VIVA LA VIDA! (Да здравствует жизнь!)

      Испытание с такси пройдено успешно. Супербия буквально запихнул братца и его груз в «передвижное нечто» — это со слов Луксурии, — а вот пристегнуться так и не смог заставить. С чужими пышными одеяниями это не предоставлялось возможным. Луксурии был не по нраву такой тип перемещения, а вечно зыркающий водитель лишь нагонял красок недовольства. Мужчина с явным подозрением рассматривал через зеркало заднего вида паренька средних лет, разодетого в традиционные одежды Японии (немного вульгарные), и спящего на его коленях ребёнка. На братьев они не тянули, на друзей тем более, а не замолкающий пассажир на переднем сидении — Хосок — как будто специально пытался отвлечь внимание от своей компании тривиальными разговорами о погоде и недавней стрельбе в казино. О ней, кстати, уже шумел весь город.       Только вот Луксурии был совсем не интересен весь этот шум, полный слухов. Он, слегка склоняя голову, дабы скрыть за волосами густую черноту глаз, безотрывно наблюдал за пожарищами улиц, переливами зданий и людьми, смеющимися и задорно улыбающимися друг другу. Здесь повсюду свет и он не такой противный, как созданный Ангелом в квадратах покинутой квартиры, а поразительно приятный, притягательный. Падая на открытые руки юноши через стёкла машины, он мягко скользит по коже, создаёт красивые контрасты, нисколечко не обжигая. Шёлк струится под его переливами, а золотые ликорисы поблёскивают, отражаясь на поверхностях салона.       Мир изменился. Он набрался сока и мякоти — созревший плод персика, который вот-вот упадёт и отобьёт себе бок. Или же его нагло сорвут с ветки руки прелестной женщины по имени Ева, что после унизится в глазах божьих. Тут уж как получится, как карты истории в ряд выложатся. Луксурия не желает их тасовать, разучился за долгие годы жизни под землёй. Но, как оказалось, ему и по сей день нравится поверхность, что даже со всеми преобразованиями, новшествами, изменениями осталась плодом персикового дерева — это радует. Люди остаются людьми спустя столетия, но прибавляют зёрен в составе, обрастают более плотной кожурой. Луксурия видит очаровательную оболочку каждой девушки, каждого парня, которые сейчас ныряют в двери заведений с громко стучащей музыкой, он видит, как сильно человечество выросло, но при глубоком вздохе обнаруживает всё те же контрасты радости, любви, удовольствия, печали, одиночества, скоротечности счастья — чувств, дозволенных лишь земным.       В Аду с этим строго. Стражникам выдают лишь жестокость и непоколебимость нравов, дабы умение варить души в котлах не испарялось в жаровнях. Нельзя казать слабину и предаваться людским ощущениям — только не грехам, что, наоборот, должны всему человеческому роду противостоять. Но Луксурия чаще нагло пренебрегал правилами, а потому мог перекинуться с душами грешных парочкой фраз, узнавая, что из-за любви случается отчаянье, а по вине боли рождается кровожадная беспощадность. Демон с трудом проводит линии связей, но слова умерших отчего-то помнит, откровенно считая себя дураком. Дураком, изгнанным из родных стен, угодившим в оковы контракта и крепкие объятия лукавой Гордыни.       Но волнения (такого уж сильного, по крайней мере) Луксурия не чувствует. Это потому что дурак? Ну, наверняка. Его не пугает обновлённая версия реальности, в которую его вытолкали пинками; не расстраивает очередной неоднозначный взгляд водителя, отыскивающего сдачу с крупной купюры Хосока; даже дрожание ресниц тихо спящего мальчика и то страху не нагоняет. (А должно?). Скорее всего, у демона реакция заторможенная, и пока он не осознал всей плачевности ситуации. И пускай — это можно смело в плюсы записать. Лучше Луксурия продолжит оставаться ликом спокойствия, что лишь иногда вздыхает, припоминая, сколько безмятежностей оставил за спиной, за гранитом скал и забавными вскриками душ грешников. Ад неплох своей устроенностью и наполненностью, на самом деле, но уже изрядно поднадоел тиранической конституцией Сатаны. Здесь же — в мире разноцветных огней — всё видится иначе. Свободнее.       И Луксурия опускает из внимания тот факт, что наручники с характерным железным скрежетом повисли на его запястьях, а ключик затаился внутри Тэхёна — безмятежной души, одномоментно потерявшей всё и это «всё» нашедшей вновь.       Такси оставляет подозрительную парочку и ребёнка перед входом в небоскрёб, отражающий своей поверхностью ухоженную за воротами оранжерею. Супербия красочно расписывает, какими трудами он заработал на возможность жить здесь и прогуливаться по мощённым дорожкам садика с цветами, а Луксурия его практически не слушает, будучи увлечённым воспоминаниями о недавней поездке. Шумящие повозки оказались более впечатляющей штукой, чем казались на первый взгляд. Потому демон серьёзно задумывается обзавестись такой, если его пребывание в мире людей затянется.       На входе Супербию сразу же встречает миловидная девушка, она что-то быстро тараторит на современном корейском и кланяется в разные стороны. Тот по-идиотски смеётся и затягивает разговор, пока Луксурия осматривается вокруг, замечая лишь хорошо обставленный коридор, ведущий к одной единственной двери. Вроде бы не шибко просторно, но и не тесно — как надо. А картины в позолоченной оправе, висящие на стенах, и длинные ковровые дорожки придают помещению значимости. Такие комнаты чем-то напоминают дома богачей эпохи Эдо — последнее пристанище демона на земле — и то, что в таком месте живёт Супербия, прибавляет гордости младшему греху. Но это не удивительно — Гордыня любит возносить самого себя, а потому пристраивается лишь в самые ухоженные уголки Вселенной. Такой её создал Сатана.       — Пойдём быстрее, — Хосок толкает брата в плечо, заставляя двинуться в конец коридора, — ты привлекаешь к себе слишком много внимания. Что за наряды вообще? — он нажимает на кнопку и одинокая дверь разъезжается в разные стороны, являя небольшое помещение с зеркалом в пол. Что странно — оба демона в нём отражаются, хотя по сути своей есть субстанции, неопознанные для мира живого. Но Супербия пообвыкший, а потому упускает чужое смятение из вида и набирает комбинацию встроенных в стену комнаты циферок. Створки плавно закрываются, и в груди Луксурии внезапно создаётся щемящее чувство, ощущение заземления — какая-то неприятная дрянь. Баланс, конечно, держать получается, но вот скребущее «не по себе» никак не исчезает. Старший грешок замечает это и усмехается, сразу же вспоминая себя в давние времена. — Это всего лишь лифт, — поясняет он, стуча костяшками руки по горящей панели, — ты привыкнешь, — Луксурия лишь немногословно пожимает плечами, будучи недостаточно уверенным в словах брата.       