь сказали, что пользовались мной. — С самого начала было понятно, что он тобой пользовался! Прошло так много лет, однако гость до сих пор не знает о моих неудачных отношениях. Я понимал, что не получил бы сочувствия, а только «Сам виноват», «А я говорил, что ты никому не нужен» и прочее. А теперь он сам оказался в такой ситуации. Видимо, справедливость в этом мире всё же есть. — Было понятно всем, кроме меня, — поджал губы папаша. — Значит, когда я застал Вам за сексом, то это тоже было изнасилование? — Верно, — вздыхает он. — Теперь мне не хочется шутить над этим, — ощущаю себя виноватым. — Прости. Больше не буду поднимать эту тему. — Да ладно уж. Откуда тебе было знать? Мы поговорили ещё немного, подробнее обсудив отношения отца и Совка. Я дал свои личные советы, как больше не попадаться на манипуляции и постараться полностью забыть этого урода. А я ведь даже не подозревал, что когда-то буду говорить на столь откровенные темы с отцом. Да ещё так спокойно. Разговор зашёл о политике, уже давно забытых временах и вот гостю пора уходить. Да и Россия скоро вернётся, а я не хочу, дабы эти два человека пересекались. — С чего ты по альфам пошел? — поинтересовался напоследок я, уже провожая Брита. — Ладно омеги. Вон, Францию многие считали бетой, ведь она тоже не разглашала свой гендер. А альфы-то зачем? — Любовь такова. Я уж откуда знаю? — пожал плечами тот и, напоследок слегка улыбнувшись мне, ушел в сторону лифтов. Спешно закрываю дверь и вздыхаю. Что-то мешает мне верить отцу. Наверное, я слишком хорошо его знаю, дабы вот так попасться на крючок. Вроде поговорили по душам, он извинился, а легче не стало. — Хер с ним, — молвил я, махнув рукой.

***

Ближе к вечеру Россия уже вернулся домой, и мы вместе собрали кроватку по инструкции в коробке от нее. Получилась она шикарной и такой, какой я хотел ее видеть. Теперь же пришло время ужина. Я наматывал на вилку макароны с кетчупом, клал в рот и иногда поглядывал на сидящего напротив Росса. Мы редко едим вместе, ведь нечасто испытываем голод одновременно, но сейчас нам повезло. Пока я спокойно сидел и радовался совместному времяпровождению, альфа чувствовал себя беспокойно, правда причину того он найти не мог. — Сегодня сюда приходил мой отец. Извинился передо мной за всё то дерьмо, что творил, — решаю поделиться новостью. — Это ведь прекрасно, — улыбнулся русский. — Да, только вот он сделал это, только потому что твой папаша вновь его кинул, — указываю вилкой на собеседника. — Оказывается, Союз против меня войну затеял. Даже моего папу заставил подписать бумаги по этому поводу. Тебе СССР ничего не говорил по этому поводу? — Не говорил. Сердце России сжалось. Ему всё давно сказали. Вот, что было за предчувствие. — Ну и ладно, — вскинул брови я, продолжая есть. — Ты такой спокойный. Тебя вообще не волнует это? — удивился тот. — Чего вы все такие наивные? Да не будет никакой войны, он меня припугнуть хочет. У него в армии два с половиной человека. Он не такой дурак, чтобы не видеть, мол, точно продует. — Просто я беспокоюсь за тебя. Ты беремен, тебе переживания не к чему. — Да брось. Не будет войны. Была бы, то уже получил письмо от Союза об этом. А так, слишком много ему мешает победить меня. — Ты прав, — кивает Росс, успокаиваясь. «Действительно, как Союз собрался обыграть Аме с таким слабым вооружением?» — добавил у себя в голове он. — Мой отец сегодня твердил, что я в опасности из-за СССР. Хах, с чего он так думал? В плен попаду к нему? — усмехаюсь. — Хотя я был бы и не против. У Союза очень красивый старший сын. У него бы я даже был не против очутиться в плену. — Если только в плену моих объятий, — посмеивается тот самый красивый старший сын Совка. — Знаешь, в последнее время я так часто вспоминаю о днях в пустыне, — подпираю рукой щеку и счастливым взглядом рассматриваю лицо альфы. — Особенно душу греет воспоминание о твоём признании в чувствах. Это было так искренне и мило. В тот день ты всё хотел мне что-то сказать, но каждый раз переводил тему. Ты ведь хотел признаться мне в любви? — Именно, — на лице Раши появляется немного глуповатая улыбочка, когда он вспоминает, как смущался тогда. — Так почему не решился сразу? — Испугался. До ужаса. Ещё ни разу так не боялся. Я не хотел потерять тебя из-за своих чувств. — Ты же мой сладкий, — умиляюсь я, накрывая руку собеседника своей. — Твои ладони такие холодные. Давай согрею? Беру кисть руки России в свои теплые ладони и сжимаю, смотря на его реакцию. Я думал, что он попросит прекратить это, но тот, наоборот, прикрыл глаза и довольно вздохнул. — Почему твои руки всегда холодные? — интересуюсь я, подушечками больших пальцев проводя по выступающим костяшкам. — Не знаю, они всегда были такие. Дискомфорта мне не приносят, потому к врачам не обращался. В общем, не знаю. А тебя это напрягает? — Нет, это — твоя особенность, которая мне нравится. Знаешь, вспоминая твоё поведение в сорок втором и сейчас, мне кажется, что ты стал более галантным. — Я просто хочу, чтобы мой любимый чувствовал рядом со мной себя принцем. Люблю ведь я тебя ещё сильнее, — Росс приближается к моим рукам, и осторожно целует одну из них. — Ох, ну, смущаешь, — расплываюсь в более широкой улыбке и немного краснею. В ответ русский только усмехается. — А помнишь, как мы танцевали в пустыне? Ты тогда так широко улыбался, а я боялся оступиться. — Я был безумно счастлив в тот момент. Когда ты обнимаешь того, в кого тайно влюблен, а он отвечает тем же… Это… Невероятно, — у него не с первого раза получается подобрать слова. В душе разливается тепло от воспоминаний. — Я тогда бы отдал всё, дабы это продолжалось бесконечно. А ты что чувствовал в этот момент? Только страх? Я думал, мол, тебе понравился танец. — Нет-нет, он мне понравился. Просто я перенервничал. Не хотел, чтобы ты меня считал неудачником, который даже станцевать не может. Но потом я расслабился и получал только наслаждение, — встаю из-за стола, ставлю тарелку в раковину, заливаю её водой и возвращаюсь к русскому. Обхожу его стул со спины и обнимаю сидящего. — Погладишь меня сегодня ночью, чтобы я уснул? — улыбнувшись, смотрю в глаза альфе. — Поглажу. А ты меня сейчас погладишь? — усмехается он. — Ты этого хочешь? — заулыбался шире я. — Да, хочу ласки и внимания, — тот вскидывает бровь и кладет свою голову мне на плечо. Такое было слышать от него очень необычно. — Ты же наоборот не любишь когда я столь нежен с тобой. — И что? Сейчас я хочу этого, — оппонент удобнее кладет свою голову. Я радостно завизжал, после чего начал трепать Россию по волосам. Я так давно хотел просто его заобнимать, а он всё не даётся. Целую Росса в щеку, нежно провожу пальцами по его скулам и опять треплю по волосам. Все это время мои глаза светились от радости. Сам же русский отводит довольный взгляд и немного смущается. В душе его всё неспокойно. Ему казалось, что СССР что-то задумал. «Просто кажется», — успокаивал себя альфа. Сейчас он хочет убедиться, что я все ещё люблю его. Даже несмотря на его предательские поступки. — Луна сегодня такая красивая, — посмотрев в панорамное окно, выдает Раша. — И правда, — киваю, одновременно уже заплетая из волос того короткие косички. — Знаешь, что на японском эта фраза созвучна с фразой «Я люблю тебя»? Луна сегодня такая красивая, — он откидывает голову и смотрит на моё лицо, ловя себя на мысли, как боится меня потерять, если я вдруг узнаю правду. Но в то же время оппонент радовался, что решился на такой поступок, ведь сейчас я в безопасности. — Очень красивая, — наклоняюсь к губам России и сминаю их в поцелуе.

***

Германия сидел на лавочке в окружении парковых деревьев и кустов. Он пинал ногой камешек, пытаясь скоротать время. Устало вздохнув тот выпрямляет спину и оглядывается вокруг в надежде увидеть того, с кем наконец сумел назначить встречу. Поняв, что никто не идёт в его сторону, Гера в который раз рассматривает вид перед собой. Аккуратные тропинки, уложенные плиткой, кусты, листья которых выстрижены в какую-то фигуру, фонтан, столб, на котором висят часы и выставлена дата второго августа, палатки с едой и много людей. Так рано немец пришел с надеждой, что Россия прибудет пораньше, и тогда у них будет больше времени на встречу. Но так не произошло. Грустно. Даже место встречи сын нациста назначил другое. Он хотел быть подальше от моего дома. Как-то спокойнее ему так. Потянувшись рукой к карману, тот решил предпринять другой способ убить время. Он достает пачку сигарет, достает из нее одну, поджигает искрой зажигалки и закуривает. Всё-таки подсел на это дело. — Лишней сигаретки не найдется? — спрашивает Германию неожиданно подсевшая персона. Не проронив ни слова, он протягивает ей новую сигарету, даже не взглянув на личность. — Ай-яй-яй, — цокнув языком, проговорил незнакомец, что уже заставило Геру обернуться на него. Немец замер, даже перестав дышать. — Не думал я, что это зайдет дальше интереса, — Россия протягивает сигарету обратно подростку, пока тот расплывается в стыдливой улыбке. — Напугал я тебя. Даже не рад теперь мне. — Рад, ещё как! — воскликнул сын нациста, взяв руку русского в свою, и заулыбался. Однако, он быстро одумывается, вспоминая, что его чувства не взаимны, и тут же отдергивает свою ладонь, быстро извиняясь. Альфа вскидывает бровь, но ничего не говорит, только присев поудобнее и достав из кармана спички. Он поджигает сигарету, которую дал ему подросток, и делает большую затяжку, после чего, приподняв голову, выдыхает дым в воздух. Германию вновь привлёк вид профиля его объекта обожания, тот снова отметил, что Росс является его идеалом внешности. А ведь раньше он этого не замечал. Жаль, такой мужчина уже занят. Эти мысли заставляют немца снова отвести взгляд на пейзаж перед ним. Тот не испытывает уже такой тоски от этого факта, однако до сих пор чувствует себя глупо за признание. — Ментолово-черничный вкус. У меня подруга такие любила курить до войны. Служила вместе со мной. Долго держалась, однако, погибла, к сожалению. — И много у Вас подруг и друзей полегло? — решил поддержать тему немец, лишь бы не чувствовать стыд. — Достаточно. Именно поэтому старался особых знакомств в тылу не заводить. Больно потом отпускать. Но, знаешь, спустя время привыкаешь. Как-то проще становишься относиться к этому всему. Тем более сам понимаешь, что одной ногой в гробу. — Хоть кто-то выжил? — Да, знакомый один. Правда, на фронте на самом деле мне было запрещено находится, а после концлагеря так вообще убил бы собственный отец за возвращение туда. Решил, что всё-таки останусь дома, хотя практически год прослужил. Тем более своей семье я был нужен больше. — Вы такой смелый. Как стать таким? — Смелый я относительно. За себя я практически не боюсь, не боюсь смерти или боли. Зато безумно боюсь за близких. Иногда это хуже, чем бояться за себя. Себя защитишь-то, а других не всегда получается, — он вспомнил обо мне, угрозах Союза и недовольно выдохнул, нахмурившись. — Лучше бы за себя так боялся. — А я трус ещё тот. — Ты мне в любви признался, даже поцеловал. Нужно быть смелым, чтобы поступить так твердо. Я так не могу. Может, не такой ты и трус. — Всё вышло случайно. Я не хотел так резко. Простите, — грустно произносит подросток. — Если бы я знал, что у Вас есть отношения, то не полез. Да и к тому же Вы сами сказали, что свободны. — Кто тебе сказал, что я в отношениях? — удивился Россия, сделав ещё одну затяжку. — США. У нас зашёл разговор о моём признание, ну и я всё выложил на нервах. Он ответил, мол, Вы сейчас в отношениях, потому и отказал мне, — отвечает Германия, после переводит взгляд и на свою сигарету. Та уже полностью прогорела, потому её пришлось выкинуть. — Ясно, — вскинул брови Росс. Не ожидал он, что я скажу это из-за обиды. — Да у меня всё сложно было и недавно мы расстались. Так что, считай, их и тогда толчком не было и сейчас нет, — решил прикрыть меня тот. «Америка-Америка», — подумал он, качая головой и вздыхая. — Простите, что заставил Вас покинуть эти земли. Я не думал, что моё признание так повлияет. — Не бери в голову, я не из-за тебя это сделал. Мне давно нужно было уезжать. Ты меня тоже прости, я должен был рассказать тебе всё раньше, — обыграл ситуацию русский, чтобы не обидеть оппонента. Сам же немец повеселел, ведь его отпустило чувство вины. — А почему Вы вернулись? — А это плохо? — Нет, это прекрасно. Я очень рад этому. Вы — чудесный человек. Как я могу быть против? Всё это время по ночам я только и думал, как бы Вас вернуть! Хочу теперь Вас заобнимать и зацеловать! — протараторил сын нациста, но только потом понял, чего выдал. — Простите. Я никак не могу Вас отпустить. Вы все ещё нравитесь мне. — стыдливо оправдался он. — Пройдет время, и ты уже полюбишь другого человека. Ты ведь мальчик большой, должен понимать, что мы не можем быть вместе хотя бы из-за возраста. Взрослые не должны встречаться с детьми. — Я понимаю, но все равно против чувств не попрешь. — Твои волосы уже сильно отрасли. Когда пойдешь стричь? — выкинув докуренную сигарету в рядом стоящую урну, альфа сменил тему, которая неприятна двоим. — Я не собирался их стричь. Я же сказал, что буду отращивать. — До сих пор помнишь мои слова. Ясно. — Не забуду уже. Россия, как Вам идея пройтись до того ларька с мороженым? Давно не ел что-то вкусное, — неожиданно предлагает Германия, указывая на другой конец улочки. Росс соглашается, встаёт с лавочки, дожидается немца и вместе с ним идёт до указанного места. Диалог не вязался, да и оба чувствовали себя неловко. Вряд ли они смогут уже так просто общаться друг с другом, как раньше. Вдвоем они размышляли о желании прервать эту встречу, дабы не мучить друг друга, однако поговорить нужно о многом. — Не особо люблю сладкое, но мороженное иногда ем. Ты какое любишь? — разглядывая перечень вкусов, интересуется русский. — Все вкусные. Не могу выбрать какое-то одно. А Вам какое нравится? — У меня всё просто. Ем только пломбир, — после этих слов он делает заказ названного. Через пару секунд, тоже приняв решение, заказ делает и сын нациста. Наконец вдвоем они получают холодную сладость и решают прогуляться. Чего сидеть? Заходили какие-то мимолётные темы, но в основном царило неловкое молчание. Альфа считал, что был обязан его прервать, но боялся сказать что-то не то. — Великобритания так загрузил меня работой. Думал, не смогу никогда с Вами встретиться, — всё-таки что-то выдал подросток. — Бедный ты. Держись там, Британия — строгий человек. — Россия, — Германия тихо засмеялся, заметив, что на щеку оппонента капнуло мороженое, — Вы испачкались. Немец показал на своем лице грязное место, однако с первой попытки у Росса стереть каплю не получилось. Сын нациста смеялся громче, всё пытаясь указать точное место, однако это не выходило. Тогда он поймал себя на мысли, как хотел бы осторожно смахнуть пальцем мороженое на щеке, за одно и потрогав любимого. Бете хотелось бы ещё раз признаться в любви, надеясь на этот раз получить взаимность, но тот вовремя прервал ход фантазий. Он только вздыхает и отворачивается. Подросток прекрасно понимал, что переживет этот отказ, через время и вовсе забудет о влюбленности, а сейчас пока ему придется только грустить. — А где США? Давно его не видел. Британия сказал, что тот уехал, но сам Америка отвечал мне по номеру домашнего телефона. — Ой, да я сам не очень знаю, что с ним. Говорит, что здоровье хромает, хочет подлечиться, — альфа сделал вид, словно действительно не в курсе происходящего. — Тогда передайте от меня, что желаю ему поскорее выздороветь, — улыбнулся Германия. — Обязательно передам. «Клонит к лени полдень жгучий, Замер в листьях каждый звук, В розе пышной и пахучей, Нежась, спит блестящий жук; А из камней вытекая, Однозвучен и гремуч, Говорит, не умолкая, И поет нагорный ключ.» Так описывал август Алексей Толстой. Если же спросить Россию и Германию, что же они чувствуют к последнему месяцу лета, то получим другие, самые необычные ответы. Росс сказал бы, что это лето выдалось для него волнительным, произошло очень много плохого, но и, одновременно, хорошего. На август он возлагает многие надежды. Германия же пожал бы плечами, сказав, мол, в последнее время так занят, что даже не успевает следить за изменениями природы. Пусть было и трудновато, но русский и сын нациста смогли разговориться. Оба даже стали меньше чувствовать неловкость. Теперь им предстоит провести ещё несколько часов вместе, болтая, словно ничего и не было, чему они совершенно не против.

***

— Грёбаный Брит, — шипел СССР, сжимая в руке компьютерную мышь и в бешенстве щурясь. — Теперь у меня из-за него проблемы. Сам не знает, чего хочет, так ещё и липнет! Стоило уже давно удалить запись избиения Союзом Великобритании, однако руки дошли только сейчас. Хоть одно у коммуниста получилось: запугать бету так, что он даже не думал никому говорить про случившееся. Сейчас Совет искал нужную запись из зала, где все произошло, проматывая отрезки. Точную дату произошедшего избиения он не запомнил, потому просматривал записи сразу за всю позапрошлую неделю. Параллельно тот материл моего отца, обвиняя во всех проблемах. Только мысль о моём скором убийстве грело ему душу. Коммунист даже знал, когда примерно это будет: последние числа августа. — Ничего, не долго мне тебя терпеть осталось, Брит, — насмешливые глаза СССР сверкнули, когда он нашел нужный отрезок. — Вот убью твоего сынка и с тобой разберусь. Удалив ненужный материал и сделав всё так, словно никто записи и не трогал, Совет уже выключил компьютер, вскоре начиная уходить. Неожиданно взгляд его зацепился за кассету, которую обозначил Китай и с её помощью пытался доказать романтическую связь между его сыном и мной. СССР закатил глаза и продолжил идти, как вдруг подумал, что китаец может быть прав. Гневно промычав, Союз возвращается обратно. — Не могу поверить, что думаю о том, что это может оказаться правдой! — цокнул он, схватив кассету и вставив ее в проигрыватель. Быстро прокрутив видео на нужное время, тот вновь видит наш с Россом разговор перед дверями ООН, где я пытаюсь помириться. Звука все ещё не было, поэтому всё, что оставалось делать СССР: всматриваться в происходящее и пытаться делать выводы так. — Да по России видно, что он сейчас скорее блеванет, чем будет испытывать светлые чувства к этому пендосу! — пытался убедить сам себя тот. — Всё же, чего он так не против, что Америка лезет к нему? Да и защищает больно много. Коммунист гневно вздыхает, резким движением вытаскивая кассету и бросая её в коробку. — О чём я вообще думаю? — обратился к себе он, приложив ладонь ко лбу. — Это всё — бред собачий. Даже громкие слова Америки про скорый полет в космос звучат не так смешно, нежели это! — прыснул смехом тот, закрывая дверь на ключ, чем обозначает, что сюда он точно не вернётся.

***

Дни шли, а голову СССР не покидали мысли о предположениях Китая. Вроде, Союз не верил этому бреду, но одновременно на душе была тяжесть. — Союз, какая война?! У тебя ни армии, ни оружия, ни нормальной экономики! Как ты собрался вообще нападать на США? — чуть ли не кричал в трубку телефона Россия, пытаясь переубедить «отца». Он не хотел, чтобы я страдал из-за войны на последних сроках, пусть я вообще её не страшусь, и пытался вразумить собеседника, который точно будет сломан после проигрыша, чего тоже не хотелось. Хорошо, что Росс сейчас в номере отеля и я не слышу эту ругань. — Я сам разберусь, — коротко отвечал коммунист, цокая. Сам-то он прекрасно знал, что войны не будет, но заставить нервничать всех окружающих о ней обязан. Тогда они потеряют бдительность из-за страха и даже не заметят, как тот будет готовить все для убийства. В особенности Совет хотел запугать «сына», ведь тот точно попытается как-то препятствовать плану, чем будет мешать и только наводить шумиху. А СССР хотел сделать всё тихо. Так, чтобы даже никто не заметил, как я в один из дней просто исчез. — Почему ты вообще ебешься из-за этой войны?! Она тебя не касается. — Я за тебя волнуюсь. Ты ведь проиграешь с позором! — Знаю, как ты за меня волнуешься. Ты это всё делаешь, лишь бы твой пиндос в порядке был! Ты больно часто защищаешь его. Между вами что-то есть?! — О чем ты? Между нами есть только товарищеские отношения. А ты сам учил, что предательство — самое низкое, что только может быть! — не растерялся русский. — Когда на грани жизнь твоей семьи, то забываешь обо всех нравах, — шипит СССР. — А ты продолжаешь только за эту дрянь беспокоиться. Ты даже ни разу не изъявил желание вернуться домой! Тебе и у Запада хорошо! Россия молчит. Желание Союза убить меня возрасло до небес. «Может, это тебя облагоразумит», — думал сам коммунист.