Спустя несколько секунд раздаётся мелодия, которой мычанием подражает Хосок и, дождавшись открытия лифта, вновь следует по коридору, идентичному ранее. Только здесь окон прибавилось и вид поражает — на облака. Будто бы пара ступеней до Рая осталась. Хосок подходит к двери (опять же единственной на этаже) и вводит пароль, радуясь, что его всё ещё не успели сменить. Демон не ждёт добра от Ангела.       Звучит громкое «добро пожаловать» от Хосока, и Луксурия заходит в обитель старшего, от удивления хлопая глазами. Слишком ново и непонятно для того, кто совсем недавно вернулся из Ада, полного диких бесят. Дом Хосока представляет собой двухэтажный лофт, поделённый на две части — верхний этаж наполнен светлыми тонами, а нижний — тёмными, древесными, будто бы лесными. Просторная гостиная, встроенная кухня, переполненный алкоголем бар, пара закрытых комнат и винтовая лестница наверх — объединяются в схематический чертёж в голове Луксурии, пока Супербия нагружает его терминологией нового мира по типу: «а это плазменный телевизор, пульт от которого я давно потерял» или «макбук я всегда прячу под диваном — и это секрет — иначе Юнги опять скачает на него Библию в pdf-формате, а это ни мне, ни тебе, ни тем более Тэхёну не сдалось».       Примерно на этом моменте Луксурия вспоминает о мальчике, что от мертвеца сейчас отличает лишь дыхание и редкие причмокивания. Тэхён до сих пор спит, как и обещал Ангел, не пробуждаясь даже от разговоров вокруг или доносящегося с кухни шума стаканов — Хосок решил отметить столь радостную встречу. Обнаружив в гостиной диван, и не решившись рыскать по другим комнатам, Луксурия аккуратно кладёт на него мальчика, а тот, ощутив исчезнувшее тепло, жмётся к обитой шениллом спинке. Таким цветок кажется ещё более хрустальным, более ломким — одиноким. Демон склоняет голову набок, с интересом наблюдая, как под задравшейся (опять) футболкой Тэхёна чернят синяки дорожками до самых лопаток. Уже трещины пошли. Не уберегли. И Луксурия прекрасно знает, как он их получил. Одна из возможностей (наказаний) контракта — видеть прошлое обладателя поцелуя демона. Не самая приятная способность, кстати.        — Долго вы, — неожиданно в гостиной возникает Юнги. Он одет в разношенные спортивки и свитер — антигармония — а ещё, как обычно, корчит недовольное личико и стреляет невидимыми молниями из зрачков.       — Это ты виноват, — фыркает Супербия, разливая высокие градусы в два стакана, — если бы ты позволил пройти через комнату света, то мы были бы дома час назад. Противный, — заключает он, облокачиваясь на столешницу, и обольстительно улыбается. Но Ангел не наделяет его обещанным вниманием, предпочитая испепелять взглядом Луксурию. Он один грех еле-еле выносил, а с появлением второго готов в любую минуту взорваться от ползущих в воздухе запахов нижнего мира. Опять кавардак, опять лофт нуждается в генеральной уборке.       — Ты! — Юнги кивает в сторону Луксурии, — не смей таскать своё зловонное кимоно в моём доме, — демон на подобный запрет довольно скалится, дёргая обшитый пояс и частично оголяясь. Юнги (от греха подальше) резко оборачивается, хмуро осматривая булькающий в стаканах виски, — а ты найди ему нормальную одежду, — приказной тон Хосоку не нравится, и тут бы самое время начать ёрничать, щетиниться, но, когда в лицо прилетает страшная фраза, — и ноутбук доставай из-под дивана, — парень торопится к пыльному тайнику, причитая лишь: «он знает, он знает!».       Юнги снова обращает свой взгляд к Луксурии, предпочитая игнорировать его наготу и склизкую — похотливую — улыбочку. Ангел чист, ему не присущи всякие падения в грязные сернистые котлы. Не тот размах крыла и не те блики в отражении. Они с демоном разных полюсов и отличных друг от друга сил, но одинаково могущественных. Повестись на красоту Похоти, конечно, можно и довольно-таки просто, особенно людям, которые падки на всякие сласти. Только Юнги иной иерархии и он непоколебимо спокоен перед бронзовой кожей греха — и это опять же по причине достаточной силы. Ему даже слегка скучно и спать хочется. Сегодня был сложный день, да и молитва на сон грядущий давненько прочитана — остаётся лишь нырнуть в постель.       — Хосок отдаст тебе ноутбук, — Юнги зевает, прикрывая рот рукой, а Луксурия хмурится — он не знает, кто такой Хосок. — Зайдёшь в интернет и ознакомишься с информацией о всех пропущенных тобой земных годах, выучишь корейский и посмотришь парочку бестселлеров. Это твой минимум, чтобы остаться здесь. А его, — он обходит демона и подхватывает Тэхёна на руки, вновь окружая мерзким светом, — я забираю с собой. На второй этаж даже не пытайся сунуться, иначе я убью тебя, — и почему-то в это хорошо верится.       Юнги уходит, упуская из внимания мельтешащего Хосока и его скулёж по поводу отвратительности характера святых. И не поспоришь. На небе всё строго и безо всяких добросердечных улыбок — работа есть работа. Канцелярия божья не позволит дать слабину даже перед самыми драгоценными душами, что всю жизнь посвятили молитвослову и звону колокола церкви. Попавших в Рай не отправляют на заслуженный отдых, им не позволяют оставаться в чертогах Бога чуть дольше недели. В неё входят: регистрация умершего, чтение его деяний мирских, определение продолжительности сроков исцеления и опустошения души — доведения её до нуля, самого начала. Таким образом душу подготавливают к перерождению, дарованию новой жизни, с возложением надежды на непрерывность встреч с Эдемом. Ведь если крохотную субстанцию света не видно веками, а от секретарей Страшного суда приходит известие о направлении бывалой чистоты в адскую тьму, то Ангелы спешат подчистить списки постоянных посетителей и проронить пару слёз в честь отдавшейся грехам душонке. В Раю свой циклический процесс и свои установленные правила поведения. Юнги им частично следует и в мире земном. Запомните это угловатое «частично».       