***

Настало начало восьмого месяца и, как по мне, я стал просто невыносим. Часто я чувствовал то радость, то грусть. Я мог быть спокоен, а через минуту уже приходить к России и интересоваться, точно ли он любит меня. Сам Росс только смеялся со скачков моих гормонов и говорил, что мы справимся. Это меня немного успокаивало. Я стал больше спать, стал проваливаться в сон даже днём, хотя ненавижу делать так в обычное время. Как-то после одного из такого неожиданного сна, когда шел по коридору, я неожиданно почувствовал ритмичные неприятные подёргивания внутри живота. Скорчившись от непривычных ощущений, я только через пару мгновений понял, что ребенок наконец начал двигаться. Я уже стал бояться за его состояние, ведь обычно дети на восьмом месяце уже совершают много движений, а мой сын — практически нет. Подумав, что Россия должен разделить эту небольшую радость со мной, я направился прямо к нему. Правда, за это время малыш вновь стал бездвижным, что огорчило Росса. — Жаль, не увидел. Но ничего, это не последнее его движение, — опустившись к моему животу, вскинул брови русский. Он проводит рукой по низу моего живота и умиляется. Я в ответ только усмехаюсь. — У меня будет сын, — мечтательно говорил тот, вовсе обняв мой живот. — Ещё и от самого прекрасного человека в мире. Я не верю. — Думаю, если бы ты вынашивал ребёнка, то не был бы так рад ему, как сейчас. — Не знаю. Я рос с совершенно другими взглядами на жизнь.

***

Россия лежал на кровати и читал книгу, которую привез с собой из дома. Это был сборник произведений Достоевского. За окном уже село солнце, Росс планировал через пару минут пойти готовиться ко сну, как его идиллию прерываю я, который неожиданно вошёл в комнату. Русский подумал, что сейчас я опять что-то спрошу, а после быстро уйду, но на этот раз я аккуратно прикрыл дверь, стоял и просто смотрел на оппонента. Он приподнял бровь, отвлекаясь от книги и смотря на меня. Я сложил руки на груди, ожидая желаемого. Это ввело альфу в ещё больший ступор. Я начинаю медленно ходить из одной стороны в сторону, не отрывая взгляда от того, всё дожидаясь, когда он догадается, чего я хочу. Россия молчал, надеясь, что я наконец-то что-то скажу, поэтому я немного хмурюсь и сажусь на кровать рядом. — У тебя есть десять минут, чтобы принести мне плитку шоколада с фундуком и кусочками сухофруктов, — говорю я. — Где я её возьму? — выпал Росс. — Время пошло, — отворачиваюсь, хмыкая и уходя из комнаты. Русский подумал, что я смеюсь над ним, поэтому только усмехнулся и продолжил читать. Однако уже через пару минут я вновь захожу в комнату. — У тебя осталось шесть минут, — говорю я и опять ухожу. Сидящий же округлил глаза, поняв, что это была не шутка. Ещё раз посмотрев в окно, тот осознает, как не хочется сейчас идти куда-то в темноте. Но другого выхода у него нет. Он понимает, что сейчас для него происходящее кажется глупостью, а для меня чем-то важным. Альфа видит, как тяжело я переношу беременность, потому обязался выполнять все просьбы, лишь бы помочь. Вздохнув, тот встаёт с кровати и быстро собирается. Уже через минуту он выходит из дома, думая, где же ему взять именно такой шоколад. — Вот, Аме, держи, — как только Россия вернулся с миссии, он сразу направился ко мне, протягивая плитку в обёртке. — Правда, без сухофруктов. Такую не нашел. — Это что? — возмущённо произношу я, выхватывая из рук того сладость. — Шоколад, — растерянно отвечает он. — Да я же пошутил, — усмехаюсь, но тут же становлюсь вновь злым. — Ты по глазам читать не можешь? Я на тебя так смотрел, — делаю взгляд лукавым, — это значит, что шутил. А если смотрел бы серьёзно — правда. Росс отводит ошарашенный взгляд и разводит руками. Я, откладывая шоколад, поднимаю корпус с дивана, пару раз выдыхаю и с резким толчком встаю на пол. Как же теперь тяжело делать даже такие простые вещи. — Помог бы, — упрекаю русского. — А то смотрит он, — потираю спину. — А вообще хочу булочки с сахаром, — неожиданно мой взгляд становится восторженным, — и джемом. Клубничным! Да-да-да! Хочу! — Уже поздно. Пойдем спать, а утром я куплю тебе булочки, — устало вздыхает Россия. — Но я хочу сейчас! И я не хочу покупные! Я хочу, чтобы мы сами сделали их! — Поздно уже… — Я тут его ребенка вынашиваю, страдаю! Сижу дома, никуда не выхожу из-за его сына! А он мне даже испечь ничего не может! На это Росс только качает головой и молча проходит на кухню, пока я радостно двигался за ним. — Ты ведь умеешь их готовить, да? Сделаешь самые вкусные для меня? — всё спрашивал я, тем самым мешая тому подготавливаться к готовке. — Да, — произносит русский и немного улыбается. Он замешивает тесто: берет глубокую миску, добавляет туда нужные ингредиенты и начинает перемешивать. Только стоит альфе отлучиться на пару секунд — заглянуть в холодильник и достать оттуда сливочное масло — как, вернувшись, он остолбеневает. — Ты что делаешь? — спрашивает тот, видя, как я чайной ложечкой черпаю из миски куски теста и ем их. — А? — вздрагиваю я, вытирая с лица остатки теста. — Такое вкусное, — протягиваю я с улыбкой на лице. — Не надо это есть! — вскрикнул альфа, отнимая у меня миску. — Живот же заболеть может. — Готов у беременного омеги последнее забрать, — фыркнул я, махнув рукой и обиженно садясь обратно на диван. «А ведь я хотел спать пойти», — бурчит себе под нос он, продолжая готовить тесто. — Ах, тебе сон важнее меня?! Тогда бы шёл и спал! Чего ты возишься?! — крикнул я. — Боже, Аме, как с тобой сложно, — проговаривает Раша, принимаясь лепить одинакового размера овальные куски теста, что должны быть похожими на булки. — Я тебя очень сильно люблю. Люблю больше сна и всего на свете, — параллельно успокаивает меня, понимая, что мне сейчас в любом случае тяжелее. Я тут же расплываюсь в широкой улыбке, неожиданно встаю и ухожу в свой кабинет. Россия смотрит мне вслед, тоже улыбается, продолжает лепить из теста и укладывать готовые куски на противень. Я вольно сажусь на кресло, беру в руки трубку телефона, прикладываю ее к уху и набираю нужный номер. На звонок отвечают не сразу. Ещё бы, практически двенадцать ночи. — Алло, Канада, — довольно начинаю я. — Как ты? А мне вот мой альфа посреди ночи булочки делает. А тебе нет. — Что? — только сонно произносит брат, не понимая, почему я звоню так поздно и ещё говорю про какие-то булки. — Россия печет мне булочки в полночь. Видишь, как он меня любит! В ответ Кан молчит. Ещё бы. — Всё, давай, не могу разговаривать. Делаем булочки, — бросаю трубку, гордо возвращаясь обратно в кухню. В голове Кана только один вопрос: «Что это сейчас было?»  — Рашенька, — нежно протягиваю я, обнимая со спины названного, который выставлял колличество градусов в духовке, где уже стояли практически готовые булочки. — Я тебя люблю. Прости, что вот так заставил угодить мне. Можешь идти спать, — неожиданно гормоны спали, и я почувствовал себя виноватым. — Да ладно уж. Это ведь я не сказал, что презерватив порвался. Теперь должен поплатиться за это. — Рашенька, — утыкаясь носом тому в плечо и так же протягиваю. — Что если бы мы сейчас оказались в пустыне, в сорок втором, один из нас имел все воспоминания нашей совместной будущей жизни, а другой — нет? Смогли бы мы вновь влюбить друг друга в себя? — Вот это философские мысли тебя по ночам преследуют. — Они часто меня преследуют. Я просто их не озвучиваю. Вот, если бы я знал наше будущее, то после того, как впервые услышал твой голос и поднял заплаканные глаза, кинулся бы тебе на шею. Ты бы меня оттолкнул, но я продолжил тебя обнимать. А после я бы от тебя не сбежал, никогда бы не сказал ничего плохого. Даже исправно бы носил головной убор. — Значит, примерный момент начала твоей влюбленности можно считать тот период, когда ты перестал перечить каждому моему слову? — усмехается тот. — Можно сказать и так. Ты бы влюбился в меня вновь, если Америка, которого ты встретил тогда, был похож на меня сейчас? — Наверное, да. Мнение о тебе у меня сложилось бы другое, но, думаю, да. Вообще, влюбленность — штука странная. А вот если бы я знал наше будущее, то не подал бы виду. Ты же меня не знаешь, а в глазах человека, которого люблю, показаться психом — такое себе развлечение. Мне бы стало немного сложнее постоянно ухаживать за собой, ведь выбивала бы из строя твоя недоступность. Боже, сколько я мучился и без того! — Ты мучился? — погруснел я. — Я просто не понимал, что делаю не так, раз ты всё боялся и боялся меня. Только позже я узнал причину, но тогда мне было грустно из-за этого. — Прости уж. Я не со зла. — Ничего, солнце. Сейчас же мы вместе, а, значит, наши старые переживания уже неважны. Я рад, что сейчас ты мне доверяешь, рассказал про прошло и не боишься делиться переживаниями. Когда-то я тоже побаивался открываться людям, а когда преодолел это, то сразу почувствовал, как повзрослел. Ты у меня молодец, — Россия наклоняется ко мне и целует в макушку, после чего предлагает скоротать время просмотром телевизора.

***

Как только духовка издаёт звук, я подскакиваю и в меру своих возможностей быстро подхожу к ней, смотря на уже готовые булочки. Россия поднимается за мной, достает противень и выкладывает на тарелку несколько, после чего протягивает мне. Уже сев за стол и взяв первую на пробу, вдруг я осознаю, что кое-что не хватает. — А где клубничный джем? — жалостно смотрю на Росса. — Принесешь? Откуда-нибудь. — Ну, нет, — уже твердо отвечает тот. — Не понял, — принимаю недовольный вид. — В смысле нет? У тебя два ответа: либо «да», либо «понял». Русский мотает головой, как бы прося оставить его наконец в покое. — Время пошло, милый, — добавляю я, кладя булку обратно на тарелку. Гневно выдохнув, альфа вновь накидывает на свои плечи куртку и выходит из дома.

***

— Смотри, последний забрал, — чуть ли не засыпая, Россия устало выдыхает, садится на стул напротив и протягивает мне джем. — Даже в деревянном бочонке. Я издаю восторженные звуки, отбирая деревянную упаковку и принимаясь вдыхать исходящий от неё приятный аромат дерева. — Дуб, — выдаю я, определив дерево, из которого сделан бочонок. — А ты так не удивляйся, — хмурюсь, когда замечаю, что русский удивлённо глядит на мои действия. — Радуйся, что вчера не заставил идти на улицу, чтобы я понюхал бетон. А то ведь хотел. — Ничего, осталось недолго тебе мучатся. Может, витамины тебе какие-нибудь купить, чтобы таких странных желаний не было? Нюхать бетон… Ужас. — Я пью те, что мне прописали. Наверное, не стоит, — открываю бочонок и выкладываю оттуда ложечкой джем. — Хочу джем, — говорил себе я, пока намазывал тот на булочку. Кусаю выпечку и наконец становлюсь довольным. — Спасибо тебе, мой любимый альфа, — чуть ли не со слезами от счастья говорю я, моментально всё съедая. «Ладно, я все же не зря потратил время», — думает про себя Россия, которому на душе стало спокойно и радостно от вида моей улыбки. Не хотел бы он её когда-нибудь потерять. Я действительно просто невыносим.

***

Россия ощутил что-то в себе, медленно проснулся и тут же зажмурился от яркого солнца. Продрав глаза, он смотрит на часы и видит девять часов утра. Сегодня мой отец должен перед собранием занести мне некоторые бумаги, потому с вечера я попросил Росса разбудить меня пораньше. — Малыш, — обнимая меня и целуя моё плечо, шептал тот и гладил по ноге. Как же жалко было ему будить меня от сладкого сна, — вставай. Девять утра. Русский переворачивается на спину, берет с тумбочки пачку сигарет, откуда достает последнюю папиросу, и коробок спичек. Поджигая сигарету, он закуривает ее, смотря в потолок и положив одну руку себе за голову. — Курить в постели… Ты совсем? — возмущаюсь я. — Не бойся, я осторожно, — свободной рукой альфа тянется ко мне и притягивает к себе. Я кладу голову ему на грудь и смотрю, как тлеет сигарета. — Нет, я не могу, — выдаю я и отстраняюсь, когда оппонент выдыхает вонючий дым. — Меня сейчас стошнит от запаха. Сколько можно курить? — Ты до этого не жаловался. — Да устал терпеть! Раньше я не чувствовал такого негатива, а сейчас меня тянет блевать от этого запаха. И от тебя постоянно сигаретами пахнет так, что даже подходить лишний раз не хочется! Скоро и квартира пропахнет этой дрянью, после чего я вообще съеду! — Малыш, ты чего завёлся? Никогда тебя ничего не смущало, а теперь вдруг тебя тошнит от моих сигарет, — растерялся он. — Это из-за беременности? — Какая разница из-за чего это? Мне плохо от этого запаха! — показушно зажимаю нос. — Хорошо, давай я буду курить только у окна. — Этот запах всё равно остаётся в комнате. — Ладно, буду ходить на улицу, — хмурится он. — Ты не понимаешь, к чему я клоню? Да, возможно, я стал более раздражительным к резким запахам. Но ты ведь так часто куришь, что твоя одежда уже пропахла всем этим! Брось курить наконец. Россия опешил, посмотрев на свою сигарету. — Мне кажется, ты уже больно придираешься. — Ни чуть! Ты не хочешь сделать это даже ради нашего ребенка? Я ведь из-за него тебе сейчас это говорю! Росс молчит, сложив руки на груди и оглядывая меня. — Брось курить, — повторяю я. — Губишь своё здоровье только. — Курение меня успокаивает. — Не успокаивает оно тебя. Ты просто связал успокоение и закуривание сигареты. Ты не готов отказаться от этого бреда ради меня? — Хорошо, я попробую, — кивает серьезный русский, туша сигарету об пустую от нее упаковку. — Если тебе станет легче от этого, то я обязан попытаться.