Супербия наконец-то отыскивает более-менее подходящую одежду для Луксурии — тот хоть и числился младшим, но обладал крупным телосложением. Правда, под волнами кимоно это не особо заметно. Он отдаёт брату пару однотонных футболок (пусть сам выбирает) и шорт, прося быстрее скрыть наряды Ада — правда ведь воняет гарью да смертью повсюду, — а сам принимается на пальцах объяснять, как пользоваться ноутбуком и всеми прилагающимися к нему заморочками. Интернетом в первую очередь. Луксурия снисходительно поглядывает на яркий экран гаджета, где Супербия успел открыть около сотни необходимых вкладок, среди которых: «эксплуатация макбука для новых пользователей», «корейский язык с нуля», «дети — цветы жизни» и «как включить стиральную машину, не прибегая к помощи жены». У младшего грешка возникает лишь крупица интереса к такой массе информации, а потому он перебивает чужую словесную эпопею просьбой дать шпильку или заколку — волосы измучили.       — Тебе бы постричься не мешало, — Супербия задумчиво осматривает брата, припоминая, что раньше его волосы были намного короче. Сейчас они чуть длиннее линии плеч, но выглядят достаточно ухоженными для проживающего в мире тотальной антисанитарии. — Можешь взять ленту с кухонного стола. Ей была перевязана коробка с пирожными, но ничего другого предложить не могу.       — Вы… вы питаетесь человеческой едой? — ошарашенно спрашивает Луксурия, округляя тёмные глаза. Потому Хосок открывает ещё одну вкладку в браузере: «покупка цветных линз онлайн».       — Поначалу мы не нуждались в этом, даже могли бессрочно применять дарованные с рождения способности, — усмехается тот, вспоминая далёкие годы, начало жизни на поверхности, — а теперь наши силы без подпитки родных земель угасают, становятся более примитивными, что ли. Приходится есть три, а порой и четыре раза в день, ложиться спать по приходу ночи и уставать от долгой кропотливой работы, — Луксурия такой правде ужасается, уже серьёзно так подумывая вернуться домой. Но слова старшего спешат его успокоить. — Тебе это не грозит ещё лет сто или двести. Тело ребёнка Ада остывает достаточно долго.       — А, кстати, «ребёнок Ада», — шутливо передразнивает его Луксурия, — Ангел назвал тебя «Хосоком». Что бы это могло значить?       — Это моё здешнее имя, — смеётся тот. Супербия уже успел привыкнуть к тому, что никакой он не Супербия, а Чон Хосок — поддельные документы и история, не имеющая зерна правды. — Мы не можем использовать свои настоящие имена из-за их непривычного синтаксиса в нынешнее время. Ты тоже себе новое придумай, ну или найди, — он кивает на горящий экранчик ноутбука, а сам встаёт, потягиваясь. Хосок выдохся за сутки, выгорел эмоциями от встречи с младшим братом и теперь неустанно мечтает упасть в объятия простыней. Остальные проблемы можно и завтра обсудить. А их, кажется, будет немерено. — О, и ещё. Подумай о словах Юнги, — Луксурия хмурится. Слишком часто он это делает в последнее время. Такими темпами на переносице появится стайка морщин. — Не будешь же ты его вечно «Ангелом» называть, — парень задирает голову к потолку-полу второго этажа, намекая на спрятавшееся там создание небес. — И всё-таки хорошенько обмозгуй совершённое сегодня — я об придании душ забвению. Ты убил людей. И в современном мире тебя назовут «убийцей». Загугли потом.       Грех Похоти закатывает глаза, хватая ленту со стола и вплетая её в волосы. Слова старшего не хотят восприниматься серьёзно Луксурией, ведь он загубил бессчётное количество людей, но в ответ не получил никаких наказаний. Что же должно произойти теперь? Из-за чего («кого», если быть более точным) ему придётся лишний раз задуматься? Супербия имеет дико раздражающую привычку говорить загадками, и только сейчас она резко вспоминается и, конечно же, вызывает желание прописать пинок под зад таинственной Гордыне. Мистика явно не её пластинка.       — Это нечисть тебя не осудит, а вот человек, — Хосок делает паузу, слепо смотря вдаль, через длинное панорамное стекло гостиной. — Человек тебя возненавидит.       Ненависть. Её вкус Луксурии не знаком. Прожив столько лет на дне Ада в окружении страдающих душ, он испытывал скудный набор эмоций. То были элементарные скука, презрение к окружению и очень редкий восторг, когда, например, старик Харон неудачливо спотыкался об длинные одеяния или же когда Астерот зазывала обожаемого юношу к сокрытому от посторонних глаз озеру серы. А вот ненависть… Ненависть слишком многоугольна и сложна в понимании. Она содержит в себе наборы чувств и потому страшна для сухого сердца демона. В каком-то смысле губительна.       Хосок уходит, кидая на прощание лишь обнадёживающее «до завтра». Луксурия провожает его чернотой радужки, а услышав хлопок двери, окончательно расслабляется, отдаётся самому себе. Он один на один в схватке с громоздким миром и людьми, что до смешного беспомощны. Все эти калейдоскопы огней, высотки, движущиеся картинки и усовершенствованные повозки на дорогах едва ли заметны с высоты двадцать третьего этажа. Высоко гнездо жителей дальнего берега оказалось, да ещё и отделано дорого-богато. Один книжный шкаф, заваленный всевозможными подарочными изданиями, стоит немерено. А про изысканную технику и мебель Луксурия даже не заикается — выглядит достаточно наворочено и сложно, точно подходит под категорию люкс. Грех проводит по небольшой панели, встроенной в широкий подлокотник дивана, ладонью, и гостиная вмиг озаряется приглушённым светом, который то пробирается в пределы кухни, то волной распространяется над зоной панорамных окон. Зрелище необычное. Для того, кто жил тысячелетия под искусственным солнцем — дважды необычное.       Луксурия приподнимает уголки губ — почти улыбается, почти восторженно — и всё-таки садится в кресло, ставя макбук на колени. Информации в этом маленьком создании рук человеческих головокружительно много. Луксурия начинает со вкладки азов корейского языка, а после переходит к инструкции по использованию чудо-техники, заключая, что всё намного проще, чем кажется. Потому за пару-тройку часов он в совершенстве овладевает языком, знает историю Кореи наизусть, знаком с её нынешними тенденциями и новаторствами. Одновременно с этим он смотрит самую популярную дораму, а также успевает слушать местное радио, запоминая голоса популярных исполнителей — вдруг пригодится. Теперь находящиеся вокруг вещи не кажутся опасными, а машины (те самые шумные повозки) становятся новой «хотелкой», которую Луксурия озвучит Хосоку по наступлению утра.       