***

Россия кладет в карман брюк кошелек, ключи и выходит из квартиры, поцеловав меня на прощание. Ему дана задача сходить в магазин за обычными продуктами: молоком, хлебом и картошкой. Я же в это время хотел позвонить Китаю, с которым должен поговорить о нашей приостановленной торговле, что стоит возродить. Как только Росс покидает стены дома, то сразу тянется в карман за сигаретой, которую спешно закуривает. Привычный вкус появляется во рту, что заставляет его наконец спокойно выдохнуть. — Не могу я бросить. Уже несколько дней не курил и хочется на стену лезть, — пытался оправдать сам себя он, хотя понимал, что не должен срываться. — Попробую ещё раз бросить. Потом. Прости, Аме, не могу я. Я, только зайдя в кабинет, слышу звонок телефона. Подумав, что мой разговор будет сорван из-за кого-то, кому приспичило позвонить мне именно сейчас, я спешу поднять трубку. Каково было мое удивление, когда я услышал голос Китая. Решил сам позвонить, значит. Правда, что с его голосом? Он какой-то прерывистый и неразборчивый. Да он пьян! — Почему Вы звоните мне в таком состоянии? — возмутился я, но тут же сменил свой тон, когда вспомнил об особенностях китайца, когда тот пьян. — Хотя, нет, продолжай. Если бета под градусом, то будет говорить только правду. Этим часто пользуются и другие страны, предпочитая предложить ему алкоголь во время важных встреч. А он даже и не против выпить лишний раз. — Наша торговля приостановилась из-за войны. У меня пока революции на территориях утихли, поэтому я считаю, что мы должны возобновить экономические отношения. Разность взглядов на правильную идеологию нам не помешает. — Я тоже так думаю. Я ещё ни разу не заключал соглашения с пьяным человеком. Пользоваться так Китаем постоянно очень скучно, поэтому и это у меня впервые. Только вот одно меня раздражало: оппонент всё время норовил перевести тему и начать говорить о каком-то бреде. Однако, с горем пополам мы договорились обдумать принятое решение и встретиться через полгода на уже личной встрече, где подпишем документы. — Китай, раз у меня есть возможность говорить с Вами, то не могу не спросить: «Правда ли на меня СССР с войной собрался?». Вы вдвоем так хорошо общаетесь и, думаю, у тебя есть ответ. — Да, он хотел войны, но ведь понимал, что всё равно проиграет. Пару годков и, я уверен, он уже не будет сомневаться в нападении. — Я так и думал, что все его громкие обещания войны — ложь. — Конечно, тем более ему сейчас важнее восстановить экономику и исполнить свой план. — Какой ещё план? — удивился я. А ведь Китая даже не приходится просить рассказать что-то, он сам всё выдает. Вот это ему алкоголь язык развязывает. — Вы и РСФСР же хорошо общаетесь. Он даже сбежал на Ваши территории около года назад. — Мы поддерживаем редкое общение, верно. Да, он приезжал сюда. Только вот об этом я не знал, — спешу прикрыть своего альфу. — Это не особо важно. Да и всем всё равно, если честно, приезжал он к Вам или просто мир поведать. Неожиданно он вернулся, попросился обратно, а СССР решил устроить ему проверку, мол, вернулся он ради чего-то или правда больше не предаст семью. И он доказал, что ему не нужен Запад. — В смысле доказал? — хмурюсь в непонимании. О чем он вообще? Какая проверка? Что он доказал? Почему Россия ничего мне не говорил? Может, китаец имеет в виду ту рану на лопатке в виде герба Союза? — Вы же использовали его, из-за чего вы поссорились. Россия специально помирился с Вами по приказу СССР, а после стал постепенно поставлять нужную информацию о Вас. Мне казалось, Вы уже давно заметили подозрительное поведение РСФСР, а просто молчите и готовите свой план против нас. Я бы хотел посмотреть эту битву двух идеологий. — Он не вёл себя подозрительно. Мы виделись пару раз, и я ему даже ничего не рассказывал! — сердце пропустило удар, который сопровождался болью. Я ничего не понимал. Как он мог поставлять информацию СССР, если мы даже редко говорим о политике и тот сам сказал, как уговорил «отца» перестать контролировать его? Голова не понимала, что происходит, но душа заныла, словно всё уже поняла и начала страдать. — А дома он у Вас бывал? Я знаю, что бывал. Вы кабинет запираете на ключ? — Не запираю. Я ведь один живу, у меня на двери входной четыре замка… Я не понимаю, о чем Вы?! — начал беситься я из-за страха того, что же всё это время скрывал от меня русский. — Понимаете, просто не хотите думать об этом. По ночам РСФСР рылся в Ваших документах, а наутро пересказывал их содержимое отцу. — Да Вы врёте! Я бы заметил! — мои руки начали дрожать, а голова болеть. Я понимал, что начинаю верить словам оппонента, но не хочу принимать эти. — Я внимательно наблюдаю за развитием плана Совета, сам слышал их вечерние разговоры с Россией, где он передавал всю информацию, какую у него просили. Как бы тогда сейчас Союз, не имея козыря в рукаве в виде того, что знать не должен, собрался совершать на Вас покушение? Мое дыхание стало отрывистым. Я пытался вспоминать всё происходящее с июня, когда мы помирились с Россией, одновременно сопоставляя это со словами китайца. Я не верил самому себе, когда осознал, что Росс очень долгое время действительно странно вел себя, уходил от разговора об этом, постоянно для чего-то звонил СССР, уходил, якобы «по делам». Но ведь я мог всё это сейчас преувеличить из-за эмоций. А кто сказал, что русский не мог хорошо скрываться? — То есть, РСФСР все эти два месяца рассказывал обо мне все тайны своему папаше, чтобы тот в один момент кокнул меня?! — Именно так, — смеётся бета. Я смотрю опустошенными глазами, на которых наворачиваются слёзы, перед собой. Я не должен верить Китаю, но когда тот пьян, он не может держать язык за зубами. В голове теперь вопросы: «Почему Россия согласился на это? За что?». — Вот мне жопа будет, когда Союз узнает, что я все разболтал, — усмехается китаец на другом конце провода. До уха доносится щелчок замка входной двери. — Малыш, я все купил, — слышу довольный голос Росса, что становился всё громче и вздрагиваю. Медленно, трясущимися руками, кладу трубку на телефонный аппарат и оборачиваюсь на вошедшего в кабинет, что держал в руке пакет с покупками. Мои глаза наполняются страхом. — Скажи, что это неправда, пожалуйста, скажи, что ты этого не делал! — молил его я. — О чем ты? — и самого русского сейчас пробрала дрожь, когда он увидел моё разбитое состояние, покрасневшие глаза, услышал жалостливый тон. — Только что я говорил с Китаем, — мой голос дрожал, а я еле сдерживал слёзы, — и он сказал, что последние два месяца ты по ночам подло рылся у меня в документах, после чего рассказывал все мои политические тайны СССР, пока он затевал против меня покушение! Альфа оцепенел от услышанного. Он так надеялся, что об этом я не узнаю, а теперь гляжу на него глазами, полными слёз, и умоляю сказать, что всё не так. Внутри России всё разрушилось. Нет, он не хотел этого! Он был вынужден! Но какая сейчас мне разница, ведь это не отменяет того, что сказанное оказалось правдой? Лицо Росса искривилось в растерянности и испуге. Он даже не может заставить себя сдвинуться с места или что-то сказать, продолжая лишь виновато смотреть и проклинать самого себя. Тот должен сейчас всё объяснить, но не может. Он не может заставить себя что-то сказать. — Россия! — печально крикнул я, заставляя всё объяснить, но ответа с его стороны так и не поступило. Пакет с едой вывалился из его рук. Тот все так же неподвижно стоит в проходе кабинета и даже боится отвести взгляд. — Я верил тебе! — крикнул я вновь, поняв по лицу, что сказанное — правда. Перед глазами рушится весь мир, и я больше не могу сдерживаться. Подрагивающими пальцами я впиваюсь в свое лицо, начиная болезненно стонать, тяжело дышать, а после и рыдать. По щекам текут реки слез, губы, иногда издающие отчаянный сдавленный крик, дрожат, лицо краснеет от переизбытка эмоций. Я чувствую себя опустошенными, ненужным, выкинутым на мусорку, словно котенок, который надоел хозяевам. А в голове только одно: «Я только хотел простого счастья и любви от него… Почему всю жизнь у меня одни проблемы? Что я такого сделал? Почему сейчас я узнаю, что любовь всей моей жизни, оказывается, вернулась лишь из-за желания убить? Это всё из-за всех слов, что я наговорил?! Я уже много раз извинился и доказал, что думаю иначе! Почему именно я? Я старался всегда поддерживать его, радовать, если он был грустным, не давать унывать! Да, я бываю ужасным, но разве этим заслуживают предательство второй половинки?» Моё сердце разбито вдребезги. Я чувствую только боль и больше ничего. Меня просто терпели… — Ты плачешь? — только и смог выдавить из себя Россия, тихим потерянным голосом. Я поднимаю голову на Росса, смотря заплаканными, но теперь и злыми глазами. — Да, я плачу! Я любил тебя всей душой, чтобы ты в один день решил организовать против меня покушение?! За что ты так со мной?! Чем я заслужил это?! Мы были счастливы, а теперь ты предаешь меня! Такой ты финал хотел для нас, да?! — говорить трудно, но у меня получается выкрикнуть пару фраз, после чего мой корпус падает на стол. Я начинаю лить слёзы громче и биться головой об столешницу, даже не находя себе места после этой правды. Моя голова готова расколоться. — Если ты так ненавидишь меня, то пожалел хотя бы нашего ребенка! Он точно этого не заслужил! Хотя, может, обрюхатить меня было частью твоего плана, ведь теперь я практически беспомощен в таком состоянии?! Теперь меня легко убить! — Америка, — опять пытается что-то сказать он, но только делает хуже. — Что? Что ты мне хочешь сказать?! «Извини», которое ты говоришь обычно, после чего тебе сходит всё с рук?! Так, давай, извинись! Извинись! Ну же! Россу сейчас хотелось просто провалиться сквозь землю. Или спрятаться. Просто сесть в угол, закрыться руками и надеяться, что всё на самом деле не так. Но он не может этого сделать, потому опускает глаза в пол и только хватается за свою голову, варясь в чувстве вины. — Прости, — шепчет он. «Я не должен был мириться с ним. Я должен был тогда просто уйти. Я должен был сказать, что мы не предназначены друг для друга. Должен был сказать, что между нами всё кончено. Но я не смог. И теперь сделал ещё больнее, — понимает русский, пытаясь взять себя в руки. Только вот мой разбитый вид не даёт это сделать. — Нет, я не хочу его терять, — вдруг осознал он. — Я должен всё объяснить». — Пожалуйста, дай мне всё объяснить, — он опускается передо мной на колени, кладя руки на мои плечи. Я всхлипываю и вытираю слезинки, в ответ бурча: «Попробуй». — Я не хотел всего этого! Да, я передавал информацию СССР, да, я рылся в твоих документах! Но, ты думаешь, мне было приятно заниматься этим? Я всё это время корил себя за то, что не смог найти другое решение! Меня заставили! — убрав упавшие пряди волос с моего лица, альфа смотрел в мои глаза с надеждой, что я пойму его. — Раз тебя заставили и ты так не хотел заниматься этим, то почему не рассказал мне об этом раньше?! — отталкиваю от себя руку России, повышая голос. — Я боялся, — опустил взгляд он. — Значит, рассказать он боялся, а согласиться на мое убийство — нет?! — Я не соглашался на твое убийство! Я вообще не понимаю, про что ты! — кричит в ответ он, после чего на моих глазах вновь выступают слёзы. Я закрываюсь руками и снова плачу. Я и без того на нервах, так его крик меня добивает. — Нет-нет, Аме! Прости, я не хотел поднимать на тебя голос. Пожалуйста, просто послушай меня. Я киваю, отворачиваясь. — Я расскажу всё с самого начала. В то время как я и ты были в ссоре из-за «измены», ваши с Союзом отношения резко ухудшились. Вы даже практически начали войну. Я же пытался мириться с тобой, но ты меня только посылал. Одним вечером СССР рассказал, что придумал план, в котором я обязан участвовать, если не хочу, чтобы он на моих глазах пристрелил тебя. Я долго пытался придумать выход из ситуации, однако каждый раз «отец» напоминал, что убьет тебя. Что я должен был делать? Тем более, я понимал, что один ты не справишься, и я обязан быть рядом. Мне пришлось согласиться. Долгое время я придумывал отговорки, лишь бы не поставлять информацию, но после меня загнали в угол. Я боялся, что Союз сделает с тобой что-то, поэтому пришлось лазить по твоим документам и искать, что же я могу рассказать. Я не говорил про твой гендер, не задевал тему беременности, информацию из документов брал самую незначительную. Я делал всё, чтобы усидеть на двух стульях! Я не хотел, чтобы ты переживал в последние сроки. Росс осторожно вытирает медленно текущую по моей щеке слезу. — Да, я согласен, что должен был всё рассказать. Я пытался, правда! Но, как только я увидел, как сильно ты переживаешь из-за моего клеймо, то понял, что не могу всё выдать вот так. Я надеялся, мол, ты не узнаешь, а получилось все иначе. Прости меня, — грустно заканчивает он. — Я не знаю, что сказал тебе Китай, но ты ведь сам знаешь, как он часто врёт, лишь бы угодить моему «отцу». — Сейчас он был пьян. А в таком состоянии тот не умеет врать. — Малыш, мне нет смысла что-то скрывать. Я люблю тебя, зачем мне хотеть убить тебя? Я, наоборот, сделал всё, чтобы этого не произошло. Я не знаю, что думать. Просто не знаю. Я боюсь. — Этот взгляд… Аме, почему ты не веришь мне? — испуганно произнес тот. — Ты обещал мне верить. Так почему так смотришь на меня? — Мне страшно, — закусываю губу и резко встаю со стула. — Наверное, если бы ты был со мной из добрых намерений, то пересилил свой страх и все рассказал. — Я хотел! — Мне нужно подумать, — холодно говорю я, покидая кабинет. — Америка! Не совершай ошибок, из-за которых мы практически расстались в прошлый раз! — шел он за мной, упрашивая одуматься. — Если даже ты сейчас захочешь выгнать меня из квартиры, то я не уйду! — Почему ты винишь меня?! Я на восьмом месяце, мне скоро рожать, а теперь мне говорит тот, кто лучше всех знает твоего Союза, сам принимает участие в плане, что ты помогаешь им! Что я должен думать?! Я бы поверил тебе, не будь я в таком уязвимом состоянии! Мало ли что ещё ты боишься мне сказать! — Ты боишься меня? — осознав, разбито произнес альфа. Я растерянно смотрю в ответ. Я не знаю, что чувствую. Скоро у меня родится ребенок, один я точно не смогу. Мне нужна опора, тот кто будет помогать. Но теперь мне просто страшно за свою жизнь. Я изо всех сил пытаюсь верить России, но у меня не выходит. Я боюсь. Хмурюсь и с громким топотом ухожу в спальню, где закрываюсь и просто ложусь на кровать. Опять к горлу подступает ком. Мне хочется плакать одновременно от того, что мне жалко Росса, которого я сейчас, возможно, оклеветал и от чувства безысходности. Мне нужно подумать, я не могу так! Русского сковала печаль, когда он услышал мои окончательные слова. Он сел на стул и, облокотившись на стол, схватился вновь за волосы. Как же ему сейчас больно. Тот не чувствует гнева, даже понимает меня, но от этого становится только хуже. Альфа винил себя во всём: что вообще приехал, переспал со мной, из-за чего у нас теперь будет ребенок, а после уехал. Он считал, что лучше бы вообще не появлялся в моей жизни. Тогда бы она была проще. — Зачем я сделал это? Зачем поддался эмоциям и ушел из-за ссоры? Если бы остался, поговорил, то не было бы этого плана. Не было бы сейчас страданий. Сейчас я ни в коем случае не уйду, чтобы Аме не стало хуже, — бормотал он себе. — Я должен быть рядом и доказать, что правда не хотел всего этого. «Он разлюбит тебя после этой ситуации. Кто будет вместе с предателем, обрегшим на гибель?» — вдруг пронеслось в голове России, после чего он тихо заныл сам себе, виня только больше. — Аме, я так не хочу терять тебя, — продолжал говорить он сам с собой. — Я струсил, а теперь из-за этого потеряю тебя? Прошу открываться мне, говорить обо всех переживаниях, а сам упорно молчал. Я сам виноват в этой проблеме.

***

Весь день я не мог отойти от столь ужасной новости, даже уснул с трудом. Правда, переживания сказались и на моих сновидениях. Мне снилось, как я бежал по квартире, пытаясь скрыться от пытающегося убить меня России. Я хотел кричать, но понимал, что только сдам себя этим. Опередив Росса, я забегаю в свой кабинет, закрываю дверь, однако ключ найти не могу. Бросив всё, я пытаюсь быстро найти место, где мог бы спрятаться. Не успеваю. Русский врывается в комнату и, найдя меня, улыбается. Медленно надвигаясь, он постепенно заставил вжаться в стену. Я весь дрожал, шепча просьбы сохранить мне жизнь, но ответов, конечно же не получал. Рука, крепко сжимавшая нож, вознеслась надо мной, уже готовясь ударить. Я резко просыпаюсь и даже подскакиваю, закрываясь руками, словно защищаюсь от реальной угрозы. Испуганно оглядевшись, я понимаю, что происходящее неправда. Но сон был такой правдоподобный. По спине проходятся мурашки, я обнимаю себя руками и падаю на подушку, представляя происходящее во сне в реальности. Моё сердце снова разбивается на тысячи осколков, а из левого глаза течет первая слезинка. Мысль: «А если всё так и будет?» — только добавила масла в огонь. Я даже думать не мог, что человек, которому я искренне верил, может поступить так. Мои тихие всхлипы разбудили Россию. Сначала он был зол, не понимая, откуда исходят странные звуки, что заставили его подняться среди ночи, однако, увидев меня, весь гнев улетучился. Росс тут же бросился спрашивать, что происходит. В его голове крутились мысли, что у меня начались схватки, и сейчас я вовсе рожу. Он возненавидел себя ещё больше, ведь роды пришли так рано из-за стресса, пока не услышал реальную причину. Я смотрел в его взволнованные глаза, после чего хотелось зарыдать только сильнее. Я ничего не понимаю. Русский делает вид, что волнуется или вправду? Он всегда был таким заботливым со мной, даже когда ненавидел не бросил, а теперь я не понимаю мог ли он помогать СССР. Я не хочу верить в слова Китая, но теперь образ любимого Раши нагоняет ужас. Альфа обнимает меня, прижимает к себе и гладит по голове, тихим голосом старается помочь мне успокоиться. А я сейчас даже не уверен, приятно ли мне находится с ним так близко, приятно ли слышать все это именно от него. — Я понимаю, что тебе страшно, я понимаю, что ты беремен и из-за этого переживаешь ещё больше. Понимаю, что не могу изменить прошлое и рассказать всё с самого начала, не могу заставить верить мне сейчас. Но если тебе нужна поддержка, теплые слова, помощь, то ты можешь всегда рассчитывать на них от меня. Я обязательно выслушаю тебя, если тебе понадобится высказаться. Мы можем проводить время вместе, если это поможет тебе определиться, что ты чувствуешь. Я буду делать всё, чтобы ты не боялся за свою безопасность, — шептал он, в голове прося у судьбы, чтобы она дала ему ещё один шанс. Тогда он бы доказал, что теперь не будет ничего скрывать и никогда не уйдет. — Просто помни, что я люблю тебя. Ни за что я бы не согласился предать тебя. Я просто не мог иначе. Слова успокаивали и одновременно делали больно. Я хочу ответить, что тоже люблю его, что верю, но не могу. Тело скованно страхом. «Опять боится… — печально проговаривает у себя в голове Россия, хотя просто застрелиться от горя. Именно страх его ещё и от родного человека приносило Россу больше всего боли. — Тогда, в пустыне, он думал, что я его изнасилую. А сейчас думает, мол, убью. Я ведь не хотел, чтобы всё вылилось в это! Я просто хотел спасти ему жизнь! Почему все происходит именно так?» — Я просто буду рядом и помогать. Прошу, не лишай меня хотя бы этого, — добавил тот. Я отворачиваюсь. Так подло, что мне боязно, но русского от себя отпускать я не собираюсь. Не услышав от меня ответа, альфа вздыхает, выпускает меня из объятий и отворачивается, напоследок напоминая, что любит меня. Ему и самому охота заплакать от того, как ноет в груди. Он не чувствует больше взаимности. Неужели, тот потеряет меня по своей же вине?

***

В следующий вечер Россия уже принял решение временно переехать в другую комнату. Я поймал его на сборе некоторых вещей и задал логичный вопрос: «Что ты делаешь?» — Я же вижу, что ты не хочешь пока спать вместе. Я прекрасно вижу, как тебе страшно, — получаю в ответ после подавленный взор. — Думаю, так будет лучше. Не хочу, чтобы ты переживал на последних месяцах из-за меня. Теперь камень на сердце. — Раш, — тихо выдал я, когда названный уже пересекал порог спальни. Тот с надеждой оглянулся на меня, мечтая услышать просьбы остаться. — Нет, ничего, — прикрываю глаза, поджимая губы. — Иди, — завершаю я. «Он даже ничего не сказал», — подметил у себя в голове Росс, с печалью уйдя. Даже в такой момент я не знаю, что чувствую. Я не хотел, чтобы русский спал в другой комнате, я даже пытался остановить его, однако на душе нет ничего, кроме боли. Ни грусти, ни злобы, ни облегчения — ничего. Я даже не мог поверить, что вот так отпустил его, не почувствовав стало ли мне спокойнее от случившегося или нет.

***

Теперь я засыпаю один. Долго гляжу на пустое место России, словно жду его прихода, шмыгаю носом и отворачиваюсь, заворачиваясь в одеяло. Прикрываю глаза, желая поскорее уснуть и не корить себя за свои же чувства. Неожиданно в глаза бьёт свет из коридора, который попадает мне в глаза из-за открывшейся двери спальни. — Солнце, ты не видел мою расчёску? — тихо спрашивает Росс. — Нет, — отвечаю я, приоткрывая один глаз. — Ладно, тогда спокойной ночи, — он слегка улыбается. — Я люблю тебя. Тот закрывает дверь, а мне вновь больно. Тоже люблю его, безумно. Если не любил, то так бы не страдал, боясь, что план реален. Русский устало выдыхает, в который раз оглядывая коридор в поисках потерянной вещицы. «Можно ли рассчитывать эту потерю, как знак, что решение переехать в другую комнату было ошибочным?» — думал тот, пытаясь сообразить, где мог оставить расчёску. Единственное место, где не искал альфа — мой кабинет. Ведь как она может там оказаться? Но нервы на исходе, поэтому он решает посмотреть и там на всякий случай. Протягивая ладонь к ручке двери, Россию вновь посещает чувство вины. В голове сцена раскрытия всей тайны, которая произошла два дня назад. Помотав головой, Росс решил, что сейчас не стоит вновь думать об этом. Дёргая ручку двери, тот осознает, что кабинет заперт. Я прежде никогда не закрывал его на ключ, но теперь, в ходе последних событий, стал. Русский, с лицом, словно вот-вот проронит слезу, прижимается спиной к стене. — Все потеряно, — бормочет он себе. — Да лучше бы я вообще не признавался в чувствах. Глядишь, не принес бы столько боли! Альфа уже через мгновение оказывается в кровати. Он пытается представить перед собой меня. — Прости меня, — на выдохе говорит он и закрывает глаза.

***

На двенадцатое августа, что уже сегодня, я был записан на консультацию по поводу своих предстоящих родов. Моей задачей было уговорить врача дать мне выписку на кесарево сечение. Ещё в прошлом месяце я сдал все анализы, чтобы точно понять не противопоказана ли мне эта операция. Я немного волновался, пусть и уже привык, что врачи видят меня беременными. К тому же Россия всячески убеждал меня, что всё будет в порядке. Вот мы уже подъехали к больнице, на последок Росс желает мне удачи и улыбается вслед. На моём лице тоже расплылась ответная лёгкая улыбка. Дальше же все было как обычно: я искал кабинет, ждал в очереди, говорил с врачом, тот осматривал меня. Спустя практически десять минут выслушивания бессмысленного текста о том, как я безответственно отношусь к своему здоровью, раз хочу намеренно сделать кесарево, мы наконец перешли к сути. Доктор недружелюбно смотрел на меня, рылся в моих справках и итогах анализа, что-то бурчал себе под нос, пока не достает один лист и не протягивает мне. Это было заключение гинеколога, который брал мазки на разные инфекции. Сразу переведя взгляд в конец листа, где было все обобщенно, я вижу, что у меня диагностировали Эндометрит. Я, не зная об этой болезни ничего, сразу испуганно гляжу на врача. — Проще говоря, это воспаление внутреннего слоя матки, — поясняет мне доктор. — У Вас он найдет на ранней стадии развития, так что явных симптомов пока не наблюдалось, да и вылечить это намного проще. Не переносили в последнее время операции на органы малого таза? — Нет, — растерянно отвечаю я. — Воспаление могло появиться как во время секса, так и во время обыденных вещей. Не беспокоят тянущие боли внизу живота? — Бывают иногда, но они умеренные, и я считал, что те связаны с беременностью. А с ребенком что такое? Это опасно? — Нет, ведь заболевание ещё не так запущено. Я пропишу Вам антибиотики, и уже через пару недель всё пройдёт. Я с облегчением выдохнул. — Но все же это имеет свои последствия, — добавил доктор. — Это заболевание запрещает проводить кесарево сечение. — Что?! Почему?! — воскликнул я. — Таковы противопоказания для этой операции. К тому же Вы сами говорили, что плод редко двигается. Это тоже запрещает нам проводить кесарево. Простите, я не могу согласиться на это даже за деньги. Если что-то пойдет не так, то Вы даже можете рискнуть своим здоровьем, которое будет хромать всю оставшуюся жизнь. Не делайте глупостей. — А если я успею вылечить этот Эндометрит? — пытался найти хоть какой-то выход я. — Это не будет иметь значения. — Вообще нет никакого выхода? — я поник. — Для Вас, к сожалению, нет. Но при следующей беременности у Вас будет шанс сделать операцию. — Я не собираюсь заводить второго ребенка, — хмурюсь. — Послушайте, я работаю в этой сфере уже десять лет. Я видел много, кто тоже очень сильно хотел кесарево, но вышло так, что им пришлось родить естественным путем. Многие в итоге были даже рады, что отмучились несколько часов, а потом восстановились намного быстрее и легче, нежели те, кто был на кесарево. Ведь не будем забывать, что эта операция неестественна для организма и побочные эффекты терпеть Вы можете ещё несколько месяцев. — Я знаю об этом. Но мне привлекательнее именно операция. — Я не могу выписать Вам направление, — развел врач руками. — Меня посадят, если я из жалости выпишу его, а потом выяснится, мол, отправил на операцию, которая противопоказана. — Я понимаю, — делаю вид, словно ничего от этого решения не поменялось, пока на глазах наворачиваются слёзы. — А если я позже ещё раз сдам все анализы, то у меня есть шанс? — Нет, говорю же! Вам можно только рожать! После родов Вы будете обязаны пройти ещё одно обследование на клиническую инфекцию. Так я и ушел из кабинета ни с чем. Я планировал хотя бы родить легко, но даже этого не могу сделать. Все врачи твердят, что ребенок большой, роды будут точно долгими и сложными. Я не готов к этому! Я не хочу жертвовать своим здоровьем ради ребенка, как бы уже его не полюбил. — Малыш, что стряслось? Что они тебе сказали? — воскликнул Россия, когда я с печальным лицом сел в машину. — Мне запрещено делать кесарево, — приобняв себя руками, грустно ответил я и, откинув голову, прикрыл глаза. — Почему?! Как такое возможно? — злился Росс, паникуя от моего разбитого вида. — У меня клиническая инфекция. Я не знаю, как подхватил её, да и знать не хочу, но при ней кесарево сечение противопоказано, — отчаянно хныча, объяснял я. Русский поджимает губы и отводит беспомощный взор. Он даже не знает, как помочь и поддержать, понимая, насколько тяжело обойдутся мне эти роды. Можно сказать, мол, всё будет хорошо, но поможет ли это сейчас? Конечно, нет. Но ведь тот не может ничего не сделать. Внимательно посмотрев в мои глаза, где увидел усталость от этой поганой беременности, альфа медленно накрывает мою кисть руки своей, начиная поглаживать. Он жалостливо глядел на меня, но я только прячу взгляд и притягиваю свою руку обратно к себе, не желая касаний Лицом Россия не изменился, но в душе он выл, проклиная себя. — Солнце моё, я знаю, как тебе сейчас обидно и страшно. Я ничего не могу поделать с заключением врача, но хочу попытаться помочь тебе. Хочешь, я могу спросить врачей присутствовать с тобой на родах? Я буду рядом и поддерживать тебя. Может, так тебе станет легче. — Нет, я не хочу этого. Я буду один, — отрезаю я, вздохнув. Так заботится обо мне. Для чего ему это делать, если мои счёты уже сведены? — Я все равно не доживу до родов, — добавляю я. — Как ты можешь такое говорить? — Вы же сами задумали убить меня совсем скоро. — Это всё бред! Я сделал всё, чтобы тебе сохранили жизнь. Я же говорил, что мне угрожали твоим убийством, если не пойду против тебя. Хотел бы я твоей смерти, то ничего бы не делал. Союз пообещал мне твою безопасность, а он не будет врать. Ты знаешь о его травмирующем опыте с Рейхом. — Раша, ты можешь обижаться на меня сколько угодно, но знай, что я верю тебе. Верю, что ты не хотел, но не могу я так. Не могу доверить свою жизнь произволу судьбы! СССР мог обмануть тебя! — Я клянусь, что это не так. Вроде тот услышал, что так хотел: «Я верю тебе». Но стало только совестнее. Росс не слышал искренности. «Когда впервые увидел его, подумал, что это мерзкий и высокомерный американец, которого, скорее всего, я не выдержу и прибью. Кто же знал, мол, именно ради него я буду готов бросить всё? — подмечал русский, со вздохом обводя рукой руль автомобиля. — Наверное, все мои страдания — это награда за то, что я оскорблял Аме в первые дни жизни вместе и был такого отвратительного мнения о нём. Ещё и после ссоры навыдумывал себе про него. Чёрт, почему я стал ценить его так сильно, только когда начал терять?»