Учёба — назовём это так — даётся ему легко благодаря демонической силе. Поток информации Луксурии не страшен, сон или еда не представляют особой проблемы, а поразительная живучесть — прямо как у противного таракана — до сих пор пышет внутри. Ничего не меняется кроме обстановки и обстоятельств, из-за которых эта самая обстановка сменилась. Ну, и свободы, конечно, прибавилось. Никаких тебе графиков работы и единственного выходного на неделе. Все мы уже знаем его историю и не станем ворошить незажившие раны Похоти. Жизнь сменила курс, но в шторм не попала. Удивительно пронесло.       А как же убийство людей?       Буквально кража ребёнка?       Получается, не в счёт.       Луксурия не понимает. Он читает, третий раз пробегается по одной и той же строчке уголовного кодекса и не понимает. Почему нельзя красть, убивать, насильстововать и взрывать бомбу в центре города? Что за мораль и откуда она взялась такая всё запрещающая? И что же делать тем, у кого этой «морали» не сыскалось? Луксурия даже дораму на паузу ставит. Века назад проблем с войнами не было, а сейчас их пытаются потушить до начала кровопролития. Люди задумано пропускают самое интересное. Никакого азарта, никакой смелости и уверенности в остроте меча, в скорости пули. А вот о перестрелке в казино так вообще куча статей и все они носят исключительно отрицательный характер. Но нигде не пишут (будто бы специально) как найти мораль, как понять, что нельзя кромсать чужака. Отчего родня умершего плачет на похоронах, а на спасение больной гемофилией девушки открывают фонд для сбора денег? Зачем? Это тоже мораль?       Окончательно запутавшись, Луксурия агрессивно щёлкает мышкой, закрывая ненужные вкладки. Окей, обойдёмся без этого. Примем законы за математическую формулу — константу, что нужно просто зазубрить. Понимать не обязательно. Не всё же нашему греху ощущать себя всемогущим. Всё-таки это не его мир, а значит останутся туманные моменты, уравнения, доступные лишь мозгу человека. Просто бесит одна зудящая в голове мысля: «ты не понял крупицы жизни слабейшего на планете существа». А так ничего страшного не случилось. Ну, правда!       Курсор тормозит на самой дальней вкладке — какой-то сайт с книгой о детях и их правильном воспитании. Опять же с нуля. Луксурия напряжённо вздыхает, начиная читать ёмкое предисловие — сам не знает для чего. И думалось, что сложнее морали ничего уже быть не может, но смеющаяся на иллюстрации девочка с пушистым котёнком в руках походит на константу, которую зазубрить не получится. Так же и с Тэхёном — его придётся читать раз за разом, хлопать глазами в непонимании и долго-муторно биться в попытке понять. Это ведь обязательно, да? Луксурии видится ответ положительным.       И это как-то тошнотворно напрягает. Вот бывает такой тип напряжения, да. Вы его, вероятно, знаете. Когда спазмом сводит пищевод, глотку парализует яд слюны, а руки слегка потряхивает — опять же от сильного напряжения и мыслей, что подвешивают на крючок. Коктейль раздражения и стоградусной тревоги: будто бы не надо это (без конкретики), но ты всё равно делаешь, читаешь, впитываешь, наивно полагаясь на успокаивающее «пригодится». Наверняка когда-нибудь придётся застать «своего ребёнка» (так в книге говорят — ничего личного) с сигаретой в руке или синяком под глазом; если повезёт, то «Ваш мальчик» перешагнёт этап пубертата без вспышек агрессии, а «Ваша девочка» не прекратит доверять матери и прятать от неё записочки-секреты — опять же «наверняка». Потому что Луксурия не понимает всех этих тонкостей, застревает на каких-то фактах о взрослении детского организма, выделенных в отдельную рамочку, и не понимает. У высших демонов всё иначе устроено. Если руку отрезало — она заново отрастёт, сквозная пробоина в груди затянется без единого шрамика. А семёрка великих грехов ещё и бессмертием наделены. Это Вам не скидки в продуктовых магазинах — это бонус от самого Сатаны.       У людей, в частности детей, в частности Ким Тэхёна — всё примитивно. Но как же запутанно, чёрт возьми! Несостыковочка. Сколько не перечитывай пособие, а яснее не становится, сплошные тучи путаницы. Потому Луксурия после третьего столкновения с лицом улыбчивой иллюстрации девочки истерично хлопает крышкой макбука. Ввязался же. Дернули его принципы пойти против отца и связать ниточку судьбы с ребёнком, который вместо правильного, точёного (!) носа юноши на листе бумаги изобразил кривоватую закорючку. Вот это благодарности!       Луксурия, получается, дважды охвачен лавиной трудностей. Первая представляет собой человечество, вторая — маленький мальчик, а вместе получается пиздец полный. Ни того, ни другого за прошедшую ночь грех так и не смог понять. Статью про высокомолекулярные соединения и квантовую физику он одним затвором века осилил, а то, что люди плачут от счастья — ну, это перебор, знаете ли — вызвало полный рассинхрон познания. Луксурия ещё согласен со слезотечением, как следствием страданий и боли. Тут как-то больше логичности получается. А вот мокрые глаза от хороших моментов прошлого в памяти, когда смотришь на фотографии или видеозаписи, не вяжутся в аксиому. Даже если придётся разобрать человеческую душу на атомы и отыскать среди них те, что отвечают за радость и солёность слёз, то грех не сможет выписать формулу их взаимодействия. Это же какая реакция получается? Обмена? Замещения? Ну-ну — всего лишь соединения.       Рассвет окрашивает древесину паркета в алый кровоподтёк, растекается лужицами тепла. И он удивительно схож с каждым рассветом, что Луксурия видел века назад. Хоть светило своей привычности не изменяет, а потому вселяет капельку уверенности. Значит не всё ещё потеряно. Супербия — простите, Хосок — ведь смог жить среди людей, кажется, даже сам слегка очеловечил, а значит и младший грех справится. Если уж внешней идеальности преисполнен (благодаря отцу, конечно же), то и внутреннюю придётся нагонять, вживляться в настигнутые обстоятельства. Это всего лишь смена обстановки — это новая рубашка в гардеробе или стрижка, которую Луксурия сейчас пытается сделать самостоятельно, опираясь на видео с YouTube. Действительно пора бы укоротить волосы и убрать плитку в ванной за собой, иначе один противный Ангел — Юнги (!) — может устроить разбор полётов.       