***

Следующую неделю русский не отходил от меня ни на шаг. Постоянно выполнял мои прихоти и желания, делал даже больше, всеми силами доказывал, что никогда бы не пошел против меня намеренно. Я верил ему, но страх за свою жизнь полностью менял мое поведение. Я стал более тихим и раздражительным. Возможно, гормоны тоже постарались. Даже ночью, когда все уже спят, альфа был готов сопровождать меня на прогулке. Он сам укутал меня в вещи потеплее, ведь, пусть днём и тепло, ночью достаточно прохладно. Мы молча гуляли по улочке дальней точки нашего района, боясь начать диалог. Этот холод между нами сводит меня с ума, но у меня нет моральных сил что-то менять. Я полностью разбит. Россия поднимает взгляд на небо, где видит рассыпанные яркие звёзды, в центре которых была луна. Такая большая и величественная. — Давай мы пойдем медленнее? — увидев, что я не успеваю за его широкими шагами, предлагает Росс. Я киваю, застегивая плащ полностью. Приобнимаю руку идущего рядом и прижимаюсь к ней, дабы согреться. Мой растерянный взор направлен на землю. — Тебе чего-нибудь хочется? — спросил меня тот, когда мы проходили мимо магазина. Я отрицательно мотаю головой. Я прямо ощущаю, сколько любви и заботы исходит от русского. Только вот моральное состояние заставляет всё отталкивать. — Малыш, луна такая красивая, — глянув на меня, осторожно произносит тот. Я теряюсь и не решаюсь даже поднять взгляд. — Она ведь всё ещё красивая?.. — даже испуганно произносит альфа. Молчу, стараясь проглотить ком в горле. России сразу захотелось взяться за сигарету, чтобы успокоить нервы. Он даже потянулся к карману, но отдернул руку, пересилив себя. Тот пообещал снова попробовать бросить курить, надеясь, что хоть от этого моё состояние улучшится. Росс уже пятый день держится, но стресс каждый раз подталкивает сорваться. Однако на этот раз русский решил окончательно бросит курить ради меня, как бы тяжело это ни было. «Это первый раз, когда он ничего не отвечает на мое «я тебя люблю». Пожалуйста, поверь мне по-настоящему», — паниковал он у себя в голове, но видом старался этого не показывать.

***

И сегодняшний вечер мы проведем вместе. Пусть я и напуган, но рядом с тем, кого люблю, чувствую себя намного спокойнее. В этот раз я попросил Россию исполнить мою небольшую мечту. Он быстро согласился сыграть мне на гитаре и спеть мою любимую песню. Я так давно не слышал его голос, так ещё и поющий на английском языке. Да, акцент будет ужасный, но это даже украшает исполнение конкретно Росса. Того Росса, которым я так дорожу, что, даже боясь угрозы от него, все равно не хочу отпускать. — Жаль, что я так и не научился играть на гитаре, — вздохнул я. Сидя на полу и глядя за грациозными движениями рук, настраивающими гитару, прижимаю к себе колени. — А когда, в сорок втором, ты учил меня парочке аккордов, я был уже влюблен в тебя. Как я был взволнован, когда ты касался моих рук, чтобы поставить их правильно. — Я был влюблен в тебя тем более, — его внимательное лице тронула лёгкая улыбка. — Не отпустил бы тебя, если знал твои настоящие чувства. — Тогда я был ещё на пути к пониманию того, что чувствую, так что точно бы не обрадовался такому. — Как скажешь. Это первый диалог за последние две недели, который содержал хоть немного моих чувств. Альфе дало это надежду, что ещё не всё понятно, отчего ему захотелось подарит мне самую красивую песню. Будь у него выбор, то тот спел бы и нежных чувствах. Но перед ним уже лежит распечатанный текст с аккордами, который стоит исполнить. Интересно, что в последнее время ребенок стал активнее двигаться в моём животе. Даже несколько раз за час, как и все здоровые дети. Россия, узнав эту новость постоянно смотрел на мой живот, надеясь поймать движения малыша. Только вот именно в присутствии Росса тот отказывался двигаться. Это сильно печалило Рашу. Даже сейчас он иногда глядит на мой живот, хотя увидеть первые для него движения сына. А ведь русский до сих пор так и не принял, что станет отцом. Он всегда считал себе ещё юным для серьёзных отношений и тем более семьи, а теперь совсем скоро у него будет сын. Альфа часто думал, как же тот будет выглядеть. Хотел бы он, чтобы тот походил на меня. — Ты выпил лекарства от инфекции? — Россия поднимает голову и устремляет свой взгляд на меня. — Да, — киваю. «Stardust» было названием песни. В оригинале она исполнялась на пианино, но теперь хочу услышать ее на гитаре. Джаз России был не по душе, поэтому играть такое ему трудновато. Но что не сделаешь ради любимого человека? — Sometimes I wonder why I spend. The lonely nights dreaming of a song. The melody haunts my reverie. And I am once again with you, — Росс бубнил себе под нос первые строчки песни и пытался ее наиграть, чтобы подготовиться. Когда всё было готово, русский медленно проводит пальцами по струнам, зажимает первый аккорд, прокашливается и принимает сосредоточенный вид. Пальцы щипают нужные струны, левая рука двигается туда-сюда по грифу, благодаря чему я слышу продолжительное вступление. Глаза альфы бегают от текста на листах, что лежат перед ним, обратно на гитару. В животе появились бабочки, словно сейчас происходит что-то очень волнительное. Наверное, наружу пробиваются мои настоящие чувства. С искренним интересом я наблюдал за ловкими движениями России, а когда наконец услышал первые строки в исполнении сладкозвучного баса с небольшой хрипотцой, то сердце забилось чаще. Голос брал ноты выше, а после ниже, в зависимости от нужного темпа. На душе появляется чувство удовлетворения. Этот божественный голос… Как я его люблю. Мои щеки тут же начинают гореть, а в животе расплываться приятного тепло, когда я слышу его в исполнении песни. Сейчас я чувствую себя, словно вновь в сорок втором и только вчера понял, что влюбился. Моё сердце заставляют колотиться любые действия Росса: будь то игра на гитаре, случайный взгляд на меня или просто починка самолёта. «Though I dream in vain In my heart it will remain My stardust melody The memory of love's refrain» Русский допевает последние строки, тихо протягивая последние ноты и вздыхает, с надеждой смотря на меня. Я же в полном восторге, но выражают его только лёгкая улыбка и нежный взор. Альфа откладывает гитару и устремляет взгляд на вид за окном, впадая в грусть. Он уже не может видеть меня в таком состоянии, пока совесть всё сильнее убивает его. Я опять ухожу в мысли. — Я не чувствую от тебя запах сигарет, — подмечаю я. — Я бросил. — Ты правда сделал это ради меня? — Конечно. Главное, не вернуться. Пока держусь. — Спасибо, — с лёгкой улыбкой проронил я.

***

Россия заходит в свой номер и сразу идёт к телефону, даже не снимая обувь. Он не звонил СССР уже пару недель, что может вызвать подозрения. Поэтому сейчас набирает его номер и ждёт звонка. — Почему ты не брал трубку? — сразу гневным тоном спрашивает его Союз. — Ты звонил мне? — удивлённо отвечает Росс. — Да, вчера, на прошлой неделе. Почему ты не отвечал?! — Меня, скорее всего, не было в номере. — А где же ты был в десять вечера, раз не в номере? Опять у своего пиндоса? — Нет, вчера в магазине был, на прошлой неделе, наверное, прогуливался. — Если бы у меня было время, то я бы вывел тебя на чистую воду, но сейчас мне нужен твой пиндос. Скажи ему, чтобы тот к девяти вечера подходил к зданию ООН. Мне нужно с ним поговорить насчёт войны. — Зачем тебе резко понадобилось с ним поговорить? — Это не твоё собачье дело. Пусть придет, если не хочешь, чтобы я башку ему прострелил. «Он ведь беремен. Как я могу отправить его в таком состоянии к Союзу? Что Аме обо мне подумает?» — мысленно паниковал русский. — А это не может подождать? Месяц или два… Ты же знаешь, что США сейчас нет дома. — Наоборот, я знаю, что он там есть. Поэтому и говорю, дабы он пришел ко мне. «Чёрт, наверное, это из-за меня. Я где-то обмолвился», — корил себя Россия. — Я не могу этого сделать. Он ведь не пойдет, сказав, что это все подозрительно. — Мне все равно, что он будет говорить, но прийти обязан. Если ты не заставишь его, то можешь попрощаться со своим дружком и обрести вновь клеймо предателя. Росс хотел крикнуть, что ему уже плевать на это клеймо, но решил просто бросить трубку, пообещав, что выполнит задание. Он смотрит на часы, где сейчас уже восемь вечера. В панике начиная ходить по комнате, русский пытался придумать, как бы вновь усидеть на двух стульях. В словах «отца» тот слышал злые нотки, которые говорят, что разговор явно не ограничится темой войны. У альфы плохое предчувствие. Очень плохое. Он мог бы не исполнять просьбу, но был слишком напуган.

***

Днём меня снова клонит в сон. Это уже традиция какая-то. Только моя голова коснулась подушки, так я сразу уснул. Сначала я проспал достаточно долго, но проснулся от непонятных мне причин. На часах виднелось семь вечера, однако это меня не остановило продолжить сон. На этот раз дрём мой продлился недолго, ведь на почве стресса меня вновь посетил кошмар. Всё сновидение начиналось с того, что я возвращаюсь домой после работы и не вижу встречающего меня Россию. Положив портфель на тумбочку, я пожимаю плечами и рефлекторно захожу в спальню, чтобы снять с себя деловую одежду, как неожиданно застаю Росса за складыванием своих вещей в чемодан. Моё тело тут же вздрагивает, и я кидаюсь к русскому, испуганно пытаясь выяснить, что происходит. Сначала альфа только косо смотрит на меня, не собираясь давать ответ. Только когда я уже начинаю кричать и проливать первые слезы, тот, закрыв крышку чемодана, наконец коротко выдает: — Я устал, что ты постоянно мне не веришь и даже боишься. Я устал доказывать, что не являюсь тем монстром, коим ты меня выдумал. Я все это время был с тобой, выполнял любые прихоти, всячески пытался доказать, мол, не причастен к этому чёртовому плану! Меня это достало! У наших отношений нет будущего, если ты не можешь отпустить прошлое. А зачем мне эта нервотрёпка? Я сто раз убедил, что люблю тебя, не предам, буду рядом, но ты готов слушать только других, а не меня. Я устал пытаться. Прощай. После этих слов Россия твердым шагом покинул комнату, направляясь к входной двери. Я окаменел от шока и обиды, надеялся, что тот засомневается своем решении и вернётся. Но нет. Дверь громко хлопнула. На этом моменте я распахиваю глаза, просыпаясь. Я не сразу осознал, что все происходило во сне, потому спешно стал искать вещи Росса. Некоторые до сих пор лежали в моей спальне, которые, как только попались мне на глаза, успокоили. Вздохнув, я убираю с лица выступивший холодный пот. Сразу же на ум приходят сказанные русским слова перед тем, как он ушел. В душе появляется печаль, когда я осознаю, что они правдивы. Приобнимаю свои колени и смотрю на другую часть кровати, словно надеясь там увидеть альфу. — Почему все происходит именно так? Как мы докатились до этого? — беру в ладонь кулон, висящий на груди и открываю его, где вижу всё те же слова: «Je suis toujours près». Только ведь у нас всё было в порядке: Россия смог приехать ко мне, мы проводили время вместе. А что теперь? Сначала беременность, потом эта «измена», а сейчас предательство и план. «Я все это время был с тобой, выполнял любые прихоти, всячески пытался доказать, мол, не причастен к этому чёртовому плану!» — вспомнилось мне. — А ты ведь прав, Раш. Ты действительно был рядом, обещал доказать, что любишь. И делал это. «У наших отношений нет будущего, если ты не можешь отпустить прошлое»? Ты прав. Мне стало так легко, когда понял, что ты не собираешься осуждать меня за прошлое, я обещал полностью доверять тебе, но что теперь? Отпускаю кулон и откидываю голову, смотря в потолок. — Что я делаю? — растерянно шепчу я. — Только не бросай меня. Я верю тебе, но мне так страшно. Я не хочу умереть. А, вдруг, правда? Представляю, как происходящее во сне становится реальностью и поджимаю губы. Не хочу так. — Но ведь, если бы ты правда хотел моей смерти, то вряд ли крутился бы так вокруг меня. Не бросил бы курить, ведь для этого нужна большая сила воли. Какая бы тебе была разница, если моя судьба уже решена? Поиздеваться? Вторую неделю? А ему не надоело бы быть с тем, кто ему противен? Прошло столько времени, а никакого нападения на меня так и не было совершено. Зачем Союзу тянуть с этим? — вздыхаю, запутавшись ещё больше, но теперь ещё и боясь потерять любимого человека из-за недоверия. — Надо поговорить и извиниться. Я ведь правда верю ему, да и он всем видом показывает, что переживает. Слышу хлопок входной двери. Поднимаюсь с кровати и выглядываю в коридор. Разве Россия куда-то уходил? — Наверное, это судьба. Я не хочу больше мучить его. Я верю, что он любит меня, — решаюсь я, выходя навстречу пришедшему и уже готовясь завести разговор и извиниться. Подойдя, замечаю, что Росс разбит и испуган. Он игнорирует меня, проходя мимо и начиная метаться из одной комнаты квартиры в другую. Я и сам стал паниковать. — Раш, что происходит? — все же останавливаю суетливого русского. — Малыш, я решил сходить в магазин, пока ты спишь, но по пути встретил Канаду. Ему срочно нужна твоя помощь. — Что с ним стряслось? — испуганно воскликнул я. — Я не знаю, — с паузой перед началом тихо ответил альфа и спрятал глаза. Ему так больно врать, одновременно понимая, что этот разговор с СССР не пройдет бесследно. — Где он сейчас?! — собравшись, серьезно говорю я. — Он попросил прийти в его кабинет в ООН. — Хорошо, — твердо отвечаю я, забыв про все обиды и переживания. Я не могу отвлекаться на другие эмоции, когда моим родным угрожает опасность. Я ухожу в спальню, открываю шкаф, надеваю первое, что нахожу. Россия только смотрел мне вслед и сжимал кулаки. Его сердце бьётся с бешеной скоростью от волнения, руки потеют. Почему ему приходится это делать? Он не хочет меня терять, не хочет подвергать опасности, а приходится. В голове Росса только одна мысль: он должен что-то сделать. Только что? Что можно сделать в такой ситуации? За раздумьями русский даже не заметил, как я уже одетый стоял в прихожей и обувался. Он ищет глазами нужную вещь. — Малыш, надень плащ, пожалуйста, — буквально срывая тот с вешалки, спешил успеть упросить меня альфа. «Так твой живот будет меньше видно», — думал он. — Зачем? Там жарко. У меня нет времени, Раш! — Я только что с улицы. Там похолодало. Надень, прошу, — буквально умолял меня тот. Я, немного успугавшись его реакции только кивнул. Россия спешно надевает одежду на мои плечи и помогает просунуть руки в рукава. — Стой! — неожиданно воскликнул он, сорвавшись с места, а после так же быстро вернувшись. — Я иду с тобой! — серьезно добавляет тот, обуваясь. «Я не могу оставить тебя одного. Я должен знать, что задумал Союз», — повторял себе в голове Росс, пытаясь завязать шнурки на ботинках. Это не получалось сделать так быстро, ведь его руки тряслись и отказывались слушаться. Выходим на улицу. Я пытаюсь идти быстро, но русский просит двигаться медленнее. В ответ он получает только возгласы: «Это срочно!» — после чего замолкает. Он пытался оттягивать момент встречи до последнего, по пути даже предлагая заглянуть в магазин. Меня это только выводило из себя. Я не понимал причину странного поведения партнёра. На улице уже темно. Дороги освещают высокие фонари оранжевым светом. Мы завернули в безлюдный переулок наполовину заброшенного района, состоящий из пятиэтажных зданий с уже выгоревшей от солнца краски. Я часто тут срезаю путь к ООН. На улице действительно стало прохладно, поэтому решение надевать плащ не было бессмысленным. Вокруг тишина и только я и альфа издаем шум ботинками, что наступают на асфальт. С каждым шагом Россию одолевала всё большая паника. Он был готов прямо сейчас схватить меня за руку и насильно повести домой, даже переставая верить в обещания СССР убить меня за это. Его остановило только то, что у меня на территориях находятся советские шпионы, которые давно выяснили про меня нужную информацию и будут готовы следить за дверью моей квартиры сутками, лишь бы исполнить приказ Союза. Я бы доехал до здания ООН и на машине, только вот, выглянув в окно, увидел пробку, тянущуюся от моего дома. Стало понятно, что дойти даже с животом будет быстрее. Пока я был собран и серьёзен, я даже не подозревал, что происходит в голове и душе идущего рядом сейчас, и почему он вечно оглядывается по сторонам. А Росс же уже видит, как мое последнее доверие к нему рушится на его же глазах, когда я пойму, для чего иду в ООН на самом деле. Сейчас русскому остаётся только надеяться, что после произошедшего я хотя бы не буду его ненавидеть. Проходя мимо очередного невысокого красного дома, альфа в который раз вертит головой, опять чувствуя, что на него кто-то смотрит. Он внимательно разглядывает деревья, лавочки и даль, но не находит причины такого предчувствия. Переведя взор на меня, тот лишь грустно улыбается. Но улыбка тут же исчезает с его лица. Неожиданно взгляд России привлёк один из домов. Он находился всего в пару метров от нас. На его крыше, среди вечерней темноты, виднелись две фигуры. Одна из них держала на прицеле винтовку, которая была направлена прямо на нас. С секунды на секунду оружие готовилось выпустить пулю.