Острые лезвия ножниц состригают длинные пряди, а вместе с ними впитавшиеся пожарища Ада. Это, получается, воспоминания, да? Такие не жалко. В конце концов, у Похоти нет ничего важного, помимо кимоно и звания высшего демона. Он — бедняк, иными словами. Хотя жизнь мирскую начинает в лофте, среди запаха дорогих Дольче и не уступающим им Империал Маджести. Только статуса всё равно не прибавляется. Это в подземельях Луксурия — прославленная родня Дьявола, его кровь и плоть, его ненависть к люду земному и небесному, а здесь, среди толстых стен и шумных дорог, грешок — обыкновенный паренёк, тянущий на максимум двадцать три года, может быть, даже меньше. Он — сущность без стремлений и ожидания завтрака — олицетворение скуки. Но это только пока. Возможно, в один момент бетонные стены непонимания рухнут, а за ними окажется сад лотосов. Никаких ликорисов.       Внезапно, когда Луксурия только-только заканчивает сгребать остатки былой причёски в мусорку, его кто-то легонько дёргает за штанину. Хотя почему же «кто-то»? В этом доме (мире) один такой смельчак отыщется. Тэхён. Он сонно хлопает глазками, и свободной от хватки рукой приглаживает взъерошенные после сна волосы. Последнее выглядит по-взрослому.       — Ангел, — тянет он привычное обращение, — а где мы? — взгляд Тэхёна бегает по большой ванной, натыкается на бьющие в зрачок светлые оттенки и жмурится. В его крохотной квартирке было намного больше сумрака и обветшалости, такой привычной и даже полюбившейся со временем. Свыкшейся, на самом деле.       — Я, кажется, уже говорил тебе, Тэхён, что я не Ангел, — фыркает Луксурия, недовольно складывая руки на груди. Мальчик будто бы не воспринимает всей правды, зорко смотрит за спину греха — до сих пор видит черноту крыльев.       — Но тогда кто ты? — Тэхён хмурится, что-то непродолжительно обдумывая, и следом выдавая, — а мамочка и папочка тоже тут?       Луксурия наклоняет голову, впечатываясь взглядом в проскользнувшее тёмное волнение на личике мальчика. Что-то он читал сегодня про это чувство, и оно явно не входило в список положительных. А ещё в дурацкой книжке с улыбающейся девчонкой на иллюстрации говорилось, что воздействие негативных эмоций плохо сказывается на взрослении ребёнка, формировании его личности. Там, конечно, ещё слово «частое» приставлено в напарники к «воздействию», но грех опускает это замечание, считая необязательным. Он присаживается на корточки, равняясь ростом с Тэхёном, а потому последнему приходится отпустить чужую штанину и слегка отступить назад. Чернота глаз нового знакомого пугает.       — Я самый страшный демон, Тэхён, — без утайки говорит Луксурия, растягивая губы в улыбке наслаждения (пособие по воспитанию на этом моменте идёт нахер). Мальчик округляет глаза, и там скачет животный страх. Дети такой знают? Или только Тэхён? — А твоих родителей я отправил в Ад. Навсегда, — у мальчика трескается чистота зрачка, она наливается тягучим хрусталём. Солёным. А губы трясутся. Вот-вот раздастся громкий плач. Грех внимательно наблюдает за этими изменениями, питается ими, хочет понять, но, вместе с тем, нисколько ни бережёт, режет ещё глубже. — Ты их больше не увидишь.       Тэхён уже не слушает демона, выбегает из ванной комнаты, громко заливаясь слезами. Ступни отбивают растёкшийся по полу рассвет, глаза обливает морями объёмной грусти (боли). Мальчик не оборачивается, смаргивает прозрачную пелену и забивается в уголок, за книжный шкаф, сжимаясь в маленький комочек. У него в груди затаился страх и жгучая тоска, обида на самого себя, на Бога, которому молился каждую ночь, а помощь так и не пришла. Неужели мало того было Всевышнему, неужели настолько занят он был, что не обратил внимание на мольбы крохотного человека, сбившего все колени перед потёртой библией? Тэхён искал укрытия, искал спасения родителям и их грехам — безотказно выполнял любую просьбу мамы и спокойно выносил побои от отца, прилетающие вместо ласки — это просто кара за плохое поведение, это заслуженно, иначе бы Ангелы защитили, правда же? Правда?       Но небо привычно молчало.       Что спасает человека почитающего Бога? Вера — правильный ответ. А вот Тэхёна не спасла. Бросила, получается, на произвол, забрала родителей и краткосрочные объятия матери перед сном, купленную отцом шоколадку на день рождения. Маленький мальчик, только-только вступивший в жизнь, остался один. И ему страшно, ему липко, ему хочется домой, к маме, пускай даже за закрытую дверь и пренебрежительный укор. Сейчас всё лучше кажется, чем обрушившееся одиночество, его явное ощущение комком слёз в глотке. Молиться уже не хочется, мозолить язык в заученных псалмах нет рвения — Вы просто верните мальчика домой, сотрите весь ужас мокрой тряпкой, ополосните порцией прежней улыбчивости.       Луксурия очень быстро находит затаившегося зверька, шмыгающего носом и крепко-крепко обнимающего себя руками. Спрятался. В уголок, чтоб никто не уволок — чтобы правда сердце не жгла. Демон всей трагедии не понимает. Люди мрут, как мухи, совершают круг очищения через золотое озеро Рая и возвращаются на землю, а в более простых случаях просто остаются в котлах Ада, и даже так частично продолжают существовать. Получается, родители мальчугана просто сменили место жительства, обосновались в положенном им месте. А Тэхён сырость развёл. Да и было бы ещё из-за кого! Отступников и еретиков, что издевались над родным ребёнком и даже посмели принести того в жертву. Они-то точно плакать не стали бы.       — Тэхён, — Луксурия окликает мальчика, и тот слегка вздрагивает, глубже забиваясь за тень книжного шкафа. Боится слов и черноты накрывающего крыла. Демон не отступает. Он садится напротив Тэхёна, пронзая саблями бездонных глаз. — Разве родители любили тебя?       Вопрос давит не громкий всхлип. Рот страдальца полон вязкой слюны, и он закашливается, пряча лицо в наклоне. Какие горькие сегодня разговоры.       Тэхёна, конечно, никто не любил, но…       — Их любил я! — протестует. И это важнее.       Когда в городе наступает весна и сливы одеваются в пышные шубы цветов, то всегда хочется как можно быстрее рвануть в ближайший сад и заснять на плёнку сказочное цветение, бесконечно им восторгаться и быть уверенным, что тебе это нравится. А слива знать не знает о каком-то счастливом прохожем, освещающем её лепестки вспышкой. Любить от этого ежегодное цветение меньше не захочется, правда? С людьми так же. Сердце не ведёт переговоров. Оно просто приказывает, мол, люби безответно. А за что можно любить таких отвратительных людей, как старшая часть семьи Ким? Ну, вероятно, есть за что. Иначе бы Тэхён не надрывался в плаче, с печальным «мама» на губах.       Луксурия хмурится, смотрит глазами с чертятами внутри — они вокруг костров танцуют, стучат копытцами об гранит и посмеиваются. Над грехом, очевидно. Слёзы Тэхёна раздражают, создают поганое ощущение в грудине — то самое тошнотворное напряжение. И демон одним порывом подаётся вперёд, окольцовывая мальчика (это не объятия, конечно, нет), и с силой нажимает на расплывшиеся очаги ссадин под футболкой — специально находит самые болезненные места, слушает, как в перепонку ударяет болезненный вскрик, граничащий с истерикой. Луксурия помнит, как заметил их вчера, а благодаря контракту видит причины, по которым Тэхёна частенько избивали, не щадя хрупкого тела.       За яркую улыбку, за сбившуюся молитву, за ласку, за непомерную доброту и поднятый взгляд. За жизнь. Список, не заслуживший даже начала, что уж говорить про конец.       — Твои мама и папа отдали тебя мне, — звучит, словно гром, словно взрыв гранаты во время церковной службы, и Тэхён пытается извернутся от болючих касаний, укусить или расцарапать демона (точно не Ангела).       Но все попытки обрываются, когда Луксурия перехватывает его руки и сжимает в своих ладонях, не крепко, но достаточно, чтобы обезоружить человечка, тем более маленького. Он всё неустанно смотрит на охваченное отчаяньем тело и впитывает, впитывает, уносит под кожу краски чувств, эмоций, кажется, начинает понимать отрывки из описательных статей про людскую натуру непокорную, многогранную. Тэхён же ребёнок совсем, а уже настолько многолетен внутренне, испытывает калейдоскоп страшных ощущений, но успевает отомстить — царапнуть ногтями предплечье Луксурии. Только рана сразу же заживает, в отличие от ран Тэхёна, более глубоких и сквозных. Тут речь, конечно, не о наставленных отцом в порыве гнева синяках, нет. И Вы это, вероятно, поняли.       — Знаешь, почему ты был им не нужен? — шепчет грех, насильно вытаскивая мальчишку из тени на свет, предотвращая любую попытку вернуться, — всё потому что ты хрупкий, ужасно хрупкий, — констатирует он, а Тэхён не слушает, он всё крутит головой в разные стороны и упирается ступнями в паркет, пытаясь остановить ход мерзкого (точно мерзкого) монстра. О, как. А Луксурия эту борьбу не замечает, всё тянет мальчика за собой, а после усаживает на поверхность дивана, держит на месте одним только взглядом. — И Богу ты тоже не нужен, Тэхён. Таких мальчишек в небесной канцелярии полон двор.       После этих слов Тэхён округляет глаза, свои карие глаза, что опаляет свет солнечного диска. Он ещё совсем маленький — это правда — но душевно уже седой старец, совсем не глупый, а понимающий и осознающий, в какое положение попал. С самого начала знающий о своей ненужности. Тэхён — незапланированный ребёнок, а потому не любимый, не выхоженный в окружении ярких красок и ласковых слов. Его даже в садик не отдали, а оставили в пределах дома, защищаясь тем, что обучить всем азам лучше всего сможет лишь мать. По итогу Тэхён умеет лишь вести счёт и примитивно говорить, никаких сложных конструкций. Ну, и молитвы наизусть читает. Конечно же! По мнению папочки, Библия — основа, за которую такой мелкой дряни нужно хвататься и просить Всевышнего в отпущении грехов. Мальчишка же столько проблем учинил родителям! Следовало бы просить прощения тщательней. Это ведь из-за него отцу пришлось выйти на работу, а маме набрать вес и бросить учёбу в институте.       И сейчас, когда напротив Тэхёна стоит незнакомец, назвавшийся демоном, учинивший своими речами столько боли, он не может винить его, не может быть обиженным. Потому что все, кому Тэхён верил, кого любил — бросили, и это истина. Наверняка, он был плохим чтецом, раз даже Бог отказался проливать на него милость. В конце концов, папочка оказался прав.       А Луксурия чернотой радужки опровергает чужие мысли, говорит отрицательное «нет». Его не то чтобы забавляет возникшая ситуация, но увлекает — в хорошем смысле. Горести Тэхёна всё также не ясны, но уже более обоснованы. Убивать его, как и ранее, совсем не хочется, а вот понимать, откликаться на печаль — неожиданно кажется ценным порывом. В какой-то степени доблестным. И Луксурия присаживается перед стеклянным мальчиком на колени, прямо у подножья дивана, а тьма вокруг насыщается, ползёт к своему другу под бок. Крылья, видимые лишь тем, кто имеет печать демона, раскрываются и обволакивают Тэхёна теплом, прячут зарёванное лицо среди мягких перышек. Тот вздрагивает и слегка отстраняется, когда понимает, что свет мира внешнего окончательно пропал под куполом густого воздуха и его миазмов. Это не пугает его, но настораживает и вместе с тем заковывает в кандалы. Он всё смотрит на Луксурию, редко-редко смаргивая слезу — оплакивает самого себя, — а уже знакомые грубостью ладони неожиданно мягко подхватывают слезинки и впитывают под кожу, насыщаясь болью человеческой и немного переживая из-за её проявлений. Контракт заставляет подчиняться и защищать — грех ощущает на себе эти потребности.       — Ты и правда никому не нужен, — повторяет он, рисуя крохотную усмешку на губах. Но сострадательную. Больше никакой агрессии и злости. Назапугивал уже. — Но, если хочешь, ты будешь нужен мне, — продолжает Луксурия с переливами в тёмных глазах.       «Ты будешь нужен мне».       «Если хочешь».       Тэхён не знает, что ответить. Он всё смотрит в лицо демона, на его вмиг протянутую руку — только свою подай и всё будет хорошо. А ты обещаешь? Ты станешь моей новой верой? Просто прошлая куда-то запропастилась, мимолётно исчезла вместе с теми, кто обжигал сильнее огненного пламени. Луксурия кивает, уверенно выступает тем, кому молились, кого просили помочь и простить за каждую оплошность. Только вот Тэхён просил помощи у Бога, а ответ нашёлся у другого — точной противоположности небесам. Он ведь и правда спас. Просто иначе — по-своему — как учили, как требовала тьма.       И Тэхён перестаёт плакать. Он по-взрослому вытирает сырость с щёк и осторожно вкладывает свою крохотную ручку в широкую ладонь. Ладонь нечисти, собравшую внутри себя сотни криков грешников и их горьких взглядов, ладонь, что по щелчку способна вывернуть любого наизнанку.       Но это всё формальности, о которых знать пока Тэхёну рано, а потому Луксурия бережно подхватывает его на руки и улыбаясь, говорит:       — Меня зовут Чон Чонгук.       Мальчик в ответ жмётся к его груди.

***

      Юнги сдерживает злость из последних сил, задерживается хваткой чужих рук на своих плечах. Хосок дышит жаром в затылок и посмеивается, гаденько напоминая агнцу божьему, что теперь он для Тэхёна не номер один. Мальчишка-то без раздумий прыгнул на сторону беспроглядной темноты, выбирая себе в проводники создателя этой самой мглы. И не боится ведь! Кажется, его отчаянье настолько велико, что даже над грехами тень нимба видится. Или же он действительно сильно возненавидел святость всякую и отбросил затею искупаться в золотом озере Рая после смерти. Тэхён ещё ребёнок, но ведёт себя иначе, понимает больше положенного, а вот решения принимает по-детски опрометчиво.       В любом случае, Хосоку такой расклад выгоден. И пускай Юнги сильно злится, выглядывая из-за угла гостиной — подсматривает за разыгравшейся драмой, — но Тэхён и Луксурия просто обязаны были прийти к такому исходу. Этот демон резок и прямолинеен по своей натуре, да и жесток ко всему прочему. Более мягко сообщить ребёнку о потере (убийстве) родителей он бы не смог. Ловкости в этом деле пока не достаёт. Но он всё равно поведал маленькому слушателю страшную историю, и в ней была заключена исключительная правда. Да, болезненная и отвратительная по природе своей; да, подкосившая всё восприятие мира Тэхёна и заставившая его одномоментно отречься от прошлого. Тут ещё, конечно, тьма помогла, легла оболочкой и загасила буйство — выступила седативным. Но, так или иначе, всё привело к тотальному соглашению двух сторон контракта. Тэхёну ещё повезло: Луксурия не выдвинул свои требования, а лишь согласился с обязанностями, уступая спокойствие мальчику. Достаточно благородно для того, кто несколько веков назад из людей души пачками забирал, а порой ещё и на части кромсал.       Неужели контракт настолько сильно меняет демона? Или же здесь другие структуры замешаны?       — Я так больше не могу, — шипит Юнги, специально делая шаг назад и с силой наступая на ногу Хосоку. Тот беззвучно вскрикивает, отталкивая от себя Ангела, и хватается руками за отдавленные пальцы.       Они не должны грубо вмешиваться в отношения связанных узами потусторонних сил, даже заступаться за Тэхёна, когда на всю квартиру был слышен его плач, и-то себе позволить не могли. У них свои правила игры: Юнги — хороший коп, Хосок — плохой, и вообще между ними должна быть вечная вражда и эпичные драки. Но оба «копа» сейчас играют за одну команду, подслушивая чужие разговоры, словно главные стервы культовых сериалов. Юнги метит в главную стерву среди стерв, а потому игнорирует скулёж своего напарника и заходит в гостиную, сразу же скрещивая руки на груди — боевая стойка.       Конечно он недоволен! Столько лет присматривал за Тэхёном, помогал, чем только право божье позволяло, ещё и от Гордыни, постоянно крутящейся рядом, оберегал, а теперь плевок в душу получает. А всё из-за сладких речей Похоти — это её специализация. Ужасно обидно потерять драгоценного мальчика в темноте её крыльев, самолично слышать, как преисполненный верой отрекается, выбирая объятия сына Смерти. Конечно, сложно устоять перед грехом: на то он и грех, на то и человеческий, на то великий. Но разве можно так просто позволять себя затягивать во тьму, нисколько даже не повоевав?! Тэхён мальчик сильный — это абсолютная правда — и ему бы вся суть постоять на своём слове, а не уступать жизнь демону.       Иголка разочарования колет Юнги в плечо, а тёмный взгляд Луксурии метит пронзить сердцевину. Он не в восторге от непрошеных гостей их с Тэхёном беседы, и нисколько не пытается скрыть свою кривоватую гримасу, адресованную Ангелу. Мол, не пялься так — «пялилки» иссохнут. Мальчик на его руках опять дремлет. Истерика искромсала детский организм, вызвала всплеск эмоций, на которые были истрачены все силы, накопленные за продолжительный сон. Помимо выброса адреналина, морально убившего Тэхёна, его усыпила темнота крыльев Луксурии — выступила защитой для обладателя контракта. Юнги не видит все эти сгустки перьев, но нюхом чувствует, носом ведёт от мерзкого запаха. Демон чужое обоняние щадит: ускользает из комнаты, унося Тэхёна в гостевую спальню первого этажа. Снаружи он выглядит достаточно бережно, а вот что внутри у Луксурии — никому знать не дано. Вероятно, даже ему самому.       — Хосок! — негромко зовёт его Юнги, направляясь к барной стойке и забираясь на высокий стул. — Сделай чай. У меня стресс, — он растекается лужицей печали по поверхности стола, собирая щекой крошки пирожных. Ему грустно, очень грустно терять так сильно оберегаемого мальчишку. Тэхён за эти крохотные годы стал для Юнги родным дитём, которого сейчас необходимо отдать на растерзание адскому созданию.       В этом отчётливо ощущается собственная вина. Если бы Юнги удалось вернуться чуть раньше на каких-то десять минут, то мальчик бы не успел угодить в руки греховностей; если бы стрельба не настигла их в казино, то Тэхён бы… Тэхён бы что? Остался один на один с трупами своих родителей? Или же его действительно принесли бы в жертву, но другому демону, не такому принципиальному (добросердечному?), как Луксурия. Остановить еретиков не получилось бы даже Ангелу, он ведь только Тэхёна хранит, на остальных глубоко. Вмешиваться в жизнь людскую ему, как руке Бога, нельзя, только если с умыслами, не перечащими писаниям, а Хосок точно бы не стал заступаться за душу ребёнка. То есть, исход прошлого при любом раскладе вышел бы плачевным?       Получается, Луксурию ещё и благодарить нужно? В случае с его контрактом Тэхён хотя бы жив остался.       — Твой чай, — Хосок специально громко ставит кружку напротив глаз Юнги, и садится рядышком, сверкая усмешкой на губах. Всё видит и всё понимает — подлец.       Он, в отличие от Ангела, спокойно и безревностно относится к Луксурии и его маленькому завоеванию. Сколько же людей они раньше делили между собой, сколько раз засыпали с всё теми же красотками — пользовались добычей равносильно, без драк и оскалов. У этих братьев всё общее было — и мир, и кров, и меч — грехам нет смысла воевать с равными себе, тут нужно как можно теснее и дружественнее жить. По одиночке высшие демоны хороши, но объединившись в вакуум тьмы — хороши, ударившись в бесконечность — непобедимы даже небесами. Это заставляет Юнги слегка нервничать и самую каплю паниковать. Ведь если эта парочка смертных грехов решит устроить бунт, то он его подавить не сможет, чем расстроит жителей Эдема и своего прародителя. И так уже облажаться успел — упустил дитя человеческое, позволил тому примкнуть к стороне погибели.       Юнги мутит от всех мыслей, и он в спешке пьёт чай, обжигая глотку и поселяя в желудке ощущение жара. Равновесие, какое обязано быть громоздким составляющим его натуры, выпадает, западает клавишей разбитого телефона. Пора в ремонт, — думает он, вращая пустую кружку в руках, согревая о керамику ладони. Хосок на это действо — на нескрываемую печаль Ангела — смотрит уже без привычной мерзкой улыбки, а с неким беспокойством, принимая вид серьёзный, подходящий властителю, завоевателю. Он недолго думает и проводит рукой по воздуху, вырисовывая старый иероглиф, понятный лишь ребёнку Ада. В этот же момент пустая кружка наполняется кипятком, а в него летят лепестки тайской орхидеи, окрашивая воду в насыщенный синий оттенок. Ну, и два кубика сахара в придачу также ныряют под пар и лёгкий цветочный аромат. Юнги удивлённо хлопает глазами, наблюдая, как орхидея крутится в сахарном водовороте и постепенно раскрывается.       То любимый сорт чая Ангела, что достать в последнее время стало сложновато. Во-первых, не каждый магазинчик решится завести такое дорогое чудо, а во-вторых, часты подделки, напичканные обычными красителями, после которых не факт, что с кровати встанешь на следующий день. Поэтому сейчас Хосок ощущает себя рыцарем, а Юнги мажет по нему взглядом благодарно, но всё же допуская нотки недовольства. Грех истратил клочок своей энергии демонической, что так успешно копил неделями, шляясь по злосчастным районам и впитывая их отвратительность. Какое-то нерациональное использование получается. Но Хосок отнюдь вновь сияет улыбкой, нисколько не переживая за свою сущность, даже что-то сказать торопится, как вдруг в прихожей раздаётся звонок в дверь.       — Мы ждём гостей? — спрашивает он. Юнги отрицательно мотает головой, хмуря брови. Они не первое столетие живут в мире человеческом, но друзьями так и не смогли обзавестись. Работа не позволяет.       С момента, когда их приставили к Тэхёну, минуло несколько лет, и большую часть этого времени им приходилось быть прозрачными субстанциями, стоявшими по разные стороны плеч мальчика, молча наблюдать и подмешивать в его жизнь собственные карты. Хосок чаще вредил, а Юнги, наоборот, помогал, прятал под одеяла холодными ночами и оберегал от бесят, что вокруг Гордыни любили водить хороводы. Тэхён, конечно, знать не знает о существовании собственного Ангела-хранителя и демона, которые поначалу находились около него чуть ли не сутки напролёт, а после, когда силы стали угасать, сократили «совместное» времяпровождение, даже дни пропускали. Жителям дальнего берега пришлось очеловечиться, снять квартирку и научиться заказывать еду на вынос, дабы хоть как-то пополнять иссушенные источники внутри. Тут надо бы у Бога просить помощи, а Хосоку у Сатаны, да только первый не отвечал на послания, а последний слыл чуть ли не врагом для Супербии, следовательно, и помощи у него просить никто не стал. Вот и живут они так, перебиваясь покупной едой и источниками личного пополнения энергии: для Юнги это полные божественной силы места, а Хосоку достаточно по городу пройтись. Его грех нынче популярен.       — Это ко мне, — в идиллию врезается Луксурия, довольно несущийся к дверям и настежь их открывающий. Ведёт себя так, словно минутами ранее не был чернее грозовых туч, опаснее укуса сотни гадюк. На пороге квартиры стоит курьер. Обычный такой паренёк, вероятно, подрабатывающий студентик, но это сейчас совсем не важно. Внимание стоит обратить на кучу коробок и сумок, которые он еле-еле в своих руках держит, да ещё и разговаривать мило успевает — загляденье-работник. Что-то типа «спасибо за покупку» и «будем ждать Ваших отзывов, Господин Чон».       А Господин Чон кивает китайским болванчиком и хлопает дверью, возвращаясь в гостиную и сваливая всё доставленное на диван. Юнги оставляет чай стынуть, а сам подходит к Луксурии, облокачивается на кожаную спинку дивана, и внимательно рассматривает вытаскиваемые из пакетов вещи. Их тут уйма — гардероб на все четыре сезона. Ну и по мелочи всякое — резиночки для волос, да наборы линз. Ещё Юнги замечает, что у демона длина волос поубавилась, оголила остроту скул и россыпь родинок на шее. Вместе с прядями исчезла часть зловоний Ада, что не может не радовать. Это пойдёт на пользу всему живому в округе, а маленький бонсай в коридоре вновь зазеленеет, прекращая питаться воздушными миазмами подземелий.       — Хосок, а ты куда вчера бумажник положил? — спрашивает Юнги, и без того зная, что добрая его часть ушла на шмотки Луксурии. Но лишний раз поддеть больно уж хочется. Хосок нависает над братом, молчит, грустно рассматривая блестящие под светом диодов потолка новенькие берцы.       Всё общее, да? И мир, и кров, и меч. И деньги, получается.       — Не смотри так, — улыбается Луксурия и достаёт из кармана штанов карточку старшего, победно вручая ему. Там по-прежнему полно нулей. — Это не сильно ударило по твоим накоплениям. О, и кстати, — он вновь шарит по карманам, выуживает оттуда фишку в сто долларов и перекатывая её между пальцами, напускает тьму глазами — полон гнилого задора. А фишка-то игровая. Такие вчера в казино были. — Не хотите ли мне рассказать, откуда столь хороший заработок?       Юнги хмуро смотрит на Хосока — разочарованно. И молча уходит пить чай, оставляя дело с объяснениями на него. В конце концов, он всё ещё расстроен и ему хочется вновь завалиться в постель. Дел ведь больше нет: Тэхён всегда под боком, а денег…       А денег должно хватить ещё на полгода.

Часть третья: Чон Чонгук.